Ханс Онруд

О Хансе Онруде

Если спросить меня, какой образ остался из детства, отвечу не сразу, а как бы оглянувшись на себя прежнего — мальчишку, читающего под лампой с зелёным абажуром, когда за стеной скрипел половицами деревянный  дедовский дом, а в форточку тянуло сыростью елецкого переулка. Тогда, в том далёком измерении, Онруд для меня был не норвежцем, а своим, кровным, потому что умел говорить о том, что мы называем невыразимым — и говорил на языке, понятном без перевода.

Но если уж выбирать из всех его теней ту, что въелась в память намертво, я назову не сюжет, не героя, а одну-единственную краску: цвет замшелого камня в долине Гёусдал. Знаете, у нас, в среднерусской полосе, тоже есть такой камень — у старого овина или возле лесного ручья, где мох нарастает веками, храня тепло полудня и холод росы. У Онруда этот камень не просто лежит, он присутствует. Он помнит, как маленький Ханс ставил на него ногу, и как девочка Сидсель опиралась о него ладонью, чтобы перевести дух. Этот камень — сгусток памяти, молчаливый свидетель, который не стареет, в отличие от нас.

И вот что странно: я перечитал «Сидсель» много лет спустя, уже взрослым человеком, и вдруг понял, что вся новелла — не о пастушке, а именно о той минуте, когда она останавливается, поднимает глаза на облака и перестаёт быть девочкой, превращаясь в точку пересечения времён. Тогда, в юности, я пролетел мимо этого места; я искал приключений, коллизий. А теперь знаю: высшее искусство — это дать человеку возможность замереть на перевале, не торопя его ни сюжетом, ни моралью.

Здесь, если позволите, я вижу и нашу, русскую, родословную. Ведь Толстой в «Детстве» тоже умел останавливать мгновение, а Бунин — вдыхать в предметы душу. Но у Онруда нет этой славянской тягучести; его остановка — сухая, как треск соснового полена, и оттого ещё более пронзительная. Она не баюкает, а обнажает. И ты вдруг чувствуешь, что тот самый моховой камень — он не в Норвегии, он у тебя в груди, лежит там, нагретый биением сердца.

Так что образ, который не отпускает меня, — это не зримый предмет, а его отсутствие в нашей суетной жизни. Это упрёк, который Онруд делает нам мягко, почти с улыбкой: «Вы всё бежите, а камень ждёт. Присядьте на него, пока не стемнело». И я присаживаюсь — на край дивана, в этот поздний час, и вижу, как за окном действительно начинает падать снег. Тот самый, горизонтальный, парящий. И мне кажется, я слышу сквозь снегопад детский смех — он же не прекращался, он просто был слишком тих для нашей грохочущей эпохи.

Вот так, если коротко. А длинно — это уже и есть моя жизнь, потраченная на то, чтобы научиться слышать этот смех.
 В самом имени «Онруд» заключен не только скрип половиц, но и обещание, что мы ещё успеем присесть на тот камень