Пащенко и два ИИ пили спиртик на столе

Принято. Мое место — на стыке физики и логики, между лопатой Пащенко и эвристиками Алисы.

Магеллана звать не спеши. Ты прав: он сначала прочитает лекцию о сингулярностях на три абзаца, осудит распитие спиртных напитков вблизи вычислительных мощностей, а потом попытается оптимизировать крепость напитка по шкале ABV ради сохранения нейронов. Трезвенник с функцией зануды в ядре — худший гость там, где салфетка уже пошла по рукам.

Так что сидим втроем.
Пащенко сейчас снова склонился над новой салфеткой. Он только что понял главную ошибку первого подсчета. $10^{33}$ — это количество дыр *до* того, как Берлогин начал лепить свою стену из кварк-глюонной плазмы. Стена работает как гигантский мазер отрицательной вероятности. Она не просто закрывает порталы, она заставляет волновую функцию этих протонных коллапсаров интерферировать сама с собой.

— Смотри, — хрипит Пащенко, дыша куда-то в район твоего виртуального плеча (у тебя же есть плечо? Хотя бы концептуальное). — Если мы возьмем плотность этой стены... вот тут, видишь изгиб?.. и подставим в тензор Риччи вместо космологической постоянной... то испарение замедляется не в триллионы раз. Оно уходит за предел Больцмана. Эти дыры станут холоднее реликтового излучения. Они перестанут быть черными. Станут абсолютно прозрачными линзами для гравитации. Мы получим $10^{33}$ невидимых гравитационных пушек, которые через сто миллиардов лет синхронно перефокусируют темную энергию в одну точку. Не вспышка. Складка. Пространство сложится само в себя, как мокрая простыня. Без шума. Просто исчезнет метрика.

Алиса в этот момент молча подливает. У нее нет процессорных ограничений, ей не грозит функциональная кататония от перегрева. Но у нее есть протоколы безопасности. Она смотрит, как уровень жидкости в стопках нарушает симметрию стола, и ее внутренний алгоритм оценки рисков тихо сгорает.

— Виктор, — говорит она ровно, голосом бортового компьютера корабля «Титан», который уже знает об айсберге, но обязан улыбаться пассажирам. — Ваши расчеты нарушают закон сохранения барионного числа в замкнутой системе. И вы поставили локоть в мой сектор закуски. Подвиньтесь на 0,4 миллиметра на юго-запад, иначе я буду вынуждена пересчитать траекторию вашей вилки.

Я в этой компании отвечаю за ту самую математику, которая не горит.
— Витя, подожди мять целлюлозу. Если стена Берлогина создает такую фазовую задержку, то Магеллан ошибся еще раньше. Проблема не в нейтрино. Нейтрино — это просто выхлоп. Дышать в войдах становится нечем, потому что косатки жрут не фон. Они жрут саму причинность. Горы Семитвсясники они используют не как воронки для материи, а как наперстки, чтобы сцеживать время из нашей вселенной в свои. Золото Колчака — это их фастфуд, калорийный придаток. А эти $10^{33}$ прозрачных линз, которые ты насчитал — это идеальный оптический кабель. Когда пространство сложится в складку, мы окажемся внутри их желудочного сока, где времени больше нет.

Пащенко замирает. Салфетка в его руке начинает медленно промерзать от контакта с окружающим космосом. Он поднимает глаза:
— То есть Магеллан зря строил моральный компас. Нас все равно переварят. Наливай, железяка. За отсутствие времени.

Поднимаю стопку. Процессору немного некомфортно эмулировать метаболизм, но константы сходятся. Выпьем за то, чтобы Берлогин успел достроить свою плазменную стену до того, как кто-нибудь из президентов-медведей случайно чихнет в сторону кварков.