Аминь или Жить в эпоху перемен. Глава 5

Аминь или Жить в эпоху перемен.
Глава 5. Татьяна Филипповна

       Деревья, на которых были развешаны черные тюки, тяжело качались. Ветер бился об них, неся по городу нарядные осенние листья, они липли к мешкам и заплатками, наклейками лейкопластыря замирали. Одна из ветвей под тяжестью мешка надломилась, и тюк упал. Татьяна Филипповна Андропова, подойдя к нему, протянула руку за желтым, как солнце, резным листом. Отклеив его, она разглядела в упавшем мешке черные, как сажа, черты знакомого лица.
       Татьяна Филипповна тягуче закричала и забилась в кровати. Она пыталась вспомнить сожженного человека. Она его знала!
       — Танечка, дорогая, очнись! — испуганно просил голос мужа. — Успокойся, мы дома! Мы дома, милая. Дома…
       Он мягко обхватил ее трясущееся тело руками, боясь, что она стукнется головой о спинку кровати или упадет на пол.
       Татьяна, несколько раз всхлипнув, разлепила глаза. Над ней белело лицо мужа. Высокий потолок казался серым, как стены в походной палатке. К окну фиолетовым прозрачным телом прижался ноябрьский сумрак.
       Севший на кровать жены Юрий Владимирович щелкнул кнопкой, и стоящая на тумбочке лампа с зеленым абажуром мягко осветила спальню.
       — Я опять видела этот ужас, — хрипло прошептала Татьяна и схватила за руку мужа. — Я видела… кого-то, но проснулась и не помню, кого, — и испуганно уточнила: Не тебя, нет! Я бы запомнила. Я, вообще, боюсь спать. Может, мне вновь пить таблетки?
       — Выпей корвалол, — глухо сказал муж и, взяв с тумбочки заготовленную с вечера мензурку с водой и бутылек с лекарством, отсчитал пятнадцать капель. Ощущаемый в комнате запах мяты и спирта усилился.
       — Снотворное не надо, — сказал он, протягивая стаканчик. — После него ты труднее просыпаешься. Дольше мучаешься. Я поговорю с врачом. Посмотрим, что он на этот раз посоветует.
       Он подошел к окну.
       — Уже, можно сказать, утро. Начинает светать. Меня ждет тяжелый день, я пойду в кабинет, еще раз посмотрю доклад. Свет не выключаю. Подремли. Вспомни что-нибудь хорошее. Как мы познакомились, например. — Его голос стал улыбчивым. — Вспомни, каким ты была задорным, отчаянным комсоргом.
        Он легко коснулся губами ее виска и вышел.
        Юрий Владимирович и Татьяна спали в общей спальне, но на отдельных кроватях, хотя можно было устроиться в разных комнатах. Но он хотел быть рядом с женой, чтобы вовремя разбудить, если на нее навалятся кошмары.
        Татьяна Филипповна осталась лежать, глядя в потолок, на котором зеленоватым кружком замер свет от лампы-ночника, подобно широкому листу или диковинной бабочке.
        Из памяти выплыли воспоминания. Словно со стороны она увидела себя, счастливую, хорошенькую, в темных очках, называемых в народе «кошачьими глазами». Они были ей к лицу. Эту форму вразлет демонстрировали зарубежные звезды в журналах и кино. Татьяна не обольщалась в отношении своей внешности. Небольшого роста, с темными кудрями, она знала, что и знакомые считают ее обычной, совсем не красавицей. Но она стремилась выглядеть красивой в глазах мужа, и надевала модные очки не только потому, что слепило венгерское солнце.
        Татьяна Филипповна, Юрий и их дети — Ирина и Игорь — ехали по будапештским улицам к советскому посольству. Ребята, не отрываясь, смотрели в окошки автомобиля. Их завораживали импортные машины, старинные здания, высокие деревья, яркие цветы на клумбах. А Татьяна с любопытством рассматривала женщин: как одеты, как причесаны, какие шляпки. Она — жена советского посла в Венгрии. Ей придется представлять Союз на посольских приемах, на праздничных мероприятиях. По ней будут составлять мнение о советской стране. И Юрию будет приятно показывать эффектную жену.
        На дорожном перекрестке взгляд Татьяны зацепился за девушку-венгерку в модной пышной юбке, красавица была явно затянута в корсет. Татьяна словно увидела кадр из костюмированного фильма. Она слышала о возвращении корсетов в моду и думала, какой случился странный и волнующий для пятидесятых годов двадцатого века модный поворот. Знакомый художник из московского дома моделей объяснил ей этот зигзаг моды: планете после закончившейся войны захотелось вернуться в мир хрупкой романтичной красоты, в мир женщин-цветов, кокетливо покачивающихся в юбках-бутонах на ломких с виду каблуках-шпильках.
        В день приезда Татьяна Филипповна задумалась об обязательном обновлении привезенного из Москвы гардероба. А еще она размышляла о том, что получила от судьбы невероятный подарок — пожить в солнечной красивой стране. Было волнующее предвкушение долгого счастливого отпуска.
        Их автомобиль проехал через Дунай по цепному мосту, на котором при въезде и на выезде стояли величественные арки, а вдоль моста тянулись длинные линии фонарей.
        — Этот мост соединяет два города: Буду и Пешт, отсюда и название столицы, — сказал тогда Юра, он взглянул на нее и шепотом заметил: — Какая ты красавица! Тебе очень идут эти очки.
        Его дыхание щекотнуло ухо. Щекам от комплимента стало тепло. И она, в свою очередь, украдкой благодарно посмотрела на мужа.
        Перехватив взгляд водителя в зеркале заднего вида, его одобрительную улыбку, она сделала строгое лицо и вновь отвернулась к окошку.
        В те дни Татьяна считала себя счастливицей: ведь она смогла выйти замуж за Юрия. За Юрия Владимировича Андропова, хотя он перед их встречей уже был женат и имел двоих детей. Ей, Татьяне необыкновенно повезло, что его первая жена — Нина Енгалычева, дочь управляющего Череповецким отделением Госбанка, оказалась очень гордой: она сразу сдалась, согласившись на развод: спорить из-за мужа было ниже ее достоинства. Потом Нина опомнилась: принялась писать жалобы Юриному начальству, в партийную организацию: дескать, детей не содержит, семье, хоть и бывшей, не помогает. Но дело было сделано: Юрий Владимирович Андропов, на тот момент первый секретарь комсомольской организации Карелии, стал принадлежать ей, в то время молодому комсоргу Татьяне Лебедевой.
        И вот Юрия с ней и детьми направили в Венгрию. Жизнь в солнечной стране должна была пролететь, как упоительная сказка. Вначале пребывания в Будапеште они обустраивались в венгерской квартире, что находилась в доме, расположенном напротив советского посольства. В выходные дни Татьяна Филипповна с детьми ходила по магазинам. Денег хватало и на модную одежду, и на красивые вещи для дома. Купленные белые босоножки на шпильках сразу сделали Татьяну выше, стройнее и наряднее. Лежа сейчас на своей кровати, она не смогла вспомнить все венгерские покупки, которые ей казались удачными.
        В памяти сохранилась лишь небольшая часть купленного: посуда, хрустальная ваза для цветов, ваза для фруктов, легкие брюки для Юрия, блузка для себя из креп-жоржета.
       Она вспомнила, как вывалив из сумки на покрывало купальники для детей, для себя, для Юрия, радостно сказала:
       — Будем ездить на Дунай загорать.
Следующим летом ощущение праздника испарилось. Татьяна перестала радовать себя и семью покупками, а в начале осени Андроповы перебрались из венгерской квартиры в советскую дипломатическую резиденцию. Татьяна и дети даже не выходили на улицу. Назойливое гудение толпы за окнами стало привычным шумом, фоном их жизни в Венгрии.
       Однажды, осенним утром, после особенно истошных воплей за окном, Татьяна за завтраком нервно спросила мужа:
       — Когда, наконец, закончатся студенческие волнения? Они не хотят учиться?
Ей не хотелось жаловаться вслух на то, что она и дети не видят солнца, фруктов и овощей. Хорошо, что в посольстве оказались достаточные запасы крупы.
       — Танюша, не переживай. Все будет хорошо, все-таки не война, — Юрий Владимирович встал из-за стола и коснулся губами темных локонов супруги. Он любил их запах и блеск, но тут, занятый своими мыслями, ничего не почувствовал и не увидел. И так же машинально сжал ладонями плечи жены, успокаивающе пробормотав: — Все это временно. Трудности дипломатической службы. Прости, что вас не жду. Обедайте дальше без меня. И держитесь подальше от окон!
         Он торопливо вышел из столовой посольства.
         — Мама, неужели нельзя пойти на реку? — спросил Игорь.
         — Нет, сегодня нельзя, — Татьяна невольно вздохнула. — Да и время не то: купальный сезон закончился.
         — Мне нужно другое платье! — закапризничала младшая Андропова. — Я хожу в одном и том же каждый день уже вторую неделю…
         — Я могу сбегать к нам в квартиру, — нетерпеливо предложил Игорь, — тут всего-то дорогу перебежать. И тебе, мамочка, принесу, что ты хочешь, и себе возьму, что мне надо…
         — Папа сказал, нельзя! — резко оборвала детей Татьяна и огляделась по сторонам. Сотрудники посольства, молча позавтракав, тихо уходили. — У меня тоже здесь всего два платья. Никто кроме вас не жалуется, — прошептала Андропова. — Уберите за собой посуду, и марш в наши комнаты! Все книги перечитали?
         — Нет, конечно, — буркнул Игорь. — Столько много не перечитаешь…
         — Значит, есть чем заняться! — натянуто улыбнулась Татьяна, подозревая, что улыбка получилась фальшивой.
         В спальне Татьяна Филипповна, взглянув на себя в зеркало, решила подкрасить губы. Взгляд упал на фотографию, на которой они всей семьей сфотографировались уже в Будапеште, на фоне синего Дуная. И удивилась восторженным лицам на их семейном фото. Ее глаза прятались за очками в форме кошачьих глаз, но ниже сияла счастливая улыбка.
         Татьяна открыла тумбочку и достала с полочки очки. Захотелось выйти за двери посольства, ничего, что середина осени, это Венгрия — страна фруктов, неукротимого солнца, радостных людей. Как там, за стенами?
         Постучала и вошла женщина, убирающая комнаты. Улыбнулась и произнесла на ломаном русском языке:
         — Здравствуй-те! У вас очень красивые очки, как у Мерилин Монро.
         — Добрый день! — ответила с улыбкой Татьяна.
         С улицы вновь донеслись громкие крики. Казалось, хором кричит не менее ста человек. А потом долетели душераздирающие вопли, и Татьяна вздрогнула.
         — Когда закончатся эти молодежные беспорядки! — в сердцах произнесла она, скорее для того, чтобы поддержать вежливую, но короткую беседу. — Пора уж студентам начать учиться. Что хоть они скандируют?
         — Там не одни студенты, — возразила женщина, — да вы сами посмотрите! В окно хорошо видно.
         — Н-нет! Нам Юрий Владимирович запрещает смотреть в окна, — сказала Татьяна Филипповна и сразу поняла, как глупо звучат ее слова.
         — Мужчины такие! — закивала женщина и, шутливо гримасничая, продолжила:      — Везде ходи, а в эту комнату не заходи!
         Татьяна Филипповна растерялась:
         — Это вы о сказке говорите?
         Та опять закивала:
         — Сказка! Сказка! — и внезапно став серьезной, продолжила: — Я завтра не приду. Боюсь. Это опасно. Меня сегодня друг провожал. — Женщина показала рукой на зашторенное окно. — Они кричат «Смерть коммунистам!», и еще «Русские, убирайтесь из Венгрии»!
        И женщина принялась старательно сметать пыль с мебели.
        Татьяна Филипповна, побледнев, шагнула к закрытому окну, но резко остановилась и побежала в детскую комнату.
        — Где Игорь!? — спросила она дочку.
        — Он в библиотеке, — девочка испугалась истеричного крика.
        Татьяна побежала в посольскую библиотеку, не заметив, что задыхается от бега. Увидев сына, она опустилась в стоящее у книжных полок кресло, чувствуя в горле царапающее дыхание.
       — Игорь, обещай мне, поклянись мне, что будешь слушаться отца, — сказала она осипшим голосом.
       — Так я всегда… — заговорил сын.
       — Пока папа не позволит, ты отсюда, из здания, не выйдешь! — приказала Татьяна, она никак не могла отдышаться.
      — Мама, что с тобой? — с недоумением спросил Игорь. — Тебе плохо?
      — Обещай! На уставе комсомола, на библии, на евангелии клянись…
      — Я обещаю, — растерянно сказал Игорь, — я клянусь... мамочка, успокойся…
       — Вот и хорошо, — она поднялась и медленно побрела назад.
       Вернувшись в спальню и не застав горничную, Татьяна решительно подошла к окну и с усилием отдернула штору.
       Улицу перекрывала орущая толпа. Татьяна с удивлением заметила, что многие из людей, собравшихся за оградой посольства, вооружены винтовками и даже автоматами. Ее привели в недоумение висящие на деревьях длинные грязные мешки и, только вглядевшись, она поняла, что безжизненно висят обезображенные, изуродованные тела людей. Некоторых привязали за ноги, другие были повешены за шею, лица многих убитых были почему-то черными, и потому не узнаваемыми.
       — Почему они черные, и тела тоже черные, — шептала Татьяна, не замечая, что говорит сама с собой и качается перед окном, как маятник.
       Она стояла на втором этаже, и ей хорошо было видно, как кто-то затащил в злую толпу женщину, за которую цеплялся ребенок. Женщина упала на колени, протягивая руки к людям, что кружком столпились вокруг нее, но женщину ударили сначала кулаком, а потом Татьяна отчетливо разглядела блеск ножа. Или все-таки показалось? Через толпу пробился мужчина с канистрой в руках и полил несчастной лицо. Водой? Чтобы очнулась? Но тут же ноги женщины замотали веревкой, и тело подвесили, отчего волосы распустились и закачались мокрой тряпкой. А потом мокрую голову подожгли. Она взялась факелом, капли, стекшие с лица и волос на землю, тоже вспыхнули, и пламя поползло кверху по телу. Что-то сверху упало. Туфли?
       — Тела черные потому, что людей облили бензином, — словно отвечая на вопрос учителя, размеренно сказала себе Татьяна, чувствуя, что внутри у нее все застыло и мелко закололо, задрожав. — А где ребенок? Где ребенок!?
        — Таня! Зачем ты туда смотришь!? — Татьяна Филипповна задрожала еще сильнее: ее тряс за плечи муж.
        Она показала дрожащим пальцем в окно:
        — Там был ребенок… там был ребенок… там…
        Из толпы, одетый, как многие, в темную одежду мужчина повернул лицо к окну, к Татьяне, будто услышал ее, и медленно поднял автомат. От хлынувшей в ноги слабости она опустилась на пол. Лихорадочно задернув штору, ее подхватил на руки Юрий и отнес на кровать.
        — Это фашисты, — тихо, но твердо сказал Юрий Владимирович, когда она после короткого обморока очнулась. — Тебе это знакомо. Всей нашей стране это знакомо. Для них дети, женщины, мужчины, старые и малые — все люди — ничто, кроме них самих, фашистов.
        — Какие фашисты? — закричала истерически Татьяна, ей захотелось бить и бить кулаками по кровати, пока не оставят силы, и кричать, кричать, кричать, чтобы выплеснуть гнев и ужас, разъедающие сердце. — Их же уничтожили! Уничтожили! Ты забыл? Мы их победили!
        — Как видишь, не всех. Не всех уничтожили, — продолжал тихо говорить Юрий, так говорят с ребенком, когда хотят успокоить, и только в его темных глазах можно было заметить панику и страх за нее, его жену. — Около полутора миллиона венгров воевали на стороне Гитлера. Ты ведь знаешь, что Венгрия была союзницей фашистской Германии. Кровавые мадьяры! Слышала, что Ватутин, услышав об их зверствах, воскликнул: «Мадьяр в плен не брать!»? Семьсот тысяч венгров сгинуло на нашей земле. Туда им и дорога! Триста тысяч попало в плен. Другие как-то вернулись домой. Это не точные цифры. Не все подсчитано. Не все подсчитаны. Но и не все венгры воевали за Гитлера, далеко не все. Не все среди венгров фашисты…
Сев рядом на кровать, он гладил ее волосы, лицо, брал руки и целовал бледные пальцы, дышал на них, согревая, и продолжал говорить, стараясь быть спокойным, чтобы его спокойствие передалось ей.
           — В ближайшие дни постараемся вывезти вас отсюда, — пообещал он, поднимаясь, наконец, с кровати. — Не знаю, получится ли дать вам в сопровождение военных… Танечка, ты у меня сильная. У тебя характер ого-го! Ты помнишь, как готовилась диверсанткой проникнуть в тыл к фашистам? Это был сорок первый год. Я вижу тебя, как сейчас: маленькую, худенькую, с большими глазами и ошеломляющей улыбкой. Разве ты испугаешься недобитых врагов?
          — В то время я знала, чего ожидать… А сейчас оказалась совсем не готова, — прошептала она, заикаясь.
         — Да, не только ты. Все не готовы. Хотя я чувствовал и сообщал Хрущеву о нездоровой атмосфере в стране еще весной. Милая, полежи, я принесу тебе воды и таблетку снотворного.
         Вот тогда Татьяна Филипповна подумала, что глубоко виновата в том, что отняла мужа у Нины Енгалычевой, оставила ее детей без отца.
Она лежала и повторяла, что наказана. Это не ее, Танина судьба, так должна была идти жизнь Нины.
          Тогда впервые Татьяна Филипповна кричала во сне. Ей снились висящие на фонарях и деревьях обожженные тела и бесконечная, необъятная толпа бьющих друг друга озлобленных людей.
         Через несколько дней перед тем, как выйти из здания к машинам, на которых должны были их эвакуировать, как и другие семьи сотрудников посольства, Татьяна нашла в шкафчике бренди и выпила полный стакан. Автомобиль, в котором она ехала с детьми, как и другие машины, везущие советских граждан, был без охраны, чтобы не привлекать внимания бандитов.
         В этот раз она не смотрела по сторонам, не рассматривала покидаемую страну: важно было стать незаметной снаружи. Она закрывала собой детей, которым приказала наклониться. Но они сползли вниз, под ноги, и сидели в глубине машины, как мышки. Ее сердце то трепетало, то замирало, хотя она отгоняла мысли о смертельной опасности, ведь оставаться им в Венгрии тоже было никак нельзя.
Юрий не покинул взбесившуюся страну. Как посол он не имел права уехать. За кого Татьяна больше всего боялась? Тогда она не смогла бы ответить. Она до дрожи, до припадка страшилась за себя. Ее пугала реальная угроза быть растерзанной толпой, перед глазами стояли картины с сожженными и повешенными на фонарях людьми.
Когда машина выехала из Будапешта, Татьяна Филипповна вдруг осознала, что всю дорогу машинально шептала молитву «Отче наш». Этой молитве ее когда-то учила мать, а она забыла слова. И вот вспомнила всю молитву от начала до конца.
         В Москве Татьяна Филипповна не успокоилась, ее мучила бессонница, и она думала о муже. Как он там? От фотографий жен и детей государственных служащих, затопленных в будапештском метро, в котором они пытались спрятаться, у Татьяны поднялись дыбом волосы. Сообщение о полном разграблении дома, где жили работники советского посольства, ее не тронуло. Красивых вещей, с такой любовью купленных ею для венгерской квартиры, испорченных, либо украденных бандитами, ей не было жалко. А вот за тех служащих советского посольства, которые не успели эвакуироваться и оказались зверски убиты, сердце заболело.
         Вопреки получаемым новостям, несмотря на пережитое нервное потрясение, отвергая уговоры остаться в Москве, Татьяна Филипповна надумала вернуться в Будапешт.
         «Там жутко, да, чудовищные люди, да, — спорила она с собой, — а разве здесь спокойнее жить, зная, что там его могут в любую минуту убить? Разве лучше медленно сходить с ума от страха за него, от тоски по нему? И какая глупость взбрела мне в голову: Юра — не моя судьба! Да он — моя жизнь! Да. Да! И что за бредовая мысль пришла на ум: я отняла его у Нины Енгалычевой! Это она, Нина, бросила Юру, не поехав за ним в Карелию. А я поеду к нему в ненавидимый мной Будапешт, к зверям, в которых за несколько дней превратились вроде бы нормальные люди. Там тоже будет страх, но за двоих: за него и за себя… то есть на двоих, а значит, всего половина. Половина страха, который я испытываю здесь, зато сколько счастья будет от того, что он рядом».
         Она путалась в мыслях об отъезде, в уговорах друзей и знакомых остаться, в уговорах саму себя ехать. Ей передали просьбу Юрия ждать его в Москве. А еще ей сообщили, что в него дважды стреляли… И по посольству — несколько раз. Сказали, вероятно, для того, чтобы она, испугавшись, не собиралась в дорогу.
         А она мысленно разговаривала с мужем:
         «Ну, не могу я быть в Москве, когда ты там. В опасности».
Всего лишь через два месяца после своего бегства из взбесившейся страны Татьяна Филипповна вернулась в Венгрию к любимому мужу, повторяя про себя молитвы и написанные им любовные стихи. Стихи для нее.
         Татьяна навсегда запомнила потрясенный взгляд его широко распахнувшихся глаз, когда она появилась перед ним: до последнего момента он не верил, что она отважится приехать. В дальнейшем, уже в Москве, ей периодически требовалась помощь психиатра. После событий в Венгрии, получивших название «Будапештской осени», Татьяну Филипповну, и так скромную по характеру, совсем перестали интересовать модные вещи, драгоценности, дефицит… Она не просила у мужа ценных подарков, но он исправно отдавал ей свою зарплату.