Побег

* Ростичка

Нет ничего лучше, чем жить без тревог.
Без обязательств и долгов.
Без забот и опасений.

Это Ростик знал всегда.
Это было в нём заложено с малолетства.
Он много думал об этом, он старался для этого.

Но всегда есть, таится это «но» в глубине, где-то за пределами всего.
Сомнение.

Память пережитых событий. Какое-то придуманное, хрустальное царство внутри, рушащееся, рассыпающееся на глазах.

— Ростичка, ты ещё не спишь?

Это голос матери за дверью.

— Сплю, — грубо ответил сын.

Ростик, полежав ещё немного, потянулся и включил ВЭФ, нашёл «Голос Америки», стал вслушиваться в шумы. Сегодня приём был наиболее паршивый.
Забивали, гоняя волну как по ветру, с шипением и треском. Мысль далекого вещателя систематически терялась.

Выключив приёмник, открыл окно, прикурил сигарету.
Денег не было целую неделю, работу он бросил, матери ничего не сказал.
В отчаянии на последние гроши купил ужасный «Памир», или, как его пренебрежительно величали, «Нищий в горах». Горло страшно продирало. От вкуса дыма тошнило.
Пепел сбивал в пустую пачку из-под «Космоса» — остатки былой роскоши.


Отслужив два года в Германии, он вернулся в свой город, который трудно было назвать таким громким названием.

Четыре пятиэтажки с раздолбанным асфальтом на главной улице в центре и огромнейший частный сектор со всеми прелестями провинциальной жизни. С петушиным криком по утрам, хрюканьем из сараев, блеяньем, мычанием, лаем дворовых псов, курами и индюками, неспешно ходящими вдоль заборов.

После Германии вся эта деревенская прелесть разрывала душу.

Несколько раз устраивался на работу, но долго не выдерживал. Нет, не тягот. Невыносимо было убожество, примитивное отношение ко всему, какая-то кошмарная запущенность. Собрания коллективов, где докладчик полудремал, читая совершенно бессмысленный текст, где вода на трибуне в старомодном графине с замутнённым стеклом не менялась годами. Где сонные, безразличные люди слушали, но не понимали сути навязываемых им трудовых обязательств. Где всё было нудно, вяло, однообразно и безжизненно.

Придя на танцы в парк, Ростик обнаруживал звериные повадки и суровые нравы молодой тусовки. Там было позволено лузгать семечки повсеместно, плеваться ими, курить и разговаривать, не вынимая папиросу изо рта, пить дешёвое вино из одной бутылки, передавая её по кругу. Было принято приходить в парк в соломенных шляпах и танцевать в них же, гопая и гэпая в такт доморощенному местному ВИА при Доме культуры железнодорожников. Улюлюкать при появлении красиво одетых, по их мнению, девчонок.
Где бессмысленные драки сопровождались последующими обильными братаниями.

Всё это, вся эта мучительная жизнь была Ростику категорически неприемлема.


В этот городок его, ещё маленького, привезла мама из Ленинграда после развода с отцом, которого он помнил довольно смутно.
Он помнил и Ленинград, но только в какой-то туманной дымке.

Мать — учительница в местном ПТУ.
Сам Ростик учился прескверно, подражая основной, оторванной, но почитаемой школьной касте.

Закончив школу, бил баклуши целый год. Даже пытался пристраститься к спиртному — не пошло.

Связался с местной шантрапой, бывшими одноклассниками. Хулиганили по-мелкому.
Сдуру обворовали ларёк. Ростика от ответственности пронесло.

Потом два года армии, демобилизация, ожидание перемен, первая серьёзная влюблённость. Она была из трудовой семьи, но пила. Чёртова алкоголичка! Ростик долго с ней мучился, но бросил.

Теперь его снедало отчаяние и страх. Первоначальную апатию заменило беспокойство.

Беспокойство за всё.

Мать, маленькая подвижная женщина, была чудовищно несчастна и одинока. Она много читала.
Редко плакала. Обожала своего Ростичку. Сколько себя помнил, мечтала вернуться в Ленинград, куда когда-то приехала на учёбу из Воронежской области. Но так как едва сводила концы с концами, о переезде не могло идти и речи. Ростика это угнетало, но и бесило одновременно.
Мать никогда не выполняла задуманного.

— Ростичка, — снова голос матери, — ложись, пожалуйста, сынок. Поздно. Выключи лампу, не забудь.

— Ладно, ма, иди уже сама ложись.


Нет ничего лучше, чем жить без тревог.
Но как?!


* Виктор Сергеевич

Виктор Сергеевич появился в жизни Ростика внезапно и, как потом оказалось, не случайно.

Он стал жить с тётей Соней, их соседкой по дому.

Кухня у них была общая.

Ростик утром сидел за столом и завтракал яичницей.
Стремительно вошёл незнакомый пожилой мужчина в белой майке и спортивных штанах и громогласно представился:

— Виктор Сергеевич. А вы, по-видимому, Ростислав. Наслышан. Очень приятно. Теперь будем соседями.

Ростик привстал и пожал ему руку.

— А вот это непорядок, — сквозь зубы процедил он и молниеносно сорвал крышки с двух бутылок кефира, стоящих на столе.
Засунув смятые крышки в карман, он таинственно заявил:

— Это наводки для самолётов. Вражеских, естественно, — сказал он и так же внезапно вышел.


Виктор Сергеевич был, как он самодовольно потом сообщил, сотрудником КГБ.

— Что значит был? — дополнил он самого себя. — Есть! В отставке, правда. Бывших агентов в спецслужбах не бывает!

Потом они стали засиживаться с Ростиком на кухне или во дворе. Подолгу разговаривали обо всём на свете.
Ростик оживился. Наконец-то он нашёл родственную душу.

Обсуждали советский строй, все его недостатки и преимущества. Сходились на том, что Советам рано или поздно будет конец.

Виктор Сергеевич жаловался на то, что секретные службы до сих пор преследуют его за чрезмерную информированность о государственной тайне, поэтому он предпринимает особую осторожность в вопросах своей личной безопасности.

Про тётю Соню (Софью Львовну) он говорил не стесняясь так же плохо, как и о коварных спецслужбах мира.

— Представьте, Ростислав, эта старая женщина заставляет меня лизать и покусывать ей соски! Она заставляет меня делать даже большее! Такое, молодой человек, что мне, право, стыдно это произносить.


К зиме два соседа сдружились так крепко, что позволяли себе засиживаться до утра.
Единственное, такие посиделки сопровождались особыми церемониями, как говорил агент, для сохранения безопасности объекта. Виктор Сергеевич обматывал металлические ручки на дверях и окнах мягким войлоком, уверяя, что такие меры не позволят службам их прослушивать.

— А я слушаю «Голос Америки», — гордо признался как-то Ростик.

— А я, дорогой Ростислав, являюсь двойным агентом ЦРУ и Моссад, — с придыханием сообщил Виктор Сергеевич и, приложив палец к губам, показал на перемотанные ручки, мол, всё равно не услышат, коварно подмигнув.

Где-то глубоко у Ростички поначалу, конечно, закрадывались сомнения по поводу Виктора Сергеевича, но его уверенное, грациозное поведение и особенно твёрдое произношение развеивали эти сомнения.

Последним, самым весомым аргументом явилось седьмое ноября — выход на кухню Виктора Сергеевича в мундире при погонах майора и с медалями.
Ростик был потрясён, а особенно цветом самого мундира и символикой на лацканах. В армейской жизни он ничего подобного не встречал.

Что за чудная, тайная форма, напоминающая железнодорожную?!

Почувствовав это, Виктор Сергеевич вальяжно сообщил:

— Пятый отдел! Особое спецподразделение, законспирированный китель, дорогой Ростислав.


Бежать решили через границу летом на резиновой лодке в Турцию.

— А там, — как уверял Виктор Сергеевич, — через всю Европу-матушку прямиком в Лондон.

— Там меня ждут, — уверенно говорил он. — Не беспокойтесь, Ростислав.

Поначалу Ростик решил, что на этом всё и закончится, но в апреле Виктор Сергеевич достал резиновую лодку с насосом и показал её сообщнику. Она была в сдутом виде и лежала припрятанная в сарае.

— С вас, Ростислав, рюкзак и фляга для воды. Вёсла мне послезавтра принесут. Я дал залог с пенсии.


Матери Ростик объявил, что уезжает к армейскому другу.

Виктор Сергеевич пафосно наговорил тёте Соне, что ему необходимо посетить могилы родителей в Крыму.

— Не сомневайтесь, дорогой Ростислав, проскочим границу за милую душу. Я-то знаю все лазейки по береговой линии. До нейтральных вод доплывём с комфортом. А там-м-м... новая жизнь! Свобода! Джинсы! Девочки!.. — мечтательно нараспев произнёс он.

По плану главного агента уезжали в разные дни. Встреча в Симферополе на вокзале.

— В час «Икс»! — торжественно сообщил Виктор Сергеевич.

Ростик украл у матери сто десять рублей и уехал двумя днями позже.


* Государственная граница

Лодку надули ещё с вечера на пустынном берегу.

Поплыли, как стемнело. Оказалось, что Ростик — никудышный гребец, учиться приходилось на ходу. Виктор Сергеевич сидел на корме и торжествовал.
Лодка слегка протекала, что несколько беспокоило Ростика.

Медленно, но верно отдалялись от берега.

Фонарик зажигать категорически запретил Виктор Сергеевич.
Вокруг стояла кромешная темнота. Потом из-за туч появилась луна, и беглецы поплыли прямо на неё, это был своеобразный ориентир.

Тревога в сердце Ростика то нарастала, то убывала.

Но всё же это было прекрасно — бежать!


Ещё через два часа их осветил страшный прожектор с пограничного катера.

Воды в лодке было уже по щиколотку.

Катер громко и мерзко взвыл.

С его борта послышался окрик. Потом — всплеск опускаемой на воду шлюпки.
Прожектор слепил беглецов, не давая никаких возможностей для действий.

Виктор Сергеевич неожиданно громко запел Интернационал, чем окончательно смутил перепуганного Ростика.

Когда их, сняв в шлюпку, подняли на борт, то сначала несколько раз ударили и обшарили карманы.

Ростик заметил среди матросов улыбающиеся лица.
Кому-то светил отпуск.

Совсем спустившую лодку тоже подняли на борт.

Виктору Сергеевичу выбили зуб.


На причале их ждал армейский «Бобик».

Связанных, разутых, в мокрых носках беглецов затолкали, положив в багажник. С ними сели на сиденья два бойца.
Впереди — офицер и водитель.

Машина тронулась по извилистой горной дороге.

Пахло мокрой одеждой и ботинками матросов.

Ростик понял, что мать он больше не увидит никогда.

«Нет ничего лучше, чем жить без тревог», — думал он, уткнувшись в присмиревшего сотрудника КГБ.

Слёзы застилали глаза. Перед внутренним взором Ростика торжественно всплывали туманные стены далёкого Ленинграда и он сам, маленький мальчик, идущий с родителями куда-то в глубину этого таинственного города.