СССР до и после. Часть первая. Пока было детство

СССР ДО И ПОСЛЕ

Часть первая. Пока было детство

Я родился 10 июня 1979 года в Баку.

Но начинать эту историю надо раньше. Не с моего рождения и даже не с Баку.

Надо вернуться в Ленинград. Точнее, в Пушкин. В 1970 год.

Тогда мой отец, Алексей Николаевич Горденков, поступил в Ленинградское высшее военно-морское инженерное училище имени В. И. Ленина. Впереди были пять лет учёбы, флот, корабли, назначения и та особая жизнь офицерской семьи, в которой слово «приказ» иногда означает: скоро у вас будет другой город, другой дом и совсем другая жизнь.

Но главное событие произошло не на плацу.

В 1971 году отец встретил мою маму, Марину Эдуардовну Нитиевскую.

Их первой встречи я, конечно, не видел. Поэтому иногда представляю её сам.

Пушкин. Молодые курсанты идут в увольнение. Отец о чём-то разговаривает с товарищем и вдруг замолкает.

— Лёха, ты чего?
— Подожди.

Навстречу идёт девушка.

Марина.

Возможно, всё было совершенно иначе. Их могли познакомить друзья, они могли встретиться на танцах или возле остановки. Но мне нравится именно эта версия.

Потому что самые большие истории редко начинаются торжественно.

Человек просто встречает другого человека.

И дальше вся его жизнь идёт уже по другой дороге.

Родители встречались три года.

Никаких сообщений: «Ты где?», «Я подъезжаю», «Скинь геолокацию».

Если договорились встретиться в семь, приходили в семь. Если человек задерживался, его ждали. Под дождём, на ветру, на ленинградском морозе.

Нельзя было посмотреть, когда он последний раз был в сети.

Было только слово:

— Я приду.

В 1974 году родители поженились. Через год отец окончил училище и началась офицерская жизнь.

Недавно они отметили золотую свадьбу.

Пятьдесят лет вместе.

Исчезла страна, в которой они познакомились. Ленинград снова стал Санкт-Петербургом. Куйбышев Самарой. Появились интернет, мобильные телефоны, видеосвязь, навигаторы.

Несколько раз изменился привычный мир.

А двое молодых людей, встретившихся в Пушкине в 1971 году, остались рядом.

Наверное, настоящая романтика именно в этом.

Не свечи. Не букеты. Не красивые фотографии.

А возможность через полвека спросить:

— А помнишь?

И рядом сидит человек, который действительно помнит.

Потому что всё это время он был рядом.

Баку

После училища отец служил на флоте. Так в истории нашей семьи появился Баку.

Там 10 июня 1979 года родился я.

Море вошло в мою жизнь раньше, чем я успел понять, что оно означает.

Для мальчишки отец в военно-морской форме выглядел совершенно иначе. Дома он папа. Надевает форму, и за его спиной будто сразу возникают корабль, экипаж, служба и огромный взрослый мир.

Наверное, именно от него я очень рано усвоил значение короткого слова:

надо.

Если надо, делаешь.

Позже оно ещё много раз возвращалось ко мне. В боксе. В военно-морском училище. В работе. В жизни.

Первый класс

Из Баку мы переехали в Чебоксары.

В 1986 году я пошёл там в первый класс.

У советского первого сентября был свой запах: новые учебники, тетради, свежая краска, цветы, белая рубашка и новый портфель.

Первые несколько дней портфель выглядел идеально. Учебники в обложках. Карандаши заточены. Линейка целая.

Через месяц он выглядел так, словно вместе с хозяином прошёл небольшую военную кампанию.

Линейка сломана. Карандаш потерян. Ручку кому-то дал. Кому, неизвестно. У тетради загнут угол.

Зато ты уже настоящий школьник.

В Чебоксарах мы задержались ненадолго. Отца перевели в штаб Приволжского военного округа.

Во второй класс я пошёл уже в Куйбышеве.

Куйбышев, который стал Самарой

Для меня Куйбышев и Самара до сих пор немного разные города.

Куйбышев это детство.

Самара взросление.

Мы жили на Московском шоссе, 254. Учился я в школе № 102.

А вокруг находилась целая вселенная: Московское шоссе, Аминева, Стара-Загора, «Волгарь», БКК, Волга, дворы, гаражи, стадионы, видеосалон, СКА-16, бокс, книги, кассеты, фотоаппарат, друзья и драки.

И правила, которые никто не записывал, но которые каждый мальчишка знал.

Раньше за тобой именно заходили.

Друг шёл через весь двор, поднимался на этаж и звонил в дверь.

— Коля дома?
— Дома.
— Гулять выйдет?

Из комнаты:

— Кто там?
— За тобой пришли!

Всё. Приглашение официально вручено.

Обычно я кричал:

— Сейчас!

Но иногда случалось почти невозможное:

— Через час выйду!

Пауза.

— Чего через час?
— Я читаю. Главу надо закончить.
— Ладно. Через час зайду.

И через час человек действительно приходил снова.

Написать «я уже почти» было некуда.

Книги и двор

Читал я очень много.

Иногда книга затягивала настолько, что я добровольно оставался дома, хотя во дворе уже были ребята. Для мальчишки того времени это серьёзный показатель качества литературы.

Хорошие книги искали, брали друг у друга, передавали по очереди.

— Дашь?
— Дам. Только аккуратно.
— Когда вернуть?
— Завтра.

И завтра часто действительно означало завтра. Потому что книгу уже ждал следующий.

Мы читали без второго экрана, уведомлений и коротких роликов.

Открывал книгу, и внутри головы начиналось кино.

Лица, голоса, города, корабли и сражения придумывал ты сам.

Потом книга закрывалась.

И начинался двор.

Двор был нашей социальной сетью.

Чтобы добавить человека в друзья, достаточно было вместе погонять мяч.

Чтобы вызвать приятеля, вставали под окнами:

— Се-е-еня!

Появлялась его мама:

— Не ори! Сейчас выйдет!

Связь установлена.

Футбол, велосипеды, гаражи, стройки, зимой хоккей. Если у мальчишки появлялись две доски, несколько гвоздей и кусок проволоки, он уже считал, что располагает достаточной промышленной базой для крупного строительства.

Однажды мы построили штаб.

Одна стена вышла более-менее ровной. Вторая была произведением свободной архитектуры. Крыша существовала скорее концептуально.

Кто-то спросил:

— А чего она кривая?

Ответ был исчерпывающим:

— Так надо.

Ночью прошёл дождь.

Утром половина штаба лежала на земле.

Мы долго смотрели на руины.

Наконец кто-то сказал:

— Сломали.

— Кто?

— С одиннадцатого микрорайона.

Версию приняли единогласно.

Возможность инженерной ошибки даже не рассматривалась.

В землю

Была игра, которую сейчас почти забыли.

На земле ножом чертили круг и делили между игроками. У каждого своя территория. Нужно было метнуть нож так, чтобы он воткнулся в участок соперника. Получилось, отрезаешь часть его земли себе и стираешь прежнюю границу.

Очень быстро начиналось:

— Ты слишком много отрезал!
— Нормально.
— Граница была не здесь!
— Здесь!

Часами играли и в «квадрат».

Четыре человека. Один мяч. Кусок асфальта.

Больше ничего не требовалось.

Если проигрывающий внезапно вспоминал новое правило, двор мгновенно превращался в международный арбитраж.

— Так нельзя!
— Почему?
— Всегда нельзя было!
— Вчера можно было!

Проиграл, уступай место следующему.

Никаких дополнительных жизней и платной подписки.

Хочешь играть дальше, выигрывай.

Техника безопасности

Если современную службу опеки отправить на машине времени в наш двор хотя бы на сутки, думаю, к обеду район пришлось бы оцепить.

Мы выходили утром без мобильника, GPS, умных часов и тревожной кнопки.

Мама примерно знала:

«Гуляет».

Причём слово «гуляет» спокойно включало двор, стадион, гаражи, соседний микрорайон и довольно серьёзное удаление от дома.

Вечером:

— Ты где был?
— Во дворе.

И ведь почти не соврал.

Сегодня родитель может спросить:

— Почему ты три минуты стоишь возле соседнего подъезда?

Нас выпускали с более короткой инструкцией:

— Смотри голову не разбей.

Про карбид и некоторые другие достижения прикладной дворовой науки мы узнали значительно раньше, чем школьная программа добралась до соответствующей химии.

С найденными железками проводили эксперименты, подробности которых сегодня лучше не превращать в инструкцию.

Однажды двор содрогнулся от такого грохота, что одновременно открылось несколько окон:

— ЭТО ЧТО БЫЛО?!

Мы выбрали лучшую линию защиты:

— Не знаем!

Особенно убедительно это звучало от группы мальчишек, стоявших непосредственно возле места происшествия.

Камер наблюдения не было.

Но существовала мать.

Материнская криминалистика работала безошибочно.

— Коля.
— Что?
— Это вы?
— Нет.

Пауза.

Ещё один взгляд.

— Ну... немного.

Дело раскрыто.

Волга

Лето казалось бесконечным.

Утром я выходил с мячом и начинал набивать.

Раз.

Два.

Три.

Десять.

Сбился.

Снова.

Потом появлялся кто-нибудь из ребят.

Ещё один.

И обязательно:

— На Волгу?

— Пошли.

Шли пешком. Если далеко, значит, просто идём дольше.

Жара. Асфальт. Пыль.

Но впереди Волга.

Купались до посинения. Выходили погреться.

— Ещё раз?

— Давай.

Потом кто-нибудь торжественно объявлял:

— Всё. Последний раз.

После чего купались ещё раза три.

Шикарное было время.

Просто тогда мы не знали, что оно шикарное.

У советского лета для меня был ещё один цвет.

Жёлтый.

Цвет бочки с квасом.

Кран, пена, хлебный запах и холодная кружка.

Сегодня можно купить десятки сортов кваса, но тот вкус не возвращается.

Наверное, потому что половина вкуса была квасом.

А вторая половина возрастом.

Дефицит

Советское детство нельзя вспоминать только через розовые очки.

Были очереди и дефицит.

Если взрослые говорили:

— Сахар дают!

это было событие.

За сахаром в магазине на углу Аминева и Московского шоссе могли стоять сутками. Номер писали ручкой прямо на руке.

Очередь жила собственной жизнью.

— Какой сейчас?

— Мужчина, вас здесь не стояло!

В ней успевали познакомиться, поругаться, помириться, обсудить международную обстановку и узнать, кто с кем развёлся в соседнем доме.

Обязательно появлялся человек с секретной информацией:

— Больше двух килограммов не дадут.

Через пять минут другой:

— По три.

Потом приходил самый осведомлённый:

— Машина вообще ещё не приехала.

И все продолжали стоять.

На улицах были автоматы газированной воды.

Рядом один гранёный стакан.

Для всех.

Сегодня эта деталь особенно впечатляет санитарно ответственных людей.

Тогда стакан ополоснули, и пьёшь.

И обязательно находился специалист:

— Ты неправильно нажимаешь.

— Почему?

— Сиропа мало. Дай сюда.

Он производил какие-то загадочные манипуляции.

— Вот. Видишь?

Никто ничего не видел.

Но спорить с человеком, настолько уверенным в себе, было бессмысленно.

Запад на стене

Потом мир начал меняться.

Запад сначала входил к нам маленькими кусочками: жвачкой, кассетой, журналом, плакатом, сигаретной пачкой, пустой импортной банкой.

На стенах моей комнаты были Шварценеггер, Сталлоне, Брюс Ли, Чак Норрис, Ван Дамм.

Рядом Queen, Scorpions, Deep Purple, Pink Floyd, Led Zeppelin, AC/DC, Metallica.

Сегодня пустая пивная банка это мусор.

Тогда:

— Смотри, какую достал!

И все действительно смотрели.

Музыку тоже добывали.

— Scorpions есть?

— Есть.

— Дашь переписать?

— Дам. Только кассету не зажуй.

Как будто магнитофон спрашивал разрешения.

Если плёнку всё-таки зажёвывало, начиналась спасательная операция: вытянуть, расправить, перемотать карандашом.

Карандаш был важным музыкальным инструментом эпохи, хотя его производители об этом вряд ли подозревали.

Особенно я дорожил потрёпанным журналом Джо Вейдера. Сегодня интернет выдаст тысячи тренировочных программ за секунду.

У меня был один журнал.

Зато я прочитал его весь.

Много раз.

И вместо бесконечного поиска идеальной программы приходилось просто тренироваться.

Тридцать шесть кадров

Другим моим увлечением была фотография.

У меня был «Зоркий».

Металлический фотоаппарат. Резкость наводишь сам. Всё выставляешь сам. За результат тоже отвечаешь сам.

А мечтал я о зеркальном «Зените».

Плёнка хорошо воспитывала.

Тридцать шесть кадров.

И всё.

Перед тем как нажать на кнопку, думаешь.

Отойдёшь. Подойдёшь. Наведёшь резкость.

Человек уже начинает раздражаться:

— Коля, ты фотографировать будешь?

— Не двигайся.

— Я уже пять минут не двигаюсь!

— Сейчас.

Щёлк.

Посмотреть результат невозможно.

Может быть, получился прекрасный портрет.

А может быть, шкаф за человеком вышел идеально резким, а человек нет.

Узнаем потом.

Тренировался я, как в знаменитой комедии, сначала на кошке.

Причём буквально.

Кошка моего творческого пути совершенно не разделяла.

Посадишь её на диван.

— Сиди.

По выражению морды сразу понятно, что наши представления о субординации сильно различаются.

Только наведёшь резкость, ушла.

Поэтому на первых фотографиях могли получиться хвост, половина кошки, пустой диван и великолепный фрагмент ковра.

После кошки люди казались исключительно дисциплинированными моделями.

Домашняя фотостудия была оборудована по последнему слову советского дизайна:

диван и ковёр на стене.

Ковры, разумеется, во всех семьях СССР вешали исключительно по фен-шую.

Открываешь старый альбом и кажется, что половина страны фотографировалась возле одного и того же ковра.

Дети растут. Меняются причёски. Одежда. Люди.

А ковёр остаётся.

Самый дисциплинированный член семьи.

Никогда не моргал и не спрашивал:

— Коля, долго ещё?

После съёмки ванная превращалась в фотолабораторию.

Красный свет.

Кюветы.

Растворы.

Негативы.

Фотоувеличитель «Ленинград-4».

Вся семья должна была заранее решить санитарные вопросы.

— Сегодня ванная моя.

— Надолго?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— Фотографии.

Закрываешься.

Начинаешь печатать.

Через минуту:

— Коля!

Молчание.

— Коля!

— Что?

— Мне руки помыть!

— Не открывать!

И всё же именно там происходило настоящее чудо.

Опускаешь в проявитель белый лист.

Сначала ничего.

Потом из пустоты появляется едва заметный контур.

Лицо.

Глаза.

Дом.

Дерево.

Кошка.

Тот самый ковёр.

Ещё несколько секунд назад лист был пустым.

Теперь на нём кусок жизни.

Видеосалон

На углу Московского шоссе и Аминева находился видеосалон.

Телевизор. Видеомагнитофон. Стулья. VHS. Одноголосый перевод.

Качество изображения иногда было таким, что фамилия на афише помогала узнать актёра значительно лучше, чем лицо на экране.

Но мы смотрели заворожённо.

После хорошего боевика любой подросток выходил из зала немного шире в плечах.

Казалось: появятся сейчас десять противников, и им сильно не повезёт.

Однажды жизнь решила проверить эту теорию.

Мы с моим другом Семёном Коганом пошли за хлебом в БКК.

Сеня драться не любил.

Навстречу вышли ребята из одиннадцатого микрорайона.

Их двенадцать.

Нас двое.

Я сказал:

— Сеня, беги.

Он посмотрел на меня.

— Беги!

Сеня побежал.

Я остался.

Сегодня понимаю, что разумнее было уходить вместе. Но тогда решения принимал не сегодняшний взрослый человек.

Там стоял пацан.

Они пошли на меня.

Вот здесь уже работал не видеосалон.

Работал спорт.

Главное не дать себя окружить.

Удар.

Смещение.

Ещё движение.

Не останавливаться.

В кино противники подходят к герою по очереди.

В жизни никто сценарий не читал.

Нет музыки.

Есть дыхание, топот, крики и одна задача: остаться на ногах.

Тогда двенадцать человек так ничего со мной и не сделали.

История быстро разошлась по району.

Через некоторое время возле «Волгаря» я встретил троих из той компании.

Все старше. Все выше. Один особенно здоровый.

Мы шли навстречу друг другу.

Десять метров.

Пять.

Три.

Поровнялись.

Самый здоровый посмотрел на меня и сказал:

— Шкаф.

И пошёл дальше.

Я тоже.

Так я стал Шкафом.

Без церемонии, собрания и голосования.

В пацанском мире иногда одного слова было достаточно.

СКА-16

Никакой мистики в той истории не было.

Я занимался боксом.

СКА-16. Спортивный клуб армии на Стара-Загоре.

Моим тренером был Вячеслав Александрович Алексеев, мастер спорта международного класса по боксу.

Запах зала помню до сих пор.

Кожа перчаток. Мешки. Пот. Канифоль. Скакалки. Гул ударов.

И голос тренера:

— Ноги!

— Подбородок!

— Не стой!

— Работай!

Бокс быстро объясняет разницу между казаться сильным и быть сильным.

Вне ринга можно рассказывать что угодно.

На ринге всё выясняется без длинных речей.

Потом секции начали переводить на хозрасчёт.

К тому времени я около двух лет занимался бесплатно и понимал: платить за тренировки за меня никто не будет.

Значит, придётся уходить.

Несколько дней носил эту мысль в себе. Потом подошёл к Вячеславу Александровичу:

— Теперь занятия платные будут?

Он посмотрел на меня.

Я начал:

— Просто я...

Он сразу остановил:

— Ты ходишь и занимаешься. Больше тебя ничего не интересует. Только спорт.

Всё.

Никаких расспросов.

Никакого унижения.

Он просто убрал проблему из моей жизни.

Я продолжил тренироваться.

С возрастом цену таких поступков понимаешь значительно лучше.

Настоящий тренер иногда делает намного больше, чем учит ставить удар.

Он не даёт мальчишке уйти.

Микраши

В школе № 102 конфликтов тоже хватало.

Фраза:

— После школы выйдешь?

имела совершенно определённое значение.

Главным было ответить:

— Выйду.

Были и отношения между микрорайонами, которые мы называли микрашами.

Поводы сейчас кажутся смешными. Кто-то кого-то задел. Кто-то пришёл не туда. Кто-то сказал лишнее.

Но информация распространялась удивительно быстро.

Иногда мама говорила:

— Коля, это к тебе.

Мы жили на четвёртом этаже.

Я выходил на лестничную площадку и видел, что лестница до самого подъезда забита пацанами.

Значит, дело серьёзное.

На стадионе иногда собиралось по несколько сотен человек с каждой стороны.

Сегодня я представляю шестьсот подростков без общего чата, рассылки и организатора, которые каким-то образом знают место и время.

Вот вам аналоговые технологии.

Не каждая встреча заканчивалась большой дракой. Часто старшие разговаривали, разводили стороны, решали вопрос.

Главным было показать:

своих не бросаем.

Не лучший язык.

Но язык того времени.

Страна исчезает

Тем временем менялась страна.

Перестройка.

Гласность.

Кооперативы.

Хозрасчёт.

Талоны.

Ларьки.

Рынки.

Новые товары.

Новые цены.

А потом Советского Союза не стало.

Куйбышев снова стал Самарой.

Для ребёнка государство кажется чем-то вечным. Почти как небо.

Оказалось, нет.

Для взрослых девяностые были тяжёлыми.

Для подростка одновременно невероятно интересными.

То, что раньше существовало на плакатах и видеокассетах, начало появляться рядом: джинсы, кроссовки, музыка, иностранные продукты, реклама, автомобили, частные магазины.

И обнаружилась странная вещь.

Пока вещь невозможно достать, вокруг неё существует история.

Кто привёз.

Где нашёл.

На что обменял.

Когда её можно просто купить, удобства становится больше.

А историй меньше.

Петербург

В 1995 году наша семья переехала в Санкт-Петербург.

Для нас это было почти возвращение к началу.

Здесь когда-то учился отец.

Здесь встретил маму.

Теперь сюда приехал я.

Самара осталась позади.

Но Московское шоссе, школа № 102, Волга, СКА-16, Вячеслав Александрович, Сеня, БКК, «Волгарь» и прозвище Шкаф уже ехали со мной.

Не в чемодане.

В характере.

В 1996 году я сам поступил в Высшее военно-морское инженерное ордена Ленина училище имени Ф. Э. Дзержинского.

Кораблестроительный факультет.

Строительство подводных лодок.

Иногда жизнь удивительно замыкает круг.

В 1970 году в военно-морское инженерное училище поступает мой отец.

В 1971 году встречает маму.

В 1974-м они женятся.

В 1979-м в Баку рождаюсь я.

А в 1996-м уже я надеваю курсантскую форму.

Быть, а не казаться

Из семьи, двора, книг, бокса и училища постепенно сложилось одно правило:

быть, а не казаться.

Казаться сильным легко.

Быть сильным труднее.

Казаться надёжным тоже несложно.

Быть надёжным значит прийти, когда обещал.

Можно долго рассуждать о благородстве.

Мой тренер не рассуждал.

Он увидел мальчишку, которому нечем платить за занятия, и сказал:

— Ты занимаешься.

Вот и вся философия.

Я не хочу превращать Советский Союз в сказку.

Были дефицит, очереди, талоны и множество вещей, возвращения которых никто в здравом уме не пожелает.

Но была и другая жизнь.

Дворы, полные детей.

Бесплатный спорт.

Книги, которые невозможно отложить.

Друзья, приходившие за тобой лично.

Квас из жёлтой бочки.

«Квадрат».

«Земля».

Кассеты.

«Зоркий».

Красная лампа.

«Ленинград-4».

Потрёпанный журнал Джо Вейдера.

Боксёрский зал.

Тренер.

Отец в форме.

Молодая мама.

И лето, которое казалось бесконечным.

Тридцать пять кадров осталось

Когда сегодня человек говорит:

«Вот бы туда вернуться»,

думаю, чаще всего ему нужна не страна.

Он хочет вернуть возраст.

Себя молодого.

Родителей молодыми.

Людей, которых уже нет рядом.

Свой двор.

Свою комнату.

Ковёр над диваном.

Недочитанную книгу.

Звонок в дверь:

— Коля, за тобой пришли!

И собственный голос:

— Через час! Главу дочитаю!

Если бы мне разрешили прожить там ещё один день, я ничего не стал бы исправлять.

Не предупредил бы себя о будущем.

Не рассказал бы родителям, что произойдёт со страной.

Я просто вышел бы утром во двор.

С мячом.

Раз.

Два.

Три.

Десять.

Пятьдесят.

Потом появились бы ребята.

— На Волгу?

— Пошли.

Мы выпили бы кваса из жёлтой бочки.

Поспорили, кто сильнее: Брюс Ли, Ван Дамм, Шварценеггер или Чак Норрис.

Сыграли бы в квадрат.

Кто-нибудь обязательно попытался бы изменить правила после проигрыша.

Потом я вернулся бы домой.

Достал «Зоркий».

— Мам, пап, давайте сфотографирую.

— Опять возле ковра?

— А где ещё?

Они сели бы рядом.

Молодые.

Я посмотрел бы в видоискатель.

И вот здесь, наверное, впервые стало бы тяжело.

Потому что сегодняшний я уже знал бы цену этому кадру.

— Коля, ну снимай уже!

— Сейчас.

Щёлк.

Один кадр.

Тридцать пять осталось.

Вечером я закрылся бы в ванной.

Красная лампа.

«Ленинград-4».

Кювета.

Белый лист.

И на нём медленно начали бы проявляться лица родителей.

Наверное, память устроена точно так же.

Проходят годы. Кажется, многое забыто.

А потом из темноты начинает проступать изображение.

Лицо.

Голос.

Улица.

Двор.

Запах хлеба.

Жёлтая бочка.

Боксёрский зал.

Книга.

Ковёр.

Всё то, чему когда-то не придавал значения.

Потом я зашёл бы в СКА-16.

Вячеслав Александрович посмотрел бы:

— Чего стоишь?

— Ничего.

— Тогда работай.

И я бы работал.

А вечером снова вышел во двор.

Друзья рядом.

Мяч.

Тёплый воздух.

Открытые окна.

Где-то играет Scorpions или Queen.

И вдруг открывается наше окно:

— Коля! Домой!

Я поднимаю голову.

Теперь я уже знаю, что жёлтые бочки исчезнут. Видеосалон на углу Аминева и Московского шоссе останется только в памяти. Музыку больше не придётся переписывать. Сахар будет просто лежать на полке.

В одном маленьком устройстве поместятся телефон, телевизор, библиотека, магнитофон, фотоаппарат и карта всего мира.

Всё станет быстрее.

Удобнее.

Безопаснее.

Но одну вещь купить будет невозможно.

То летнее утро.

Когда родители молодые.

Когда друзья рядом.

Когда в фотоаппарате ещё тридцать пять кадров.

Когда книга раскрыта на самом интересном месте.

Когда завтра снова можно пойти на Волгу.

И когда тебе кажется, что таких дней впереди бесконечно много.

Из окна снова:

— Коля!

Я отвечу:

— Сейчас, мам!

Ещё пять минут.

Я только доиграю.