Несостоявшийся миллионер

от автора:

 "Однажды жарким летним полуднем ехал я в маршрутке окрылённый, счастливый! И вот в миг тот явилась перед моим внутренним взором картина, кою я, не умеющий рисовать и слишком ленивый для художественного фотографирования, решил изобразить в небольшом рассказике. А уж, что это за картина, и получилось ли у меня её изобразить решать вам!"



С самого утра Геннадий предчувствовал удачу. Сегодня он проснулся удивительно рано, и не в пример обыкновению своему, испытывал необычайный прилив морального духа. Казалось руки его горели, он ощупал лицо ладонями, словно стараясь понять – правда горят они, или это ему только кажется? После минуту помедлив, будто вспоминая о чём-то, нашарил в кармане припасённый давеча чинарик и резво встал с лежанки. Чара, дворовая чёрная собачонка, помахивая хвостом, встречала хозяина у двери. Люба ещё спала. Пухлые губы её желейно подрагивали в такт негромкого храпа. «Разбужить бы её надо! Чего это она спит?» - подумал Гена, но в странном сегодняшнем благодушии своём, лишь с досады махнул рукой, плюнул и выбрался наружу.
Погода была чудесная! Ни зябкая - ни жаркая, ни солнечная - ни пасмурная, Гена аж крякнул от удовольствия. Внутренне улыбаясь, он отчего-то чувствовал себя очень счастливым. Есть кол и двор, какие никакие лохмотья на зиму, скоро пенсия придёт… Можно жить! Он в задумчивости долго расправлял чинарик… Любка тем временем проснулась, убрала лежанку и сейчас гремела умывальником. Ппррфь!… Ппррфь!
— Любка! Иди чё скажу!
— Чего, чё скажешь? – «Что случилось?» на самом деле имела ввиду Люба. Ещё толком не скинув с себя дремоту, она тем не менее уже чувствовала что-то неладное.
— Иди чё скажу. – «И праздник гремел над Невою      
Казённый пятак жёг карман
И сердце пылало мечтою!
И я был так молод и пьян! …»
— Чего-скажешь-то?!
— Миллионерами сегодня будем Любка! Во чё скажу!
— Мильянерами так уж! Где ж мильён возьмём? Он ж на дороге не валяется! Нет ж видь? – она моргала и смеялась, смеялась и моргала. – Кто же даст? Дадут и ещё поддадут!
Ах эта Любка, этот простодушный безобидный человечек, так любящий обниматься при встрече.
— Вот увидишь… Дадут люди! Будем сегодня миллионерами!
В то же самое время, Лопатин Алексей Анатольевич, завершал последние приготовления к отъезду. Съёмная квартира его и в лучшие времена не отличавшаяся пышным убранством, теперь выглядела совсем голой. Обшарпанный диван, компьютерный стол и, между прочим, крайне удобное компьютерное кресло с различными функциями, фокусами и прибамбасами. Лопатину было жаль оставлять хозяину квартиры кресло, которое он так удачно выторговал у одного болвана на местном рынчонке. Впрочем, теперь ему уже не придётся просиживать молодость в жалких конурах (к коим питал он глубочайшее презрение, хотя из-за дешевизны селился исключительно в них), а значит - и кресло без надобности. «Пусть остаётся здесь, - думал Лопатин, - Как ненужный балласт прошлой жизни!.. Хотя …» Тут он спешно бросил на кровать дипломат и принёс из кухни столовый нож. Ему пришлось изрядно потрудиться прежде чем работа была окончена, ибо ножи столовые, как известно, не отличаются особою остротой. После, оправив лацканы пиджака (Фирма!) перед (о единственная отрада этой кельи!) ростовым зеркалом в ванной, Лопатин снова взял дипломат, и громко выдохнув, ступил под безмятежное небо одного небольшого сибирского города.
Гена с Любой и их собачкой Чарой, занимали стратегические позиции в знакомой атмосфере подземного перехода. Чара, недолго думая свернулась клубочком на специально устроенном для неё картонном лежаке, Гена выставил коробку для подати и сам же бухнулся рядом. Люба крутилась неподалёку, сейчас задачей её было настрелять сигарет или в крайнем случае пособирать валяющиеся в округе приличного вида чинарики. Первый поток хлынет чуть позже, а сейчас тишину подземки нарушали лишь вечно несущиеся куда-то автомобили сверху и гулкие шаги единичных прохожих, толком не проснувшихся и всегда немногословных в ранний час.
Гене захотелось выпить.
Обычно они с Любой не позволяли себе спиртного до первых серьёзных денег, но сегодняшние звёзды явно диктовали иные правила.
— Там Фигич прётся! Только сигарету у парня спросила. Щас нормально покурить не даст. – Гена будто и не слышал сбивчивый Любин шёпот, который, надо сказать, мало чем отличался от её голоса в полную силу, коим она не так часто, но очень громко разговаривала.
— На. Купи бутылку водки и две пачки сигарет. – Гена вложил ей в машинально приготовленные для мелочи ладони, крупную красную купюру. Люба решила, что это подали люди, но на самом деле: с минуту назад Гена случайно выудил эту бумажку из подклада душегрейки, где до того она, числившаяся пропавшей без вести, пролежала около месяца. Странно, но он даже не был удивлён тому и не испытывал особой радости по данному поводу. Другие чувства владели Геной. Глубокое понимание, чёткая уверенность. «Чему быть – того не миновать!». Будто какой-то хмелящий бродячий огонёк озорства в мозгу, заставлял его испытывать жар, поднимающийся из самых глубин, протекающий по телу и стремящийся вне.
— Ты чё он же щас пристанет потом фиг отошьёшь! – противилась Люба.
— Иди! 
Фигич припёрся. Пёрся он кстати очень долго и крайне медленно, как могут переться лишь люди, которым вряд ли уже когда-нибудь, куда-нибудь придётся спешить. На лице его была картина хмурой отстранённости, при том что глаза его, никогда не глядящие прямо на собеседника, ежеминутно бегали, вечно выискивая где бы выпить и что бы покурить. Гена, недвусмысленным знаком (невидимым и неслышным) увлёк Фигича вверх по лестнице на привычное место для принятия горячительных, оставив пустующую коробку на совесть Чары. Здесь он мог спокойно выпить наблюдая за происходящим в переходе, и при этом быть уверенным – «никакая полиция его отсюда не заберёт!». Прибежавшая вскоре Люба, достала из замусоленного рукава пузырь, Гена вынул из подранного кармана рюмку и шумно дунув в неё, запустил по кругу первую сотню.
Лопатину снилось Майами. Лопатину снились Гоа. Алексей Анатольевич решил отправить себя в небольшой отпуск, попутешествовать, так сказать, посмотреть на мир, подумать, где бы он хотел обосноваться (может всё-таки Швейцария?), воодушевиться перед ожидающим его новым, но уже куда более грандиозным проектом (как он не без внутреннего самовоздыхания называл банальную аферу). Только бы продержаться эти последние часы вынужденного аскетизма! Ну ничего, скоро он за всё возьмёт с лихвой! Мир задолжал ему, чёрт побери, и сильно. Вдруг он заметил, что автобус на котором он едет еле-еле продирается сквозь автомобильные заторы и народные скопления, до отказа запрудившие центральную городскую площадь. «Не иначе митинг!» – едко усмехнулся Лопатин. «Тупое стадо. Вкалывают за гроши и живут в дерьме. Ещё и детей плодят нищебродов. Жалкие марионетки без капли воображения! Вот так вам и надо. Сами виноваты… Никто у вас насильно деньги из кошельков не тянул. А теперь плачьте, бараны, а меня уже и след простыл!» – яростно думал Лопатин и в глазах его танцевали огни дьявольского хохота.
— Тупое стадо! – произнес он уже вслух, так что впереди сидящая бабка обернувшись одарила его вопросительно-обвиняющим взглядом.
«Пусть смотрит» - думал Лопатин, – «Дура. Это уже не важно».               
Кое-как расплатившись с водителем (и кто таких идиотов за руль сажает?), и пропустив мимо ушей его многостранную фразу о – «можно», «подтереть» и «жопу», Лопатин таки добрался до места назначения.
Около часа спустя, покончивший с формальностями, на сто раз обнюханный, просвеченный, но счастливый, Лопатин Алексей Анатольевич наслаждался джазовыми импровизациями неподражаемого Боба Димайера, но даже через надрыв сияющих в свете ламп саксофонов, и сквозь клубящиеся облака сигаретного дыма бара 60-х, к нему не могли не просачиваться тревожащие нотки царящего вокруг напряжения. Что-то было не так… Люди вскакивали с кресел, ежесекундно куда-то звонили, одна женщина плакала, а служащий аэропорта что-то объяснял окружившим его людям, то и дело с обескураженным видом разводя руками. И когда Лопатин сняв наушники чуть приподнялся с места в намерении получить разъяснения происходящему, слух его оглушили три ужасающих слова: Все полёты отменены!
Для него это были первые признаки надвигающейся грозы в едва наметившимся швейцарском небе.
Когда вторая была приговорена, толи от расходившегося по переходу народа, а толи от переполнявших его чувств, в голове Геннадия стало подшумливать. Гонец Люба уже прискакала сжимая в подмышке третью бутылку, а грустный Чарин взгляд всё так же блуждал над совершенно пустой коробкой. Фигич, умеющий пить много и исключительно до потери основных двигательных функций, в протяжении всего мероприятия, стоял не меняя позы. Взял, выпил, вернул. Взял, выпил, вернул. Он знал, что если позволит себе присесть, дать отдых больным ногам, подняться обратно ему будет не суждено. А потому, доблестно вливал в себя водку, дожидаясь момента, когда ему станет абсолютно фиолетово, где он есть, кто он есть и как его зовут. Гена продолжал пропивать остатки былой роскоши и только путанно что-то рассказывал и хитро улыбался:
— Тебе денег надо, Фигич?
— Надо. – отозвался тот.
— На. – Гена дал ему тыщёнку. Тыщёнка тут же потерялась в карманах Фигича, он уже знал, как с толком её потратить. Глаза Любины округлились: «Вот дурак!». Фигича она не любила, а потому раздосадована была вдвойне. Она стала будто крутиться на месте и многозначительно поглядывать на пустую коробку. Но Гена не обращал на неё внимания.
— На ещё. – Гена дал Фигичу вторую тыщёнку. Фигич почти изумился, но рука своё дело знала, а завтрашний день уже был расписан по минутам.   
— Ты что миллионер? – не выдержала тут Любка, припомнив ранешнее обещание. Спорить с Геной, а уж тем более кричать на него было себе дороже, но чувство внутреннего протеста победило слабые доводы рассудка. Конфликты на фоне алкогольной интоксикации случались у них довольно часто, отчего она нет, нет, да и просыпалась с фофаном.
— Пока нет, но скоро буду!
— Ага… - усмехнувшись прохрипел Фигич. Это раззадорило Гену.
— Спорим на бутылку водки?
— Ага…
— Спорим?
— Иди покупай. – Ответил Фигич.
— До шести часов вечера я стану миллионером. На дорогую водку спорим, за 300! – и Гена таинственно подмигнув тяжело дышащей Любке, протянул Фигичу руку.
— Ну спорим! – решил Фигич уважить Гену, как никак денег дал, но при этом исподлобья глянул, а в чём подвох?
Они забились и Гена воодушевлённый предвкушением будущего успеха, налил не званному бухарю ещё одну рюмку.
И в это мгновение на дно картонной коробки упала первая пятисотрублёвая купюра.   
Лопатин плёлся по городу будто в тумане. Галстук висел на нём плохо затянутой петлёй линча, пиджак был в нескольких местах порван, напомаженные волосы растрёпаны, а из искусанного дипломата торчали мятые края облигаций, акций и купюр, которыми и вправду теперь можно было подтереть жопу. Всё сгорело в прогремевшем недавно инфляционном взрыве. «Талоны… Талоны! Талоны!!!» - звучало у него в голове – «Как я могу это использовать? Как я могу обратить в свою пользу эту ситуацию?». Но всё это было лишь жалкой попыткой отрицания свершившегося факта.
— Это конец. Это конец… - шептал он в невзрачное небо, сильно прищуриваясь и нервно икая.         
Крепко прижимая к груди дипломат он проехал на каком-то автобусе несколько остановок и выбежал не расплатившись на какой-то из них. Долго брёл по расплывчатым улицам, лихорадочно соображая – куда бы ему податься? А податься было не куда. Без него золотились песчаные пляжи райских островов, без него девушки в бикини разливали в бокалы мартини, без него пролетала жизнь! С такими безутешными мыслями Лопатин Алексей Анатольевич спустился в подземный переход, откуда уже доносились звенящие аккорды акустических гитар.
Распитие происходило на всю катушку. В компании Геннадия прибыло, и теперь в переходе гулеванило человек десять. Гена заказал у музыкантов любимую песню, Люба, совершенно захмелев, уже потеряла связь с реальностью, а Фигич счастливо спал стоя на ступеньках лестницы.
Из-за потрясающей воображение горы мелочи и купюр, Чару было уже не видать. В какой-то момент произошла цепная реакция и люди начали щедро одаривать уличных попрошаек всем что доселе в неприкосновенности хранилось в карманах. Музыканты также имели сегодня большой успех и пели отчаянно, как в последний раз:
«Звенели гитары и лопались струны
Я за высотой набирал высоту
Несли ураганы на риф мои шхуны
Но верил я в душу и верил в мечту! …»
Вдруг благостную атмосферу гуляющего подземелья пронзил истерический возглас прохожего:
— Петь сначала научитесь, бездари! Или на работу устройтесь, попрошайки проклятые!
Музыканты оставили высказывание прохожего без ответа, гитарист многозначительно маякнул аскеру, мол: «Да х.. с ним». Но всё же чувствовалось, что позитивный настрой на некоторое время съехал… Геннадий же и не расслышал в пылу своего ликования угрожающие нотки в голосе прохожего. По его воображению, сидел он сейчас возле целого состояния, и, частенько спрашивая у собутыльников который час, в десятый раз рассказывал им, что вот-вот Фигич ему пол-литра проспорит! В мелькотне народа он и не заметил приближающегося к нему растрепанного полубезумного человека. Это был Лопатин. С дипломатом наперевес, расхристанный и брошенный через бедро судьбой, Лопатин был страшен. И ровно за мгновение до первого удара вечернего колокола, он с огромною силою, с размаха выпнул переполненную коробку для подаяния, из-под носа предельно довольного собой, счастливого Геннадия.




01:37
11.02.2023