Тиан и Элана. Тихвинская икона Божией Матери

Они проснулись в стоге прошлогоднего сена,  зарывшись в сухую прошлогоднюю траву.

— Слава богу, ты цел! — воскликнула Элана, с облегчением глядя на Тиана. — Я так за тебя волновалась. Что же вчера произошло?

— Деревню подожгли, — глухо ответил Тиан, озираясь по сторонам. — Я наглотался дыма и потерял сознание, дальше — провал. Странно, но я вижу дома...

— А я уснула в темнице, и с тех пор — как отрезало, — добавила Лена.

Лена встала и начала ощупывать пространство руками. Слезла со стога, сходила проверить линии.  Вернувшись, сообщила Тиану:
— Линий нет.

В этот момент к ним подошел человек в черном монашеском облачении.

— Ты ведь погиб, когда деревня горела, — опешил Тиан. — Какой сейчас год?

— 1383-й от Рождества Христова, — ответил незнакомец. — Я вас не знаю, но закон гостеприимства превыше всего. Прошу в дом.

Внутри хозяин усадил путников за стол и принялся хлопотать с угощением. Тиан взял со стола какой-то предмет и удивленно спросил:
— Это яйцо? Оно что, деревянное?

— Верно, из дерева, — кивнул монах. — Купил в Новгороде у мастера, чьи руки и ум творят чудеса. Он придумал особый станок для резьбы. В этом яйце есть какая-то магия и частица русской души — глядя на него, невольно задумываешься о важном. Угощайтесь, а я покажу вам фокус.

Монах ловко разделил деревянное яйцо на две половинки, а внутри обнаружилось еще одно, поменьше. Он повторил действие — и из второго яйца появилось третье.

Тиан замер, выронив кусок хлеба из рук.

— Это же настоящее чудо! — воскликнул он. — Да ведь это же ключ к пониманию всего мироздания! Так просто, ясно и доступно. Что же это за удивительный народ, который вырастает  на таких игрушках?

Тиан сидел, не сводя глаз с деревянных половинок, разложенных на грубом столе. Его пальцы, привыкшие к перу и свитку, дрожали. В его греческом мире всё было подчинено строгой геометрии, логике и спорам о первоосновах, но здесь, в полумраке русской избы, он увидел нечто, что перевернуло его представление о бытии.

— Это не просто игрушка, — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Николаю. — Это фрактал. Это бесконечность, заключенная в ладонь. У нас говорят: «Всё есть число». Но здесь… здесь всё есть повторение, отражение великого в малом.

Элана, всё ещё не до конца оправившаяся от шока после пробуждения в сене, осторожно коснулась пальцем самой маленькой, крошечной фигурки, которая едва помещалась на ногте.

— Николай, — тихо спросила она, — почему ты сказал, что это «полезно для раздумий»? Что в этом такого, что заставляет сердце биться иначе?

Монах, чье лицо в тени капюшона казалось высеченным из того же дерева, что и яйцо, усмехнулся. Он налил гостям травяного отвара, пахнущего чабрецом и дымом.

— В Новгороде мастер говорил, что человек подобен этому яйцу, — негромко произнес Николай. — Снаружи мы — оболочка, грубая кора. Но внутри каждого из нас — ещё одна жизнь, ещё одна душа, и так до самой сердцевины, до той искры, что от Бога. Если ты поймешь, что ты не один, а целая череда миров, вложенных друг в друга, ты перестанешь бояться смерти. Деревню сожгли? Да. Но разве сгорело то, что внутри?

Тиан поднял глаза на монаха. В его голове крутились обрывки воспоминаний: дым, крики, холод темницы, а потом — странный провал в небытие.

— Ты сказал, что сейчас 1383 год, — произнес Тиан. — Но мы… мы помним другое. Мы помним, как небо раскололось, как линии, что держали наш мир, лопнули, как перетянутые струны.  Мы умерли. Но если мы здесь, значит, мы прошли сквозь это яйцо? Мы оказались в той самой сердцевине?

Николай молча кивнул и пододвинул к ним хлеб.

— Ешьте. Путь был долгим, даже если вы его не помните. А линии… линии — это лишь границы, которые люди рисуют на песке, чтобы чувствовать себя хозяевами. Но когда приходит огонь, песок плавится, и линии исчезают. Остается только то, что внутри.

Элана взяла в руки самую большую оболочку и начала собирать «яйцо» обратно. Каждая деталь входила в другую с мягким, почти музыкальным щелчком.

— Это не магия, — сказала она, глядя на свои руки. — Это порядок. Даже когда мир вокруг горит, порядок остается.

Тиан смотрел на деревянное яйцо, и ему вдруг показалось, что вся его прошлая жизнь в Греции, все его изыскания были лишь попыткой описать то, что этот русский монах держал в руках как простую забаву. Он понял: они не просто выжили. Они перешли на другой уровень бытия, где время — это не прямая линия, а вложенные друг в друга сферы.
Остались незаконченные дела, и мы решили закончить их.
— Может, на озёрко? — спросила Лена.
Приплыли в деревню, а там всё поменялось! На месте поля теперь крутые ладьи — прямо как шведские шнеки. Тиан сказал, что это теперь "ладейное поле". Добрались до берега, натаскали сухостоя и разожгли костер. Вокруг тишина, все разошлись, но ночи сейчас светлые, так что красота. Немного прохладно, но у огня — самое то.

Тиан сидел на сваленной сосне и задремал. Видит сон.

В глубокой шахте, под землей, спираль в бескрайность упиралась. Блик света приходил порой, и снова тьмой всё накрывалось. Через огромные века здесь было всё, как и тогда — тогда, когда из-за напасти Бог Посейдон лишился власти, оставив Тавра молодого стеречь секреты от чужого. И так на протяжении лет Тот выполнял отца завет. Семейство Тавра разрасталось и вглубь всё больше забиралось; росли спокойно в темноте, не беспокоясь о судьбе. Росли, росли и умирали. Один лишь жил средь них в печали, зачатый богом-молодцом — Тавр, ставший для семьи отцом. Секреты, что ему достались, и искра божья от отца бессмертьем в теле отозвались, лишь заменял себе сердца. И в помыслах своих и планах он знал: всё суета сует, что предназначено в арканах, про то споёт ещё поэт. Всё было в жизни, и не ново происходящее вокруг. Правдиво, истинно лишь слово, оно для человека — друг.

Однажды — это было ночью — видение пришло во сне, и видит Тавр уже воочию отца своего на огне:
— Да, да, мой сын, отца ты видишь, явился слабо я к тебе. Надеюсь, ты меня не выдашь, ведь, сын, теперь я в Ка-Ба-ле. Попали с братом мы в интригу, сплели её завистники дворца и сразу записали в Книгу, не дав увидеть нам отца. Энергию-сестру пришлось расплавить, брат память и сознание потерял, пришлось для жизни в молнию заплавить, чтоб шаром он бессмысленно летал. Надежда, правда, есть на то, что шар на центрифуге, в магнитно облачась пальто, ещё споет нам фуги. А я могу лишь привидением или ободранным сомнением, когда без спроса влезу в мозг, где до меня был в мыслях лоск. Вот так едино существо: на сущности враги нас разложили, и хорошо, что до того мы эти крохи сохранили. Со мной ты можешь говорить и речь мою в ответ услышать, прошу лишь только не спешить, ты можешь с мозга меня выжать.

— Отец мой, я хранил твой клад, твои глубокие познанья. Сначала знал, что враг твой — брат, потом ждал просто наказанья. Ты знаешь, что я человек и смерти тень уж тут стояла, но долог оказался век, и истина за нею встала. За все прошедшие года я понял: истина одна, но путь, чтоб до неё дойти, из множеств надо нам найти. И даже истина не в боге — быть может, на любом пороге, лишь в дверь спокойно ты войди и на хозяев посмотри. Семья! Где муж, жена, родители и дети, и каждый — это свое «я», и все за всех в ответе. Любовь сближает их и корни, и пусть на небе гороскоп, ты хоть за сто веревок дерни — их дом, как на войне окоп.

Что надо больше? Ничего! Интриги, приключения, вражда, богатство, войны — ерунда, одна лишь это суета!

Мой сын, я долго тебя слушал, согласен только лишь  в одном: народ, что был тебе послушен, себе построил большой дом. Мне нравится страны уклад и быт, образование. Я вижу: старый  сыт  и    млад  и честно  наказание. Да, многое мне здесь по нраву, и жалко веру разрушать, но правду — горькую отраву — ты всё же должен, сын, узнать.

Там, на поверхности Земли, бушуют страсти и события; без них бы люди не смогли творить и совершать открытия. И происходит это оттого, что Бог руководит «Духовной сферой», но отражением сего — души людей, пропитанных изменой. Грехи, болезни и пороки, обман и ложь, царей война, всё, что ругали все пророки, — от этого душа жива. Лишь только при вращении чакр мы получаем с неба знак, и Бог при этом не пустышку — уже в тебе он зрит сынишку.

Твоей же  граждане страны, как в спящем городе иль замке, по виду все они странны, как пчёлы при царице-мамке. Там, на Земле, магнитная волна по струнам каждого бьет больно; душа твоих людей пуста, и потому живёшь ты вольно, что в каждом доме пирамидка даёт и свет вам, и тепло. К обеду, ужину — «калитка», и суп, и каша, молоко. Живёте вы на всём готовом, и потому не надо вам и думать-то о чем-то новом и жизнь делить напополам. Всё это хорошо, не спорю, не нужно только это Богу!

— Людей там, на Земле, я захотел исправить, хлеба им дать, здоровье их поправить. И страсти, непонятные — откуда, направить в русло и дать людям чудо. И жизнь другую показать — о ней же можно рассказать? И что не Бог наш избавитель, сам человек над всем велитель.

— Здесь, в Лабиринте, ты герой, сидишь под самою горой, и здесь же, на Тибете, не ты за всё в ответе. А выйдешь только — в тот же миг тебя захватит проводник, и все твои натуры тут станут все как дуры. Мой Сфинкс всегда была «ладья», сейчас же — белая «тура». Где остальная ребятня? Забыли все они меня! Попали под влияние, во сне их ожидания. Но даже если мы представим: пройдешь ты через все посты, слуг Божьих в дураках оставишь — о чем расскажешь людям ты? Какому разуму научишь? Какое чудо ты им дашь? Какую скатерть-самобранку? Или летающую тачанку? А может, просто самолет, сапог там, может, скороход? Все эти чудеса, поверь, как только выйдешь ты за дверь, вмиг потеряют свою власть — не ихняя сегодня масть. Вот только пирамидка… да это тоже зыбко. Помимо ноосферы, там власть магнитосферы. На всё живое на Земле Луна и Солнце тянут жребий,  и даже   кто  сидит  в  Кремле,  прошёл проверку этих леди. Тебе б самому научиться, тебе б самому бы узнать: ведь может в жизни так случиться — пойдёшь ты по Земле гулять.

Послушай правило второе, оно же самое простое: дорога к разуму ведёт чрез разные селения. В селениях интуиция живёт и опыт в поколениях. Но если сверху карту посмотреть, то сёла занимают треть, а все бескрайние поля — так это геометрия одна. Путь же укажет Колобок — он с пряжи смотанный клубок. И все его стоянки — дань Логике-Смутьянке. Она и геометрию подправит, и в дальнюю столицу переправит. Сама столица — это тайна, и сила там необычайна, но это рано тебе знать; закон же запиши в тетрадь.

Тяжёлый свиток исписав и много нового познав, Тавр завершил учения, теперь ждал назначения.


Тут ребятня у Люцифера внезапно в кучку собралась: Сфион и Спин, Спиоша, Сфиашдва еле добралась. И черти, и драконы, и эльфы, даже гномы собрались отовсюду, дав весточку друг другу. И вдруг, как катастрофа, чрез дверь вломился кто-то — привиделась Голгофа, и страшно от чего-то. Стоявшие на страже не зазвонили даже, и мимо них проплыло, светясь огнём, Светило. И дальше напрямую шар — в залу гостевую. Но, выскочив вперёд, Спион и осмотрев со всех сторон, узнал вдруг в этом шаре (непрошенном хазаре) родного дядю Тавра и просто бакалавра.

— Пришёл я с неприятной вестью, — так сразу шар заговорил, — вас огорошить хочу местью, которою Архангел Гавриил заболевает странно. И он же испросил у Бога (будет важно): искоренить под корень род двух братьев, что отважно идут, идут, идут вперёд, даруя людям знаний силу и обучая весь народ, как быстро не попасть в могилу. Но «братьев», видно, уже съели, теперь осталось, Тавр, тебя; им не понятны твои цели, им нужно уважать себя. Себя, которые заелись; себя, которые меня послали погубить тебя. Завод уже мой на исходе, осталось мне недолго жить.


Хотят тебя Мессией, вроде, в страну еврейску снарядить. Им надо только, чтоб ты вышел — не могут здесь тебя достать. И где  не будешь ты, под крышей,    там,  на    Кресте,   тебя    распять.  Но это, Тавр, ловушка, и ты в нёе не угоди: пришла за мной с косой старушка.

— Я умираю… Погоди.

И шар замолк. И, отлетев налево, завис. Потом несмело поднялся, помчался по проулкам и исчез…

Стоял, как оглушенный событием, пораженный Царь, идеолог, тайный Жрец, подземной той страны Отец. И зрело в нем решение: забыть свое сомнение, отважиться на подвиг для людей. С отвагой и любовью, и телом всем, и Кровью дать людям истины венец!