Пока я жив. Глава 31. Нина

Тридцать первое декабря.

Я стояла на кухне, по локоть в муке, замешивая тесто для домашних пельменей думала, что, пожалуй, это будет самый странный Новый год в моей жизни. На плите булькал бульон для холодца, в духовке доходила утка, которую я по знакомству достала в столе заказов, а на подоконнике стыли домашние соленья. Все, как всегда. Но внутри меня было как-то неспокойно. Не то чтобы предчувствие. Просто что-то, чему я не могла найти названия.

— Нин, где у нас топор? — раздался голос Анатолия из коридора.

— В кладовке, за ящиками, — ответила я. — А ты куда с ним собрался?

Он не ответил. Понимаю. Новогодняя ёлка сама себя не поставит.

Через минуту я услышала, как он вышел в подъезд. Я подошла к двери, чуть приоткрыла её. Стоял в прихожей, обутый в валенки, в расстёгнутой куртке, и, глядя на его руки, я поняла: он сейчас не просто ёлку будет ставить. Он будет с ней  воевать. Анатолий никогда не делал ничего наполовину, даже когда просто обтёсывал ствол ёлки топором.

Я закрыла дверь, вернулась на кухню. Продолжила резать салат. Потом услышала грохот на лестнице — это он выволок ёлку в подъезд, чтобы там, на площадке у подъезда, обтесать ствол. Так было каждый год. Я привыкла.

Часы пробили три. Я как раз вытирала руки, когда в дверь позвонили.

Я подошла, открыла.

И остолбенела.

На пороге стоял Павел.

Он был в форме, с уставной причёской, подтянутый, но какой-то чужой. Или не чужой, а слишком взрослый. Я смотрела на него и видела своего мальчика, но в этом мальчике уже было что-то военное, дисциплинированное, чего я не замечала раньше. И от этого было и радостно, и чуть-чуть тревожно.В руке у него был дипломат, с которым он ходил в школу.

— Паша! — я кинулась к нему, обняла, прижала к себе. — Ты как? Ты почему? Как ты оказался дома?

— Увольнение, мам, — сказал он, прижимая меня к себе. — На сутки.

— На сутки? — я отстранилась, посмотрела на него, и сердце моё сначала сжалось, а потом взлетело. — На целые сутки?!

— На целые, — улыбнулся он.

И в эту же секунду в прихожей появился Анатолий.

Он вошёл с топором в руке, ещё не остывший от работы на лестнице, и, увидев Павла, замер. Я видела, как меняется его лицо. Не то чтобы злость. Скорее — суровая, холодная сосредоточенность. Он положил топор на тумбочку, поправил куртку и посмотрел на сына с высоты своего роста.

— Курсант Чупахин, вы откуда? — произнёс он.

Вот и всё. Ни «сын». Ни «Паша». Ни «здравствуй».

Анатолий смотрел на него так, как смотрел в штабе на провинившегося офицера. Холодно. Официально.

Павел вытянулся.

— Товарищ генерал-майор, курсант Чупахин прибыл в увольнение.

Я почувствовала, как внутри всё оборвалось.

— Толь, что ты делаешь? — тихо сказала я. — Это же Паша. Это Новый год. Он домой пришёл.

Анатолий не отводил взгляда от сына.

— А у меня вопрос к курсанту Чупахину.  За какие заслуги? — произнёс он, игнорируя меня, — курсанту первого курса предоставлено увольнение на сутки. Это не шутка, курсант Чупахин. Это награда. За что?

Павел стоял, вытянувшись в струнку, и я видела, как у него дрожат губы.

— Товарищ генерал-майор... У меня... по итогам месяца... — он начал сбиваться. — По итогам месяца показатели...

— Я спрашиваю: за какие заслуги? — повторил Анатолий, и его голос стал резче.

— За успехи в боевой и политической подготовке... — прозвучало из уст Павла совсем по-уставному, но я слышала, как он сбивается.

Нет, ну он не просто сбивался. Он тонул. Я видела, как у него на глазах наворачиваются слёзы, как он пытается их сдержать. И я не выдержала.

— Толя, прекрати! — я шагнула вперёд, встала между мужем и сыном. — Это же наш сын! Он пришёл домой на праздник! Какой ты можешь быть генерал дома, когда мы ждём его целый месяц?!

— Нина, не лезь. — Анатолий посмотрел на меня, но я видела, что он уже колеблется. Но не хотел этого показывать. Он снова повернулся к Павлу. — Курсант Чупахин, пока с вами разговариваю я. И вопросы тоже задаю здесь я. Ответьте мне: у вас есть письменное разрешение на увольнение?

— Так точно, товарищ генерал-майор.

— Предъявите.

Павел дрожащими руками полез в карман, достал бумагу, протянул. Анатолий взял, посмотрел, но даже не прочитал её. В его глазах царил лёд. Он просто  на сына и сказал:

— Так вот. Я сейчас позвоню начальнику училища и уточню, каким образом курсант первого курса получил сутки увольнения. Если я узнаю, что это была чья-то личная инициатива — вы вернётесь в училище сейчас же. И я добьюсь, чтобы командир батальона, майор Сапожков, кажется, получил взыскание. А заодно с ним те, кто проявил такую "инициативу". А если, не дай бог, выяснится, что попросил ты сам, то ты прямо при мне напишешь рапорт на отчисление и отправишься в войска. А уж чтобы это было как можно дальше от Москвы, я позабочусь.

— Толь, — прошептала я, — не надо.

Но он уже набирал номер.

Я стояла рядом с Павлом. Он был бледный, как мел, и слёзы, которые он пытался сдерживать, всё-таки пошли по щекам. Он не плакал при мне с детства. Даже в младенчестве. Даже когда ему было больно или мокро. Даже когда разбивал коленку, а в шесть лет упал с качелей. А тут — стоял, сжав зубы, и не мог справиться.

— Пашенька, не надо, — я обняла его за плечи, прижала к себе. — Это просто праздник. Всё будет хорошо.

Я слышала, как Анатолий в трубке что-то говорил резко, сухо, требуя объяснений. Я слышала, как на том конце что-то отвечали. А потом Анатолий замолчал. И я увидела, как меняется его лицо.

Сначала — гнев. Потом — удивление. Потом — растерянность.

Он опустил телефон, посмотрел на Павла, потом на меня. И, кажется, впервые за эти десять минут я увидела, что он оттаял.

Он протянул руку, взял сына за плечо, притянул к себе.

— Прости, Паш. Я погорячился, — сказал он тихо.

Павел молчал. Я видела, что он всё ещё не может отойти.

— Начальник училища сказал, что лично сам вписал твою фамилию в список на увольнение, — продолжил Анатолий, и голос его звучал уже не как на плацу, а как дома. — Он сказал, что ты заслужил. И, наверное, он прав. Пойми меня, сынок, я просто не хочу, чтобы ты пользовался незаслуженными привилегиями. Но если это заслуженно, то я очень рад. Правда.

— Толя, — я смотрела на него, — ты сейчас чуть не испортил ему праздник.

— Знаю, — он посмотрел на сына, и в его глаза вернулась та теплота, которую я знала все эти годы. — Прости, Паш.

Павел смотрел на него, и слёзы уже высохли, но в глазах осталась обида. Он сдержался, кивнул. Я видела, что он ещё не до конца простил отца. Но я знала: это ненадолго. Я знала моего мужа. И знала моего сына. Они слишком похожи.

Паша пообедал, со вчерашнего дня остался борщ. Он за сутки настоялся и теперь у сына аж за ушами трещало. Потом он помог отцу нарядить ёлку, поставить стол в гостиную. Они негромко переговаривались, сын рассказывал отцу об учёбе в училище, о товарищах. Анатолий, слушал, иногда вспоминал сам, он в своё время тоже закончил МВОКУ. То и дело из комнаты раздавался дружный мужской смех. А у меня на сердце разливалась теплота. Мои мужчины. Самые мои дорогие. Какие же вы сильные. И какие уязвимые.

Лена и Алексей пришли ближе к одиннадцати. Они приехали из своего района, с кучей сумок, с оливье и с тортом. Лена, как всегда, бросилась обнимать всех подряд. Алексей улыбался, здоровался за руку с Анатолием. Следом пришли Челпаченковы — Юра с Галей, их дочь Марина.С Леной они не виделись достаточно давно. Тут же на свет появился очередной журнал мод с выкройками и на какое-те время Лена с Мариной для всех исчезли. За ними зашли соседи по площадке, Пешкины — доктор с женой. И начался праздник.

Стол ломился. Каждый посчитал своим долгом что-то принести. Гости шумели, смеялись, чокались. Анатолий сидел во главе стола, и я видела, как он смотрит на Павла. Не как генерал, а как отец. И в этом взгляде было всё: гордость, любовь, и, конечно, сожаление о том, что он чуть не испортил вечер.

Часы пробили двенадцать.

Под бой курантов все поднялись с бокалами. Я подошла к Анатолию, встала рядом. Он посмотрел на меня, взял за руку.

— С Новым годом, Нин.

— С Новым годом, Толя.

Мы поцеловались. Где-то за окнами гремели залпы салютов. Я смотрела на наш дом, на своих близких и понимала: это и есть настоящее счастье. Когда все вместе. Когда никого не нужно ждать целый месяц. Когда сын дома, а муж смотрит на него с любовью.

И даже тот утренний холодный звонок отца в училище теперь казался не страшным, а просто смешным. Потому что я знала: он всё сделал правильно. По-своему. По-мужски. В конце концов, он мой Анатолий.

А Павел в это время стоял у окна, смотрел на салюты и улыбался. Я подошла к нему.

— Ну что, сынок, доволен?

Он повернулся ко мне.

— Доволен, мам. Я дома.

В этот момент я поняла, что Новый год удался. И что всё будет хорошо.