Держись за меня

Холодный апрель боялся желтых стен. Тротуары просохли быстро, а желтизна старинных ростовских зданий будто бросала нас в июль, такой же просохший и желтый.
И мы дурачились, потому что было хорошо.

Компанией друзей мы «нападали» на случайных прохожих с нелепыми неожиданностями.
Мне достался испуганный парень с большой добавкой к двадцати пяти, уже отяжелевшей залысинами, усталой теменью под глазами и двумя сердитыми морщинами между бровей. Он шел быстро, торопливо уступая прохожим и обходя их, смотрел низко, под ноги, и едва заметно бубнил что-то своему невидимому спорщику.
Все случилось неожиданно и почти без моей воли.
Я шагнул навстречу и протянул ему руку для приветствия, чтобы ввести его в заблуждение и «поугарать» с парнями над его реакцией.
Раздутый черный пакет, который он держал за горло, как мешок, мой прохожий перебросил в левую руку и неуверенно протянул правую мне. По инерции шагнул еще, мимо меня, остановился немного дальше, чем нужно было для приветствия: торопился.
Мы встряхнули рукопожатием.
– Здорова, – сказал прохожий с тревогой удивления и внимательно всмотрелся в мое лицо, глядя снизу вверх и пытаясь уловить степень угрозы, исходящей от меня. – Я тебя не узнаю, если честно.
Я должен был выдать что-нибудь дерзкое, нелепое, чтобы он напугался или разозлился. Но я не смог: паренек был похож на тощую собачонку без ошейника, которые вечно снуют вокруг пригородного вокзала, и которых никто не замечает. Как и они всех, кроме себе подобных.
– А мы с тобой не знакомы, дружище, – усмехнулся я и крепче сдавил его руку, чтобы показать свою силу.
Он отступил на полшага, сцепка наших рук натянулась, но я не разжал властного рукопожатия.
– А чего ты тогда? – остолбенел он, огляделся, увидел моих смеющихся друзей.И его, зародившаяся было, улыбка осунулась и застыла, а глаза раскрылись для покорного понимания. Он лишь пробормотал извиняющимся тоном очевидную вещь: – Я тебя не знаю.
– Ничего! – усмехнулся я с притворной дружбой в голосе и снова потряс его руку. – Пусть у тебя все будет хорошо! Желаю тебе, дружище.
Он попробовал еще отступить, но не смог, я не отпускал, и он… застенчиво улыбнулся исподлобья.

– И тебе. И тебе тоже, – пробурчал парень, шагнул дальше, чтобы по-тараканьи скоро убежать по делам своего мешковатого пакета. Но рукопожатие снова не отпустило его, и он опять посмотрел на меня: – Нет, честно? Ты честно?
– Да, – улыбнулся и я, неожиданно для себя самого забыв и «прикол», и друзей за моей спиной, и ростовскую набережную, и свою правильность, которая отделяла меня от мира вокзальных собачонок.

–  А я, блин! – рассмеялся он с облегчением, уже не пытаясь высвободить руку, а сам держа ее крепко. – А я… Знаешь, если честно, у меня тут… Знаешь? Страшно.
– Не бойся, – сжал я его слабую теплую ладошку, чувствуя густеющую в моих мускулах силу, как после разминки в спортзале. – Просто не бойся, страх — это выдумка.
– Выдумка? – он снова рассмеялся с облегчением, будто ему выдали код камеры хранения, в которой лежит его счастье и, взмахнув пакетом, неловко крутанулся, наступил на бетонную окантовку клумбы и чуть не упал.
Я удержал его рукопожатием:
– Держись за меня!
Смех за моей спиной раскуражился громче, но ни моя жертва, ни я не слышали его.
Мы видели только друг друга, как бывает при коротком соприкосновении взглядов со встречным прохожим, если тот взгляд живой. И где-то в желтом солнечном дне этого синего апреля с запахом пыли, талой воды и чернозема голых клумб мы улыбнулись друг другу случайно.
– Я туда должен, – он махнул пакетом куда-то вверх, вдоль улицы, лениво поднимающейся от реки на бугор, к Кафедральному собору. – Чтобы, как положено человеку, знаешь? Честно говоря, струсил, а надо давно начать уже… Это было бы честно. Все боюсь.
– Не бойся! – повторил я и отпустил его с таким чувством, с каким впервые отпускают детей вплавь.
И он пошел.
Сначала спиной вперед, улыбаясь мне всем лицом, потом развернулся правильно, взмахнув черным, раздувшимся пакетом, и заторопился вдоль берега в сторону Ворошиловского моста. В далекие «злачные» заброшки.
Я слышал его одинокий удаляющийся смех, похожий издалека на поскуливание.
Дойдя до края набережной, он увяз в апрельской грязи, замедлился и вовсе остановился.
Я пропускал мимо слуха восклицания моих друзей и не следил за следующим по очереди «приколом».

Я смотрел вдаль.
Мой отпущенный пленник обернулся, нашел в мутном многообразии мою фигуру и взмахнул рукой. Я тоже поднял руку.
Но он не мне махал: он выбросил свой мешок в пустоту, заросшую сорняками. Потом и правда он потряс рукой мне в ответ. Что-то крикнул даже о человеке и долге, но я не расслышал издалека, и он быстро зашагал вверх, куда-то, куда не собирался сегодня. Хотя, должен был, как положено человеку.
А мы остались внизу.
Больше не хотелось «прикалываться». Мои мышцы сжались в твердыню и плечи расправились сами собою. Я жаждал идти вперед, туда, куда должен. И теперь не понимал, что я здесь делаю, в этом сытом пятнышке света посреди талых апрельских клякс.
Автор: Иван Мордвинкин (2025)