Билет

1.

Утром он пересчитал билеты. Их было одиннадцать.

В начале года он купил двадцать – сразу, в первые дни января. В это время они шли почти втрое дешевле, чем осенью. Люди после розыгрыша ещё не оправились, спрос падал, и государство, чтобы разогнать рынок, объявляло льготные недели. Все, у кого были деньги, старались купить запас. Он тогда взял двадцать. Это казалось много. Теперь, в конце ноября, каждый билет стоил столько, что подходить к киоскам не имело смысла.

Три он потерял в июне. До сих пор не мог понять, как это вышло. Помнил только, что положил их во внутренний карман куртки, собираясь на рынок. Потом был разговор с соседом, очередь за хлебом, дождь. Дома карман оказался пустым. Он три вечера перебирал вещи, отодвигал мебель, проверял подкладку, заглядывал за батарею. Жена молча смотрела с дивана.

– Не ищи. Если ушли – значит, так надо.

Он не ответил. Но с тех пор каждое утро, пересчитывая билеты, сжимал зубы.

Два билета он отдал жене, когда у неё начались приступы страха. Она просыпалась ночью, садилась на кровати и говорила, что не хочет больше участвовать. Он вставал, наливал ей воды, а под утро клал на тумбочку два билета. Она их не трогала, просто смотрела. Потом приступы проходили, и жизнь шла дальше.

Один билет ушёл сыну на день рождения. Мальчику исполнилось девять, и он попросил не игрушку, а билет. Отец тогда засмеялся, но не весело. Достал из коробки один, повертел в руках и отдал. Сын убрал его в маленькую деревянную шкатулку, куда складывал самое ценное.

Ещё три положили в гроб матери – «чтобы по-людски». Так было заведено.  Он положил. Мать не выиграла в том году, но умерла своей смертью, дома, и это считалось удачей.

Оставалось одиннадцать. Он сложил их в жестяную коробку из-под чая и поставил на верхнюю полку, за банки с крупой. Там их не видно, но рука сама тянулась каждое утро.

Жена на кухне мыла стакан. За окном шёл дождь. До розыгрыша было тридцать семь дней.

Он сел за стол, посмотрел на свои руки, потом на жену:

– Нужно купить лампочку в коридор.

Жена кивнула, не оборачиваясь.

2.

После завтрака он вышел на улицу. Дождь кончился, но воздух оставался сырым и холодным. У подъезда стоял сосед – тот самый, с которым он разговаривал в июне, перед тем как пропали билеты. Теперь сосед курил, глядя на мокрый асфальт:

– Говорят, в этом году квоты увеличили, – вместо приветствия.

– Кто говорит?

– По радио утром передавали. Теперь, если у тебя меньше пяти, шансов почти нет.

Он остановился, сунул руки в карманы.

– У меня одиннадцать.

Сосед кивнул, но как-то неуверенно. Потом бросил окурок в урну.

– Одиннадцать – это хорошо. Но лучше, когда пятнадцать.

– Пятнадцать было бы лучше, – согласился он.

Поговорили ещё немного. О ценах на хлеб, о том, что в районе опять отключали горячую воду. О розыгрыше – ни слова больше. Так было принято: слишком частое упоминание считалось дурным тоном. Как будто слова могли спугнуть удачу.

У магазина висела афиша. Городской оркестр давал концерт, вход – по желанию. Внизу мелким шрифтом: «Семьям участников – скидка на два билета». Он постоял, посмотрел. Раньше они с женой любили музыку. Теперь он не помнил, когда в последний раз думал о чём-то подобном.

Купил лампочку, хлеб, пачку чая. У кассы женщина перед ним долго перебирала купюры, извинялась, потом тихо спросила, не знает ли он, когда начнут продавать билеты со скидкой перед декабрём.

– Кажется, не будут.

Женщина кивнула и ушла.

Домой он вернулся, когда уже темнело. В коридоре пахло сыростью и чем-то знакомым – не то тушёной капустой, не то старыми обоями. Жена сидела за столом, перед ней лежала коробка из-под чая. Она смотрела на неё, не открывая.

– Зачем ты её достала? – спросил он.

– Хотела пересчитать.

– Я утром считал. Одиннадцать.

– Я знаю. Но я хотела сама.

Он сел напротив. Некоторое время жена молчала.

– Мне снова снилось, что нас увозят.

– Это просто сон.

– Да. Просто сон.

Она убрала коробку на стол, не открывая. Он взял её за руку. Рука была холодной.

В соседней комнате сын делал уроки. Слышно было, как он водит карандашом по бумаге. Иногда останавливается, бормочет что-то себе под нос. Обычный вечер. Обычные звуки.

– Я купил хлеб.

– Хорошо.

– И лампочку.

– Хорошо.

За окном снова начался дождь. Он подумал, что до розыгрыша осталось тридцать шесть дней. Потом встал и пошёл вкручивать лампочку. В коридоре сразу стало светлее, и на какое-то мгновение показалось, что всё как раньше. Что нет никакой коробки, никаких билетов, никакой даты. Просто вечер. Просто семья. Просто лампочка, которую нужно было заменить.

3.

Прошло несколько дней. Он заметил, что в городе стало тише. Не так, как бывает перед праздником, а по-другому – будто все разом перестали говорить лишнее. Люди на остановках стояли молча, смотрели в телефоны или на дорогу. В очередях не переговаривались. Даже дети во дворе кричали как-то ниже, словно боялись спугнуть тишину.

На работе у него всё шло своим чередом. Он трудился в отделе учёта, сидел за столом, перекладывал бумаги. Начальник дважды за день прошёл мимо, остановился, помолчал. К концу смены вызвал к себе.

– Ты в этом году участвуешь? – спросил начальник, не глядя на него, а перебирая скрепки на столе.

– Да.

– Сколько?

– Одиннадцать.

Начальник кивнул.

– Это неплохо. Но я слышал, в этом году норму подняли. Меньше восьми не дают права на продление. У тебя есть запас.

– Три лишних.

– Это лучше, чем ничего.

Он не стал уточнять, откуда начальник знает про норму. Тот всегда знал чуть больше других, потому что у него были связи в районной комиссии. За эти связи ему платили – иногда деньгами, иногда билетами.

– Ты только жене не говори, – добавил начальник. – Зря нервничать будет.

– Уже поздно. Она и так каждый день про это думает.

– Все думают. Только не все говорят.

Вечером он шёл домой пешком, хотя обычно ездил на автобусе. Хотелось побыть одному. Город был серым, влажным, с редкими жёлтыми окнами. У ларька стояли двое мужчин, один из них махал перед лицом другого полоской бумаги – не то листовкой, не то каким-то уведомлением. До него донеслось:

– …опять повысили. Скотины они.

Он ускорил шаг.

Дома его ждал сын. Он стоял в прихожей, держал в руках свою шкатулку, из которой выпали цветные резинки и маленький значок.

– Пап, а если билет промокнет, он считается?

– Зачем тебе его мочить?

– Я не мочил. Просто спросил.

– Если промокнет, можно обменять в киоске. Пока не начался розыгрыш.

Сын помолчал, глядя на свои вещи.

– А если я его потеряю?

– Не теряй.

– А если?

Отец присел на корточки, взял сына за плечи.

– Не теряй. Понял?

– Понял.

Он отпустил сына, и тот снова принялся складывать вещи в шкатулку. Жену он нашёл на кухне. Она сидела без света, просто смотрела в окно.

– Ты чего в темноте?

– Так лучше думается.

Он хотел рассказать про разговор с начальником, про восемь билетов, про то, что у них есть небольшой запас. Но не стал. Вместо этого сел рядом, взял с подоконника её остывший чай, отпил глоток. Чай был горьким.

– Мне сегодня одна женщина сказала, что в прошлом году один человек с двумя билетами выиграл, – тихо произнесла жена.

– Просто повезло.

– Это редко бывает.

– Но бывает.

– Бывает.

Она повернулась к нему. В полумраке её лицо казалось усталым.

– А если мы не выиграем, что будет с ним? – спросила она про сына.

– Детей не забирают. Ты же знаешь.

– А если нас заберут, с кем он останется?

Он не ответил сразу. Этот разговор уже случался у них прошлой зимой, и тогда он успокоил её, сказал, что у родственников есть место, что всё устроится. Теперь же слова не шли. Он понимал, что ровным счётом ничего не устроено.

– Давай не сегодня.

– А когда?

– Когда останется меньше времени.

Жена усмехнулась – коротко, беззвучно. Потом встала, вымыла кружку, поставила её на сушилку. Вода шумела ровно, успокаивающе. Он остался на кухне один. За стеной тихо работал телевизор у соседей. Там что-то смешное, по голосам было слышно. Он попробовал вспомнить, когда сам смеялся в последний раз, и не вспомнил.

До розыгрыша оставался месяц.