Кольцо в пыли

ПРОЛОГ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО ОБХОДИЛА УДАЧА
 
Игнату было двадцать три, и он уже успел устать от собственной жизни. Она текла мимо него, как мутная река, уносящая чужие плоты, чужие счастья и чужие достижения, а он стоял на берегу и смотрел вслед, ощущая себя тем самым камнем, который природа забыла обтесать.

Было в жизни Игната нечто унизительно-неизбежное, похожее на скрип несмазанной петли, который слышишь каждое утро и уже не надеешься, что он когда-нибудь замолкнет. Судьба обходилась с ним так, будто он задолжал ей крупную сумму и платить не собирался.

В школе он считался середняком той породы, о которой учителя вспоминают, мучительно наморщив лоб: «А был ведь такой... тихий... кажется». Физику он не понимал принципиально, полагая, что законы Ньютона существуют лишь для того, чтобы портить жизнь нормальным людям. Сочинения по литературе превращались у него в фантасмагорические полотна: однажды он с искренней убежденностью отождествил Раскольникова с Робинзоном Крузо, усмотрев в обоих трагическое одиночество и вынужденную изоляцию, за что получил жирную двойку и направление к школьному психологу.

Университет он штурмовал три года подряд: математика выкашивала его надежды в первом же туре, а в последней попытке он явился с грамотой о победе в городской олимпиаде, но перепутал даты и явился на день позже приёмной комиссии. Секретарша развела руками с той снисходительной жестокостью, с какой врачи сообщают о неизлечимом диагнозе.

Амурные дела его были столь же плачевны. Девушки обходили Игната стороной. На первом свидании он, желая произвести впечатление, начал страстно рассказывать о своей коллекции суккулентов, перечисляя названия кактусов с такой интимной страстью, что спутница его застыла с бокалом вина в руке, а потом молча встала и ушла. На втором, желая блеснуть остроумием, сравнил спутницу с гиппопотамом из любимого детского мультфильма — и был вознагражден стремительным хлопаньем двери и полным исчезновением девицы из его жизни. После этого женщины словно взяли его в негласную опалу: они обходили его стороной с тем безотчетным инстинктом, с каким кошки сторонятся мокрых тряпок.

Что до предпринимательства, то Игнат рискнул однажды вступить на эту стезю и открыл лоток с носками на городском рынке. В первый день он проспал до обеда, во второй перепутал купюры и вместо сдачи выдал покупателю тысячу рублей, в третий его палатку разнесло внезапным ураганом, а на четвертый выяснилось, что стартовый капитал — те жалкие сбережения, что он копил полгода — бесследно растаял, ибо он по глупости арендовал место прямо у мусорных баков, где никто не торговал, кроме бродячих собак.

Он сидел в своей съёмной хрущёвке и смотрел в окно на серое, набрякшее тучами небо. Надежда в нём теплилась, но она была похожа на свечу, которую вот-вот задует сквозняк.

И вот тогда-то, среди этой тоскливой тишины, раздался властный стук в дверь — тяжелый, уверенный, не терпящий возражений. На пороге стояла бабушка Клава с пятого этажа, местная диктаторша в халате, предводительница подъездного Политбюро пенсионерок. Она командовала подъездом железной рукой: следила за дисциплиной у мусоропровода, выявляла должников по коммунальным платежам, решала вопросы войны и мира между соседями на лестничной клетке и могла одним взглядом пресечь шумную гулянку в любой квартире.

— Соколик, — пропела она, протискивая своё тело в его кухню, — что же ты нос повесил? Аль не чуешь, что на тебе порча? Сглаз, поди, от завистников. Энергетика у тебя, родимый, пробита пулями.

Игнат хотел было возразить, что энергетика его пробита исключительно плохим питанием и хроническим недосыпом, но бабка Клава уже сунула ему в руку мятый клочок бумаги, на котором убористым почерком было выведено: «Госпожа Марфа. Чёрная магия. Снятие порчи. Стопроцентная гарантия».

— Вот, возьми, — сказала она с лицом жрицы, вручающей посвящённому амулет. — Гадалка. Мастер черной магии. Я к ей, голубушке, всю жизнь бегаю — она мне и радикулит заговорила, и соседку Петровну от одиночества избавила, приворожила к ней деда-паралитика, теперь та счастлива, хоть и ухаживает за ним сутками. Всего двести рублей возьмёт за диагностику. Сущие копейки.

Игнат повертел визитку в пальцах. Мысль была до крайности нелепой, почти гротескной. Но он подумал: а что, собственно, терять? Хуже не будет. Эта простая, отрезвляющая мысль — хуже не будет — обладала для него сладостью горького вина.
Он вздохнул, накинул куртку и вышел.

Гадалка Марфа жила в старом доме на окраине. В её комнате царил полумрак, заставленный свечными огарками, пузырьками с мутными жидкостями и скелетом вороны под стеклянным колпаком. Сама Марфа была женщиной пышной, с родинкой на носу и голосом, прокуренным до хрипловатой бархатистости.

Она долго и сосредоточенно ощупывала его ладони, морщилась, цокала языком, потом подвела к большому зеркалу в тяжелой дубовой раме. Игнат посмотрел на своё отражение: бледное, осунувшееся лицо, круги под глазами, испуганный взгляд человека, которого жизнь била слишком долго и слишком сильно — и почувствовал вдруг, что зеркало смотрит на него в ответ с каким-то затаенным любопытством.
— Ой, парень, — протянула Марфа. — Да на тебе тройной сглаз! И порча смертельная, на распятии сделанная, на кладбище, в полночь. Кто-то из твоих предков сильно насолил людям. Трудно будет снять, ох как трудно... но возможно.  Есть один способ.

Она усадила его за стол, вложила в руки тяжёлый стеклянный шар, внутри которого мерцали серебряные искры, которые переливались и кружились, точно планеты в миниатюрной вселенной.

— Смотри в магический кристалл, — приказала она. — Не отводи взгляда. Что бы ты ни увидел, что бы ни почувствовал — не моргай.

Игнат вгляделся в глубину шара. Марфа забормотала что-то на древнем, гортанном языке, размахивая над его головой лапкой черной курицы. Искры в кристалле завертелись с бешеной скоростью, комната поплыла перед глазами, стены пошли рябью, и воздух сделался густым и липким, как мед. Игнат хотел было крикнуть, что ему дурно, но язык прилип к небу, и единственное, что он услышал в последний миг, — это удаляющийся шепот гадалки: «Терпи, скоро все закончится...»
Мир погас. И вспыхнул снова.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПРОКЛЯТОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Он провалился в зеркальную гладь. Мир сжался в точку, взорвался тысячей звуков и запахов. Игнат открыл глаза, поднял голову, огляделся — и сердце его остановилось на мгновение, а потом забилось где-то в горле.

Над ним было чужое небо — низкое, дымное, с тучами, подсвеченными багрянцем. Вокруг стояли фахверковые дома, кривые, покосившиеся, с узкими стрельчатыми окнами. По мостовой, выложенной булыжником, медленно ехала телега, запряжённая тощей лошадью, а из окон верхних этажей кто-то с грохотом выливал содержимое ночного горшка прямо на улицу.

От запаха Игната слегка мутило.

Он попытался встать, но ноги отказывались повиноваться. Его современная одежда —джинсы и кроссовки — вызывала у прохожих священный ужас. Горожане шарахались от него, крестились, плевали через плечо и выкрикивали что-то на гортанном наречии, в котором Игнат с трудом угадал старонемецкие ругательства.  Пришлось менять гардероб у захудалого портного на вонючую, но теплую тунику, грубые портки и деревянные башмаки, которые натирали ноги до кровавых мозолей.

Какая-то баба в чепце швырнула в него камнем, попала в плечо. Боль была реальной — острой, жгучей, настоящей. Игнат заорал, но это только распалило толпу. Мальчишки подбежали ближе и начали тыкать в него палками, крича: «Teufel! Teufel!» — чёрт.

Игнат побежал. Он петлял по узким улочкам, спотыкался о выбоины, обдирал колени о булыжники, пока не укрылся в тёмной подворотне. Сердце колотилось как бешеное. Он сел на землю, обхватил голову руками и попытался осмыслить случившееся.
Это сон, — сказал он себе. Это всё сон. Сейчас я проснусь.

Но он не просыпался. Запахи были слишком реальными — гнилой капусты, мочи, дыма, прелого сена. Голод скрутил его живот такой судорогой, какой он не испытывал никогда в жизни.

Он вышел на площадь. Там стояли лотки с товарами: глиняные горшки, кожи, вяленая рыба, пирожки. У одного лотка толпился народ, и Игнат, переборов отвращение, подошёл. Голод мучил его с такой остротой, с какой он прежде не испытывал ничего, кроме разве что похмелья.

Игнат протянул продавщице свой рубль. Та взяла бумажку, понюхала, скривилась и швырнула её обратно со словами: «Was ist das?» — что это такое?
Денег у него не было. Единственным ценным предметом были наручные часы. Он подошёл к монаху в чёрной рясе, протянул часы. Монах долго разглядывал их, щупал, нюхал, потом торопливо перекрестился, сунул часы в складки рясы и бросил Игнату горсть мелких серебряных монет.

Игнат купил пирожок. Запихнул в рот, прожевал с отвращением. Пирожок оказался жестким, как подошва, с начинкой из репы, перца и куска сала с невыщипанной щетиной. Желудок содрогнулся, но Олег, скрипя зубами, проглотил эту кулинарную провокацию.

В таверне «У Сломанного Копья» он выпил кружку тёплого, мутного эля. Вкус был отвратительным и напоминал уксус, который отдавал дрожжами и затхлостью пивного подвала.  Трактирщик, здоровенный мужик с красным лицом, проводил его подозрительным взглядом до самых дверей. 

Первая опасность: Палач

Игнат выбрался на главную улицу и увидел, что на площади собирается толпа. Шёл суд. На эшафоте стоял человек с верёвкой на шее, а рядом с ним возвышался палач в чёрном капюшоне. Палач точил топор с такой деловитой неторопливостью, что у Игната подкосились ноги.

Он хотел отвернуться, но не смог. Толпа подталкивала его вперёд, он оказался в первом ряду, услышал свист топора, рассекающего воздух, и глухой мокрый звук. Кровь брызнула на его одежду. Игнат закричал — громко, дико, — и побежал прочь, перепрыгивая через лужи, через грязь, через ошмётки, оставленные колёсами телег.
Он бежал до тех пор, пока лёгкие не начали гореть огнём, и упал на колени у городской стены.

Это не сон, — понял он. Это ад. И я попал в него за то, что был неудачником.
________________________________________
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАБОТА, УНИЖЕНИЕ И ПЕРВАЯ ИСКРА НАДЕЖДЫ

Игнату нужно было выживать. Башмаки натирали ноги до кровавых мозолей, но он терпел. Он научился терпеть.

Работы не было. Кузнец прогнал его, когда Игнат попытался раздуть мехи и так неудачно развернулся, что опрокинул раскалённый уголь на ноги подмастерья. Тот взвыл, кузнец замахнулся молотом, Игнат выскочил на улицу с воплями о пощаде.
На стройке собора он едва не убил монаха. Ему поручили подавать камни на леса, но Игнат поскользнулся на влажных досках и уронил здоровенную глыбу. Глыба пролетела в полуметре от головы священника, разбилась о землю, и поднялся такой грохот, что все работы остановились. Монах перекрестился, глядя на Игната с такой ненавистью, будто тот был самим Сатаной.

— Beelzebub! — заорали рабочие, и Игнат побежал снова.

Наконец его взял в услужение местный аптекарь — толстый, вечно чихающий старик с мутными глазами, который был единственным человеком в городе, умевшим читать и писать. Аптекарь осмотрел Игната, прищурился и сказал:
— Грамоту знаешь? Пиши.

Игнат сел за стол в тёмной лавке, пахнущей мышьяком, сушёными жабами и корнем мандрагоры. Он корябал пером по шершавому пергаменту, мучительно вспоминая уроки немецкого в школе, переписывал рецепты, и руки его дрожали от голода и страха. Но он работал.

И в этом доме он увидел Грету.

Она была племянницей аптекаря. Рыжие волосы падали на плечи золотой волной, зелёные глаза смотрели с весёлым любопытством, а веснушки на переносице казались звёздной картой. Грета умела читать, что для женщины XIII столетия было сродни колдовству — аптекарь научил её, назло всем соседям, которые считали, что женщине следует знать только прялку, церковь да кухонный горшок.

Игнат, сам не заметив, влюбился в нее так, как влюбляются только в двадцать два года, когда еще не разучились верить в чудеса. Он дарил ей полевые цветы, которые нарвал за городскими воротами, рискуя быть укушенным бродячими собаками, и рассказывал ей про далекие страны, которых не существовало на картах этого мира, о небесных огнях, что светят по ночам, о железных птицах, летающих быстрее ветра.
Грета слушала, смеялась, качала головой.

— Ты чокнутый, — говорила она. — Но с тобой не скучно, Игнат.

Она произносила его имя с мягким, незнакомым акцентом, и от этого оно звучало как музыка.
Беда была лишь в том, что у Греты был жених — Гюнтер, мясник. Гюнтер был великан, с бычьей шеей и руками, способными переломить хребет быку. Он носил кожаный фартук, вечно забрызганный кровью, и за поясом у него висел здоровенный топор. Недавно он подарил Грете помолвочное кольцо, так как имел серьезные намерения женится на этой девушке. Гюнтер заметил, как Игнат смотрит на Грету, и пришёл в ярость.

Он подошёл к Игнату в таверне, схватил его за ворот туники, приподнял над землёй и приставил к горлу нож.

— Убери свои глаза от моей невесты, писака, — прошипел он. — Я тебя освежую и сделаю из твоей шкуры дамскую сумочку.

Игнат пискнул что-то нечленораздельное. Он никогда не умел драться. Гюнтер швырнул его на пол и ушёл. А Игнат ещё долго сидел на грязных досках, трясясь от страха, и ненавидел себя за эту трусость._
_______________________________________
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОПАСНЫЕ И СМЕШНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ

Дальнейшее было чередой нелепых и опасных происшествий.
 
Случай с супом. Однажды Грета позвала его на обед. За столом сидел рыцарь с большим носом, толстый купец и Гюнтер, сверливший Игната взглядом. Еду подавали в общем котле. Игнат, привыкший к вилке, не знал, что здесь едят руками. Он сунул пальцы в кипящую похлёбку, заорал от боли, дёрнулся и опрокинул котел прямо на плащ рыцаря. Рыцарь вскочил, схватился за меч:
— Ты оскорбил меня, червь! Я вызываю тебя на дуэль!

Игнат выбежал во двор и залез на дерево. Он просидел на ветке два часа, пока рыцарь внизу топал ногами и плевался, а Грета хохотала, держась за живот.
Случай с крысой. Игнат помогал Грете на кухне, когда из-под печи выскочила здоровенная серая крыса — размером с кошку. Игнат взвизгнул так громко, что зазвенели горшки. Он вскочил на стол, опрокинул миску с мукой, мука осела белым облаком, и в этом облаке он увидел Гюнтера, который хладнокровно разрубил крысу топором.
Гюнтер посмотрел на Игната с презрением:
— Ты даже крысы боишься. Как ты будешь защищать женщину?
Игнат промолчал. Стыд жёг его горче перца.

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. КУЛЬМИНАЦИЯ

Гюнтер решил избавиться от соперника раз и навсегда. Он подговорил городскую стражу, что Игнат — беглый еретик, колдун, посланный Сатаной, чтобы наслать чуму на город.

Ночью Игната схватили, когда он пытался украдкой помыться в фонтане (гигиена этого столетия была ему ненавистна). Его волокли по мостовой, били по спине рукоятками копий, швырнули к ногам бургомистра. Толпа ревела:
— На костёр! На костёр его!

Игнат поднял голову. Он посмотрел в лица — злые, перекошенные, перепуганные. Он увидел Гюнтера, который стоял в первом ряду и ухмылялся. И он увидел Грету — она стояла за спиной толпы, прижимала руки к груди, и в глазах её блестели слёзы.

— Я не колдун! — закричал Игнат. — Я просто неудачник!

— Колдун признаётся! — еще громче завопила толпа.

Бургомистр поднял руку. Молодой, сухой человек с бегающими глазами, он явно хотел угодить черни.

— Еретик будет сожжён на рассвете, — объявил он.

Игнат закрыл глаза. Ему было страшно до колик. Но вдруг он услышал тонкий, пронзительный голос Греты:
— Стойте!
Она вышла вперёд. Она была бледна, но глаза её горели.
— Если он колдун, — сказала она громко, — почему он, пытаясь зажарить хлеб на костре, спалил рукав вашему судье? Колдун не был бы таким неуклюжим! Колдун не был бы таким смешным! Он просто дурак, но дурак безобидный!

Толпа заколебалась. Кто-то засмеялся. Гюнтер побагровел и шагнул вперёд:
— Она защищает его! Она ведьма!

Грета в ответ лишь взглянула на него с презрением, сняла с пальца серебрянное колечко и помолвочное кольцо полетело в придорожную пыль.

Но Игнат вдруг понял, что терять ему нечего. Он вспомнил чертеж из учебника древней истории — примитивную схему канализации, которую он видел в музее. Он схватил мел, который всегда носил с собой для работы, и начал чертить на стене ратуши. Он рисовал трубы, стоки, подземные каналы.

— Если вы сделаете это, — закричал он, — вода уйдёт под землю! Не будет вони! Не будет болезней! Чума перестанет косить ваш город!

Бургомистр подошёл, посмотрел на чертёж, потрогал его пальцем.
— Это работает? — спросил он.

— Работает, — прошептал Игнат. — Клянусь.

Бургомистр задумался. Потом махнул рукой.
— Отпустите его. Но если канализация не сработает — сожжём.
Игнат рухнул на колени. Гюнтер, белый от злости, плюнул и ушёл. А Грета подбежала к Игнату, обхватила его лицо руками и поцеловала в щёку — быстро, горячо, отчаянно.

— Ты чокнутый, — прошептала она. — Но ты мой. Оставайся.

Игнат смотрел в её зелёные глаза, слышал биение её сердца, и мир стал цветным. Он вдруг понял, что впервые в жизни он кому-то нужен. Что он нашёл своё место.
И в этот миг стеклянный шар в его кармане вспыхнул ослепительным светом, и его снова выдернуло в реальность.
________________________________________
ЭПИЛОГ. ПРОБУЖДЕНИЕ

Игнат открыл глаза.

Он сидел в той же тёмной комнате, за тем же столом. Перед ним стояла гадалка Госпожа Марфа, злобно зыркающая на него. В руках у неё дымился кристалл. На столе оплывали свечи.

— Ну что, очнулся, дружок? — спросила она с раздражением. — Вылазишь из транса? А я-то стараюсь, колдую, а ты сопли на кулак наматываешь! Радуйся, сняла я твою порчу. Давай три тысячи, голубчик, не задерживай, у меня следующий клиент.
Игнат молчал. Он смотрел на свои руки — бледные, дрожащие, но чистой кожи. Он сидел на стуле, а за его спиной висело то самое зеркало, в которое он смотрел. В зеркале отражалась пустая комната — и никого больше.

Сердце его колотилось. Он провёл рукой по щеке. Он чувствовал там след от поцелуя Греты — или ему только казалось? В носу ещё стоял запах навоза, эля и дыма. Но вокруг была обычная квартирная духота, пахло застарелым табаком и воском.
Игнат встал. Ноги подкашивались. Он подошёл к зеркалу, посмотрел в своё отражение.

— Три тысячи, — повторила Марфа, теряя терпение. — Ты вообще платить собираешься?
Игнат медленно повернулся к ней. В его глазах стояла такая тоска, что гадалка отшатнулась.

— А что было по-настоящему? — спросил он тихо. — То, что там? Или это?
— А кто ж его знает, — пожала плечами Марфа, пряча глаза. — Спирта много надышал в этом шаре, вот и привиделось. Гипноз, транс, прострация. Будет вам наука — не ходить к непроверенным специалистам.

Игнат молча вынул из кармана три тысячи рублей — единственные деньги, которые у него остались — и положил их на стол. Марфа сгребла их цепкими пальцами и кивнула на дверь:
— Иди. И не вздумай возвращаться.

Игнат вышел на улицу. Вечер был серым, промозглым, холодным. Он медленно побрёл домой, наступая в лужи, не чувствуя холода. В голове у него звенела тишина. Там, в этой тишине, он слышал её голос: «Ты мой. Оставайся».

Но он остался здесь. В своей никчёмной жизни, в своей хрущёвке и пустотой в душе.
Игнат остановился посреди двора, поднял лицо к небу, и впервые за всю свою неудачную жизнь заплакал. Он плакал тихо, не стесняясь, потому что никто его не видел. Он плакал по средневековой девушке Грете, которая существовала лишь в его собственном воспалённом мозгу, в бреду, который наслала на него ушлая гадалка с её кристаллом и дешёвыми гипнотическими фокусами.

Но слёзы текли по щекам, и Игнат знал: там, внутри его воображения, он был героем. Он победил мясника, он придумал канализацию, он любил и был любим. Пусть на час, пусть во сне, пусть в прострации — это было самое настоящее чувство в его жизни.

Значит, — подумал он, вытирая слёзы холодной ладонью, — значит, я могу. Значит, не всё потеряно.

И он пошёл домой. Впереди его ждали пустые стены, пустой холодильник и долгая ночь. Но где-то в груди его зажглась маленькая, упрямая искра, которую уже не мог погасить никакой ветер.

Оставайся, — шептал ему её голос из глубины памяти. И он оставался. Теперь уже здесь, в этой реальности. И это было началом новой, совсем другой жизни.

КОНЕЦ