Иван Мошкин, атаман Каторжной

Предисловие
   Этот роман о необыкновенных, но имевших место приключениях совершенно реального человека, Ивана Семёновича Мошкина. Сложное время середины семнадцатого века для России. Смутное время закончилось лишь двадцать лет назад, на царском престоле утвердилась новая династия Романовых. Молодой стрелец попадает в плен, а затем и на турецкую галеру. Через семь лет после удачного восстания молодой человек освобождается, и с товарищами по несчастью возвращается домой в Русское царство. Он был отправлен  в Тулу, где был назначен атаманом казаков в этой крепости, что уже кажется невероятным. Все его странствия, приключения, подвиг терпения, храбрости и настойчивости, были достойны и отражения в искусстве намного, намного раньше. Этот человек, без сомнения, равный по силе и стойкости, уму и смелости Степану Разину, Емельяну Пугачеву, Ивану Серко и другим, подлинно народным героям России. Он сумел спасти людей, привести домой, убедить самого Римского Понтифика дать бывшим невольникам охранную грамоту, что бы две громадные страны того времени - Священная Римская Империя, Речь Посполитая, а также множество итальянских владений беспрепятственно пропустили этот отряд русских людей- около ста человек. А ведь в те времена бродяг на дорогах попросту вешали без особых сентенций и угрызений совести! И то, что люди, простые совсем небогатые люди пожелали вернуться домой, обрушивает миф о каком- то немыслимом угнетении людей в России в это время, в 1642 году. Насколько так долго не видевшие родных мест вчерашние невольники должны были любить свою землю, Россию, чтобы пожелать покинуть Рим, где им предлагали остаться навсегда. Но, к сожалению наш герой, Иван Мошкин не заслужил и памятной таблички в родных для себя городах, Туле и Калуге, но заслужил целую реляцию изданную в Риме, в Италии, семнадцатого века за свою невероятную храбрость.
https://ridero.ru/books/ivan_moshkin_ataman_katorzhnoi/

ПРЕДИСЛОВИЕ
ПРОЛОГ
СЛУЖБА ГОСУДАРЕВА
ЮНЫЙ СТРЕЛЕЦ
СТРЕЛЕЦ НА ЗАСЕЧНОЙ ЧЕРТЕ
ЗАМОЧНЫХ ДЕЛ МАСТЕРА
ИВАН ДА НЕ ЦАРЕВИЧ, И ЕЛЕНА ФЕДОРОВНА ПРЕКРАСНАЯ
ЗАВЕТНОЕ СВИДАНИЕ
ОТ ОСЕНИ ЛО ВЕСНЫ
ТАЙНОЕ ВЕНЧАНИЕ
НЕЖДАННЫЙ СОПЕРНИК
СОРВАВШЕЕСЯ ВЕНЧАНИЕ
ДЕЛО НА ЗАСЕКЕ
СВАТЬЯ ФЁДОР РОМАНОВИЧ ДА СЕМЁН ПЕТРОВИЧ
ПУШЕЧНОЕ УЧЕНИЕ
РЫБАЛКА ПО- ТАТАРСКИ
СЕМЬ ЛЕТ ВДАЛИ ОТ ДОМА
У ТАТАР
АЗОВ
ГАЛЕРА АПТЫ — ПАШИ
ОТ КЕРЧИ ДО КОНСТАНТИНОПОЛЯ
СХВАТКА У КАНДИИ
ПИРЕЙСКОЕ ДЕЛО. ПРИБЕЖИЩЕ ПЕНИТЕЛЯ МОРЕЙ
АНТЕ МАРИЧ ИЗ ДУБРОВНИКА, ТУРЕЦКИЙ ПАША И ПИРАТ
СТЕПАН И ДЕМЬЯН ИДУТ НА ВЫРУЧКУ
ГАЛЕРА ФРАНЦУЗОВ
СИЛЬВЕСТР В ПЕТЛЕ. ПЛАВНИЕ НА КЕФАЛЛОНИЮ
СХВАТКА У КЕФАЛЛОНИИ
ПОХОД В АЗОВ
САБЛИ ВОСТРЫ, КОНИ БЫСТРЫ
АЗОВ- ВОЛЬНЫЙ КАЗАЧИЙ ГОРОД
БИТВА У КАГАЛЬНИКА
ОСАДА И ШТУРМ АЗОВА
ВОЛЬНЫЙ ГОРОД АЗОВ
ОГОНЬ СВОБОДЫ
СНОВА БОЙ У КАНДИИ И СОРОК МУЧЕНИКОВ ГРЕЧЕСКИХ
ПИРЕЙ. ДВА ФИРМАНА СУЛТАНА И СЕМЬЯ ПАШИ
СТАМБУЛ И АЗОВ
НОВЫЙ ПОХОД НА АЗОВ
ОПЯТЬ К АЗОВУ
ВЗРЫВ И СХВАТКА
КАЗАЧИЙ АТАМАН КАТОРЖНОЙ
ЖЕРТВА ГОРЫНОВИЧУ
СНЫ О ЕЛЕНЕ
ЧЕРЕЗ ДВА МОРЯ
ПОВСТАНЦЫ У БЕРЕГОВ СИЦИЛИИ
МЕССИНА
РИМ ЕСТЬ РИМ СТРАННИКИ В ВЕЧНОМ ГОРОДЕ
АНГЕЛ В РИМЕ
ЗАМОК СВЯТОГО АНГЕЛА И ВАТИКАН
ВАТИКАНСКИЙ ДВОРЕЦ
ПУТЬ БОЖЕСТВЕННОГО ИСКУПЛЕНИЯ
РОЖДЕСТВО И ТЕАТР БАРБЕРИНИ
ПАПА УРБАН И ФРА МАРЧЕЛЛО. РАЗГОВОР О ИВАНЕ
В ПЛЕНУ У КАЛЛИПСО
СХВАТКА НА КАРНАВАЛЕ
СОН И ЯВЬ
НАПУТСТВИЕ ПОНТИФИКА
ПРОЩАНИЕ БЕЗ ПРОКЛЯТИЙ
ПРОЩАНИЕ С РИМОМ
ВЕНЕЦИЯ
ВЕНА И ВАРШАВА
РОДНЫЕ ПРЕДЕЛЫ
МОСКВА БЕЛОКАМЕННАЯ
КРЕМЛЁВСКИЙ ДВОРЕЦ И ЦАРЬ-БАТЮШКА
МОСКВА
СОН ЕЛЕНЫ
ВОЗВРАЩЕНИЕ
ЭПИЛОГ
ИТАЛЬЯНСКАЯ РЕЛЯЦИЯ О ПОДВИГЕ МОШКИНА

 Пролог
 Иван Семенович Мошкин шёл впереди русской рати со своим ертаулом, с городовыми казаками из Тулы. Перед ними разъездами, за шесть полётов стрелы,  шли по десять или двенадцать человек конные донские казаки, воины береглись хорошо от врагов, польского войска. Вёл государёву рать боярин  Василий Васильевич Бутурлин, и его доблестные воины должны были соединиться с казаками Богдана Хмельницкого. Шёл уже 7163 год (1655 год), их полк шёл в поход на далёкий Львов, когда закончилось дело под Смоленском, и город опять вернулся под руку русского царя из безбожных польских лап.
- Воевода приказывает становиться на привал, - прокричал вестовой атаману, - Иван Семёнович, отдыхайте, варите кашу!
- И то дело, - ответил бывалый воин, привычно разглаживая усы указательным пальцем, - Трофим, - обратился он к есаулу, - проверь всех по спискам, и что бы коноводы глаз с коней не спускали! Фёдор! - обратился атаман к другому казаку, - караулы выстави, да про секреты не забудь! Туда по опытней служилых людей  поставь, что б с пистолями да справными пищалями, замки чтоб кремневые у всех. Ну, знаешь сам, какова наша служба.
- Всё сделаю, Иван Семёнович, ничего не упущу, - и Фёдор ускакал распоряжаться.
- С кормами как, атаман? -  спросил пожилой старшина, Евграф Петрович.
- На две недели полба да греча есть, сухари на неделю, хлебное вино то же имеется. Ты, Петрович, больше полчарки казакам не давай, главное, чтоб животами не страдали. Сам знаешь, как в походах бывает. Воду, воду проверь. Только в ручье бери, не приведи Господь из озера или реки. Сколько мы с тобой уж прошли эти боёв, больше от живота своего полегли, чем в бою от сабли.
- Да, атаман, с тобой из самой Италии дошли, никто не умер в дороге.
- На тебя надеюсь, - и Мошкин похлопал по плечу старого товарищами.
- Пойду я.
Опять прискакал посланец на разгоряченной лошади, высматривая начальных людей среди казаков. Но вот, увидел атамана среди русских воинов. Атаман, доедая кашу, отложил деревянную тарелку и убрал серебряную ложку, недовольно глянув на посланника.
- Что там?
- Боярин, воевода Василий Васильевич Бутурлин зовёт тебя, Иван Семёнович!
- Дело такое, - и атаман лихо закинул своё поджарое тело в седло, и рысью послал породного жеребца вслед посланцу.
  Атаман Каторжной ехал мимо детей боярских, варивших кашу со своими военными холопами. Вели себя умно, береглись, хоть и без доспеха, но были при саблях и пистолях.
- Привет тебе, Иван Семёнович! - крикнул один, чуть полноватый помещик, лет сорока.
- И тебе, Лука Ильич!
- Давай к нам, отведай каши, хороша вышла!
- Зайду, да боярин позвал! Поспешаю...- и Каторжной ехал дальше.
Но вот, и богатый шатёр боярина Василия Васильевича, да на страже у входа  не просто его военные холопы, а московские жильцы в белых кафтанах да с лебедиными крыльями за спинами, с пистолями, с новоманирными колесцовыми замками, в железных шапках и кирасах.
- Пожалуйте к Василию Васильевичу, ожидает, - сказал боярский слуга.
Иван Семёнович кивнул, спешился, привязал коня к коновязи, старался не спешить и держать спину ровно, откинув полог, вошёл в шатёр. Особой роскоши в покоях боярина не имелось, кроме трофейных шандалов и гобелена французской работы, взятых в Смоленске. Ну и едал Василий Васильевич, понятно, на серебре, а не из деревянной плошки. Шапки Мошкин перед боярином  не ломал, сам атаман, пожалованный царской волей, из начальных людей теперь.
- Садись, атаман. Вина отведай, - и Бутурлин, не чинясь, налил в серебряную чашу, - венгерское.
- Спасибо, боярин, - и отпил треть из кубка.
- И вот, для тебя, - и положил на стол нечто, завернутое в чистую холстину.
 Мокшин ощутил тягучий запах мёда, опять посмотрел на воеводу, и заулыбался. Ну точно- раскрыв, увидел печатный пряник из ржаной муки на меду да с имбирём и анисом. Любимое лакомство, да памятка о доме родном!
- Спасибо, - весело произнёс Иван Семенович, - подарок необыкновенный, боярин. Как будто домой попал.
- Недалеко мы до Гусятина уже, дозоров польских рядом нет,  вот, посмотри на карту, - и начальный человек разложил чертёж, - на реке Збруч, и мосты у города годные, а замок не слишком сильный. Попробуй их изгоном взять, что бы время не терять нам, да поспеть до прихода польских ратей под Львов. Ты не раз ходил в походы, на Засечной черте служил, привычен к хитростям военным.
- Прикажи, воевода, что бы выдали нам веревочные лестницы с крюками железными, и мы пойдём без отдыха к городу. Сменные кони у моих казаков есть, осталось вёрст шестьдесят, дойдём мы быстро, не мешкая.
- И я за тобой двинусь, атаман. Через день тебя нагоню. Не беспокойся, скоро поместная рать подойдёт. Там и казаки Хмельницкого тебе помогут.
- Лишь бы не помешали, Василий Васильевич. Очень увёртлив гетман. Опасен, а лжив без меры.
Бутурлин только помрачнел, вспоминая своё посольство и ожидание Казацкой Рады. Как юлил, как изворачивался Хмельницкий. И он сам говорил государю, что не худо бы поставить Ивана Серко великим гетманом, тот не зол, не лжив и не увёртлив, а храбр отчаянно и верен без обмана. Но не пожелал Алексей Михайлович вмешиваться в решения казацкой старшины, а зря, как показало время.
- Ладно, отпишу я Хмельницкому. Бери свой ертаул, и не мешкай, атаман.
Иван Мошкин допил вино, поклонился, вышел из шатра, и рысью повёл коня в свой табор.
- Трофим Петрович! Потом отдохнём! Идём изгоном на Гусятин, налегке. При нашем обозе оставишь двадцать дельных казаков, а остальных в поход! И вот , отведай боярского гостинца! -  и протянул кусок пряника.
- Спасибо, - сразу откусив половину, ответил казак.
- Ешь давай, а то опять одну кашу жевать целый месяц.
- Такая судьба у нас! Через час выступим!
- Трофим, Дозорных назначь, чтоб впереди нас шли, удалялись не больше, чем на три полёта стрелы!
 Четыре сотни всадников ушли в ночь, следуя по утоптанным дорогам. Пищали и пистоли были заряжены, казаки ожидали схватки с поляками. Разведчики проверяли балки и овраги, но неприятеля не было нигде. Казаки шли рысью, без отдыха, только меняя заводных коней. Так и дремали в сёдлах, но ничего, никто не упал в придорожные канавы, воины держались стойко.
 Но не зря был послан дозор, не попусту так беспокоился атаман. Поляки тоже военное дело, а не попросту бахвалились... В кустах Трофим и Серый заметили двоих драгун, с пищалями наготове, видно это был вражий дозор. Казаки только переглянулись. Коней оставили Андрейке, как младшему. Те не заржали , ничем не выдали своих хозяев, только прядали ушами, да тянули морды к коноводу. Тот достал из сумы два сухаря, посыпал их солью и угостил своих четвероногих друзей.
 Трофим и Андрей крались по кустам, и шли словно лесные коты - ни один сухой сучок не дрогнул, ни малая шишка не хрустнула. Тут нельзя было ошибиться- аркан был непременным оружием казака, и оба степных воина владели им в совершенстве. Бросок- сдавленный крик- и в рот драгунам вместо немецкой колбасы сильные пальцы суют старые тряпки, а руки за спинами вяжут пеньковыми верёвками. День заканчивался неплохо! Добыча, кони, оружие и пара пленных. Обоих положили на седло одно и коней и крепко привязали ремнями.
 Пленных доставили к атаману, который знал и польский язык тоже. Драгун поставили наземь и Каторжной, заломив шапку, держа руки за спиной, не выпуская нагайки, не спеша обошёл вокруг поляков.
- Ну что? Кто кастелян замка? Где ещё дозоры спрятаны?
Пленные помалкивали, да смотрели на русских гордо, не опуская вниз своих глаз.
- Не хочу, а все же вас повешу. Не взыщите, раз так.
Ответом опять было молчание. Иван Семёнович кивнул Трофиму и Андрею, и казаки потащили драгун к ближайшему дереву. Кафтаны и сапоги и шапки были содраны- чего зря добру пропадать. Но, воины попались стойкие, говорить не захотели, ну а казаки щадить тоже были врагов не расположены - и скоро два тела с босыми ногами качались на крепких верёвках.
- Молодец Трофим, проверьте, может ещё кого найдёте, - глухим злым  голосом приказал атаман.
- Поняли, Иван Семёнович!
  Казаки рассыпались  впереди, проверяя ложбины и овражки, кусты и заросли, привычно, словно во время поиска крымских татар. Посекли ещё шестерых драгун, но больше никого не обнаружили на подступах к городку.
К рассвету подошли к Гусятину, Иван Семёнович смотрел в трубу, взятую с боя у поляков. Замок был небольшой, на холме, прикрывал и мост через реку Збруч.
  Но тут прискакали те, кого не ждали, вернее- не ожидали. Перед атаманом стояли трое запорожцев, в живописных ярких одеждах . Кто в кафтане из турецкой ткани, кто в простом, суконном. Но у всех шапки со шлыками, да татарские сабли у каждого, с пистолями на поясе. Их есаул стоял вальяжно перед атаманом Каторжным, положил руки за спину, поигрывал нагайкой.
- Здрав буди, воевода. Так Богдан просил сказать, что он переговаривается с капитаном Ольшевским, что б сдал замок. То наше дело.
- Так и Рада присягнула царю и государю Алексею Михайловичу быть заодно. И гетман Богдан Хмельницкий тоже. А я атаман боярского полка воеводы Василия Васильевича Бутурлина, и дан мне приказ захватить Гусятин по государеву слову. И не воевода я, а атаман Иван Семенович Каторжной, со мной четыре сотни донских казаков.
- Слыхали о тебе,  я - есаул Демьян Головня, - и запорожец переглянулся с заулыбавшимися товарищами, - сам Иван Семёнович пожаловал. Не ходи на город, закусил удила гетман, худо будет.
- Искал бы где всё ладно, - улыбнулся Мошкин, - я бы в Риме самому папе служил. Есаулы, поднимайте сотни! Идём быстро!
  Ертаул шёл на рысях, казаки за два выстрела из пищали спешились перед крепостью, коноводы увели коней. Атаман увидел запорожцев,  ставивших перед замком четыре своих небольших пушки.
- Вот, видишь, Трофим Аникеевич, - сказал Каторжной, - и запорожцы нам помогут. Выставляй пищальников, прикроют нас, мигом здесь обернёмся. А я с казаками на стены заберусь.
Атаман принялся привычно заряжать две свои пистоли, убрав их за пояс, и весело смотрел на начальных людей.
- Осторожней, Иван Семёнович. У стен твоё дело людьми командовать, а не саблей махать.
- Ничего, - ответил Каторжной, - не старый я ещё...
 Но вот, казаки с криками побежали к стене, бросая наверх крюки от лестниц, и подтягивая верёвочные всходы к стенам. Сверху поляки выпалили из пищалей, но не густо, и вразнобой, так что и не попали ни в кого из русских .  Стрелки казаков били цельно и метко, на сиенах раздались крики раненых. Мошкин обернулся, посмотрев на ряды запорожцев с пушками, и первым полез наверх, на стену, держа в правой руке свою турецкую саблю. Он услышал, как выпалили пушки запорожцев, успев подумать в последний раз, в кого же они метили?
Служба государева

 Юный стрелец

- Вот и молодец у нас сынок, - говорил Семён Петрович матери, а та лишь вытирала глаза платочком. - да не кручинься ты, не на засеку послан, а в крепости. Радоваться должна. Вот, настоящий стрелец! - и похлопал сына по плечу.
Раньше, лет десять назад, семья Мошкиных жила в Калуге, и Иван родился именно там. Но затем отца отправили служить в Тульскую крепость, и семья поехала сюда. Так и служили теперь здесь. Место было неплохое, да и кормов государевых больше шло, так что жаловаться не приходилось.
  Иван Мошкин смотрел на свой новый наряд - справили мать с отцом, Евпраксия Кузьминична да Семён Петрович, для только повёрстанного на царёву службу второго сына.
 Первый, Кузьма, был отобран за особую стать в Стремянной полк, и служил теперь при государе Михаиле Фёдоровиче, в самой Москве. И теперь юноша был оторван от семьи, но мать и отец были очень рады за старшего. Подрастали ещё двое сыновей, Устьян да Василий, и всех отец обучал так же, как и его учил уму-разуму его отец, Пётр Семёнович. Все учились и огненному бою, и на саблях, и копьём и бердышом управляться.
 Так что вся одежда стрельца- кафтан из грубого серого  сукна, сапоги, шапка, ремень были при нём  Ваня особенно же прикипел к старинной сабле. Его отец, Семён Петрович, с десяти лет учил его владеть ещё старинным дедовским клинком. Теперь Иван отлично держал в руках своё оружие. Стрелять обучил тоже отец, правда, из охотничьей пищали. Но на сто шагов юный стрелец промаха не давал, и был повёрстан в стрелецкий приказ города Тулы.
 - Вот, теперь и Иван Мошкин к нам в приказ, - одобрил молодого воина десятник, Афанасий Петрович Дулёв, - справный стрелец, - говорил он, посмотрев на одежду и саблю, - а вот тебе, и от казны, - поставил перед ним пищаль, суму для патронов, подставку. Теперь читай клятву, походи к Евангелию, и распишись в книге.
 Поп Терентий читал молитву, ему, и еще двоим новоприборным стрельцам, дал целовать крест. Голова, Тихон Ильич, положил перед ними книгу, и указывал, где расписаться. Все читать и писать умели, так что каждый поставил своё имя и прозвище.
- Ну всё, теперь десятники посмотрят, как вы к службе годны.
Все трое взяли пищали на плечо, и пошли во двор, к месту, обитому толстыми досками. Здесь стояли толстые жерди, вкопанные в землю, десять числом .
- Вот, Иван, Пётр да Павел, заряжайте пищали, да по моей команде- «Пали» выстрелите по жердям, будут вроде как поляки для вас.
  Он подошёл, и пометил мелом три жерди. Юноши стали заряжать. Первым делом Мошкин осмотрел замок. Хоть старый, фитильный, но целый, не сломанный, хорошей работы. Протравником проверил отверстие у замка, шомполом прочистил ствол для порядка, забил порох из патрона, пыж да пулю, и поставил пищаль к ноге, и зажёг фитиль на замке. Пётр тоже был готов, Павел мешкал волновался немного, а так, что и шапка с головы упала.
- Прикладывайся! - приказал десятник, посмотрев на новиков.
Стрельцы поставив пищали на поставки, долго целились. Два пальца Ивана лежали на пусковой скобе, в лицо задувался запах тлевшего фитиля.
- Пали!
Мошкин не сразу торопливо нажал на скобу, а посмотрел, чтобы ствол точно был наведён на цель, но его уже уши чуть оглохли от двух выстрелов, но вот, пальнул и он. В пороховом дыму жердей не стало видно. Иван приставил пищаль к ноге, стволом вверх. Десятник Дулёв подошёл к жердям,  и мелом пометил попадания. Затем он вернулся.
- Ну то? Иван Мошкин попал в самую середину своей мишени, Пётр Авдусин дал промах, Павел Носков попал в край тонкого бревна, выбив пулей толстую щепу. Но вы все молодцы, учение огненное знаете хорошо. Саблями владеете, вчера всех троих проверил, - цветасто выражался Дулёв, - так что в очередь будете нести службу при приказах, или складах государевых.
 Так и начал тянуть лямку служилого человека молодой стрелец, и с старшим, десятником Дулёвым, прибыл охранять склады с зерном.
 Старший повёл воинов осмотреть царёво имущество, доверенное им по службе. Основательные, крепко сбитые срубы, крытые не соломой, а дранкой, ухоженные, с малыми оконцами, закрытыми ставнями. Двери, дубовые, из толстых досок, укреплённые полосовым железом. Всё было крепкое да ладное.
- Смотри, Иван, вот, бочки с водой, вёдра кожаные да багры и лестницы, если вдруг загорится какое помещение.
- Понял я, - заметил юноша, запоминая сказанное, - справимся.
- Вот и караулка, где поесть можно, и отдохнуть, когда очередь придёт, - и десятник показал на небольшую избу, - первые стоят Иван с Петром. Пока поешьте.
  Стрельцы достали по краюхе хлеба, половинке луковицы, и копчёной рыбине. Всё это споро захрустело на здоровых и молодых зубах. Так что  ужин много времени не занял, и служивые приступили к службе.
   Мошкин сполоснул руки, вытер их ветошью, и взяв пищаль на плечо, занял место рядом с воротами склада. Начинался лёгкий дождь, накрапывая понемногу.  Капли не мешали, только стрелец не мешкая, прикрыл замок мешковиной.
- Что делать, - прошептал себе под нос, - служба.
Скучновато, понятно, в ночное время обходить длинные амбары, чьи срубы освещались висевшими по углам фонарями. Но они не могли разогнать темноту, просто указывали на здания. Дождь продолжался, сполохи молний начали рассекать небо, Иван перекрестился, так, на всякий случай. Дождь полил пуще, грохот раздавался всё больше, молнии совсем часто били недалеко. Стрелец не успевал досчитать и до двух - слышал гром, а через два счета сверкала и молния. Вот ударило совсем близко, он даже оглох. И  тут заметил, что он небесного огня загорелся огонь земной- вспыхнула дранка на крыше. Мошкин со всех ног, разгоняя брызги от мокрой травы, добежал до била, и принялся трезвонить, поднимая караул. Потом, побежал за лестницей и ломом, придвинул её, и с трудом держась на ступеньках, принялся выламывать горевшую дранку и бросал её на землю, затем заливал очажок огня под крышей , выливая одно за одним кожаное ведро воды. В спешке не замечал, что обжег руки, попробовал, что пальцы сжимаются как надо, и с наслаждением опустил ладони в бочку с холодной водой.
  Тут, гремя лопатами, баграми и ломами, прибежали товарищи во главе с Дулёвым.
- Всё погасил, Афанасий Петрович! - прокричал Мошкин.
- Ну всё, не всё... Сейчас всё обойдём, да проверим честь по чести. Антип, Прохор! Вам вдвоём крышу чинить!
- Ясно дело, - кивнул осанистый Прохор, - понятно. Всё исправим.
- Ну молодец, Ваня. Но особо о наших делах  среди домашних помалкивай, сам понимаешь, - начал издалека десятник, - начальство не похвалит, что вообще загорелся амбар. Но умельство твое не забуду, не думай.
- Понимаю, - кивнул Мошкин.
- Вот и верно, - заулыбался Дулёв, - тебе отдыхать пора. Пойдём.
  После того дня пошла ещё лучше стрелецкая служба. За старание выдали ему два алтына денег, да сукна на кафтан. Юноша и не знал, что доложил десятник голове, и рот держал на замке.
  Голова, Тихон Ильич Трубчев, был доволен молодым воином, и ставил часто под караул, помогать воротникам Тульского Кремля. Время было осеннее, но под дождём не стоять, и приятно было Ивану нести службу среди бывалых воинов.
Стрелец на засечной черте
Их сменил другой десятник, Лука Рыжов, вскоре после рассвета. Афанасий Петрович повёл Рыжова к амбарам, сдавать караул. В сторожке всё было чисто, и стрельцы переговаривались с товарищами, лишь некоторые косились на перевязанную руку Мошкина.
- Что это, ты Иван? - спросил его Корней Цыбин, бывалый стрелец из людей Рыжова.
- В печке обжёг. Бывает, - улыбнулся юноша.
- Ничего, дело молодое. Заживёт.
Наконец, счастливый Иван шёл по дорожке в родную слободку. На окраине встретил пастуха, весёлого Порфирия, уже насвистывавшего на своей непременной дудке, рядом крутилась и его пёс, Полкан. Весёлый то весёлый, но с кнутом управлялся- прямо страсть, овода сбивал со спины коровы, не попортив шкуру.
  Отец, Сёмен Петрович, старательно делал вид , что занят очень важным делом- ковырял землю деревянной лопатой. Заметил и мать- та просто сидела на лавочке, да перебирала шерсть, вычищая колючки и траву. В корзине было уже много мягких и расчесанных волокон. Ваня прибавил шаг, гордо вышагивая с пищалью на плече, навстречу ему выскочили и два брата, Устьян да Василий, быстро ухватив старшего под локти, и потащили его в дом.
- Да что ж это? - только вскрикнула мать, Евпраксия Кузьминична.
- Всё хорошо, мать, - улыбнулся Семён Петрович, и поставил лопату у калитки, - пошли, сами поедим, да Ваньку покормим, - проходи Иван, ставь свою бронь, руки мой да садись за стол.
 Хозяйка дома обогнала семейство, и когда мужчины чинно усаживались за стол на две лавки, лицом друг к другу. На столе очутился поднос с ржаными пирогами, тёплыми и невероятно пахнущими. Блюда тоже были богатые, бухарские, в зелёной эмали, с чудным рисунком. Купил тогда отец на торге, не пожалел денег на диковинку.  Словно сам собой появился большой жбан с холодным квасом и деревянные ковши для питья. Жили служивые неплохо, окна были забраны деревянными решётками с небольшими кусочками разноцветного стекла, другие - пропускали свет через кусочки слюды в деревянных переплётах.
  Кружки тоже ради этого случая Евпраксия достала богатые, крытые синей поливой, тоже хивинской работы. И, мать усадила сына, положила угощение, всё смотрела - не устал ли он?
- Всё хорошо, матушка, - приговаривал повзрослевший сын.
- Садись мать, сама поешь... Всё хорошо, вот какой молодец наш Иван. Вот, смотрите на старшего брата, Устьян да Василий, как службу нести. А там и женится Ване пора.
Иван покраснел, уткнулся в тарелку, ожесточённо принялся за пирог с луком и яйцами.
- Кушай, Ванечка, - говорила мама, подкладывая угощение сыну.
- Ничего, на следующий год ему дом поставим, голова место дал на пустыре, построимся, - всё рассчитывал довольный отец, - да вот и невесты есть, из хороших семей - Авдотья дочь Корнея Федоровича или вот Прасковья, дочь Ерофея Васильевича. В воскресенье, в церкви, на службе и посмотришь на них..
- Да рано ещё, батюшка, - засомневался Ванюшка, - может, потом? Только служу начал- и жениться? Я ещё о женитьбе не думал.
- Зато я обо всём подумал. Пора уже.
  Иван замолчал, не желая зря спорить с отцом, да и против его воли идти не хотел, надо было самому переговорить с знакомицей, Марьюшкой. Неясно там было всё. Была она купеческой дочерью, не то что бы очень был богат Гаврила Алексеевич, ну а всё же, двор поболе их, мошкинского будет. Да и кто он пока? Только на службу повёрстан, да жалованье небольшое, в год три рубля пятьдесят копеек, ещё правда и хлебное - восемь четвертей (четверть-шесть пудов) ржи, да ещё ячменя, ещё овса. 

Замочных дел мастера

После обеда, отдохнув, как должно, Иван взял отвёртку и маслёнку,  принялся за свою пищаль. Отвернул и смазал замок, поставил детали  на место, проверив, чтобы курок с фитилём ходил мягко и ровно, затем протёр любовно ветошью ствол, цевьё и приклад. Можно было и на место поставить.
- Иван? Закончил? Пойдём, в огороде грядку вскопаем, - проговорил отёц.
 Юноша кивнул. Переоделся, одев одёжу попроще, взял мотыгу и заступ. Лопатой землю не поковыряешь - деревянная ведь, и сначала нужна мотыга. Привычно они вдвоём сначала разбили твёрдые комья мотыгами, а затем, переворачивали непокорную почву лопатами. Рука почти не болела, и работали споро, но не торопясь. Где- то через час дело было сделано, и гряда под капусту была готова. Оба, отец и сын, обмывали в бочке с водой инструмент, а затем, Сёмен Петрович сам бережно всё уложил в сарае. Здесь стояла и его гордость- крепкий и прочный верстак из толстых досок, и отлично сработанные тиски из хорошего железа. Отец кроме службы неплохо зарабатывал по слесарной части - чинил замки, а то и сам делал сложные запоры, ладил и ключи вместо потеряных. Чинил и огнестрельное оружие.
  Иван был рукастым, в своего отца. и они вдвоём принялись за дело, а двое мальчишек присматривались, им доверяли пока вещи полегче, что бы и сами не поранились, и не поломали чего по его недосмотру.
- Вот Ваня, молодец, поддерживай пружину, я сейчас заклепаю, и всё готово будет ...
- Сейчас, - и юноша перехватил малые пассатижи, а отец продел пружину в тонкую пластину.
  Затем, нагрев деталь до красного цвета, заклепал, и замок был готов. Это был большой, во всю дверь хитрый замок, с несколькими пружинами, просто гордость умелого мастера. Сначала надо было нажать на два места в хитром узоре, а только затем ключ мог открыть щеколду запора. Купец Федор Конюхин обещал за работу целых десять рублей, но работа того стоила. Корпели они над этой прекрасной вещью почти месяц. Снаружи же это была железная узорчатая дверь, очень красивая, сделанная для каменного подклета с дорогим товаром.
- Хорошо сработали, отец, - гордо говорил Иван, любуясь на тонкую работу.
- Неплохо. Сейчас повезём наше детище к купцу Фёдору Романовичу. Пойду, телегу приготовлю.
 Устьян и Василий, младшие сыновья,  держали под уздцы их коня, Огонька, а Семен Петрович и Иван деловито и осторожно укладывали железную дверь на солому в телеге. Поправили всё получше, увязали. В повозку положили и молот с двумя ломами, что бы повесить на петли дорогущую штуковину. Васька побежал открывать воротины, и успел удержать собаку,  ухватив её за ухо.
- Эй, Дружок, куда собрался? - выговаривал он здоровенному псу, - сейчас все вернутся, - и потащил больше не упиравшегося четвероногого друга  к его будке.
  Собака была хорошей, зря Дружок не лаял, но сторожил хорошо, правда, не любил оставаться один, жутко выл, когда семейство ходило послушать службу в церковь.
  Младший сын вёл коня под уздцы, повозка не спеша катила по дороге, иногда телегу встряхивало на ухабах, так что Семён держался за край, боясь, что плод тяжёлых трудов упадёт на дорогу. У ворот купца стоял работник, играющий на рожке. Наигрыш был не нов, но приятен, так что Иван даже заслушался. Но отец прервал усилия нового Давида, в этой пасторали, и крикнул:
- Открывай! Мы к Федору Романовичу  Канюшкину замок и дверь привезли.  Доложи в доме.
- Он уж заждался, все глаза просмотрел,  - и стал отворять ворота, заскрипевшие в плохо смазанных петлях.
 Ворота были слажены на совесть, Ваня засмотрелся на красивую и ладную резьбу- львов и единорогов на дубовых досках. И сделано всё было ровно и красиво, строго на одной линии. Столбы были изукрашены травяным узором, и покрашены красной и синей краской. Устьян завел повозку, купец спустился по лестницу, и тут же почти подбежал к роскошной вещи. Семен и Иван поставил дверь к подклету.
- Зело пречудесно исполнено, умелец, - и передал замшевый кошелёк, - сейчас открою двери в подпол. Анфим, посвети!
 Дворовый поспешая принёс масляный фонарь, а когда, осердясь, купец Канюшкин затопал ногами, принёс ещё два. Семён Петрович кивнул головой. Так света хватит.
- Иван, ремни давай. Смотри, которые хорошие и крепкие.
Сын протянул толстые сыромятные ремни, и охнув для порядка, мастера Мошкины стали опускаться по крутой каменной лестнице. Впереди светил хозяин дома, замыкал шествие трудолюбивый Анфим с двумя светильниками. Отец и сын поставили дверь у стены, рядом с проёмом, Ваня сбегал за инструментом. Железное полотно поставили на камень, и ловко одели на петли. Дверь плотно прилегала к кованому косяку, Семён был доволен.
- Пусть все уйдут, Фёдор Романович, я должен показать, как открывается замок. Иван, оставь нас.
- Анфим, уходи, - приказал  купец.
Оба поднялись наверх, слуга всё оглядывался назад, но Иван помог ему подняться, потянув за руку.
- Пошли, не след смотреть, - строго сказал юный умелец.
- Что там, колдовство какое?
- Умельство хитрое, - приговорил Иван, - не зная, дверь не открыть.
- А ты сам знаешь? - подначил стрельца дворовый, - небось и тебе отец не сказал?
Мошкин - младший не сказал ни слова, лишь лихо сдвинул шапку на правое ухо. Чего там говорить? Батя сейчас покажет купчине, что да как, и они балками закроют дверь, что бы никто не снять её с петель. Так и случилось, работа была сделана, а купец по- уговорённому принёс икону, Семён поцеловал её, перекрестился, и произнёс:
- Никому не скажу, Фёдор Романович, вот тебе святой крест!
- Господь с тобой, Семён Петрович, - и купец поклонился в ответ, - Поешьте, на дорожку?
  Отказываться было нельзя, и трое работников сели за богатый купеческий стол. Разносолы приносила дочь, Елена Фёдоровна. Её видел в церкви Иван не раз вместе с отцом. Купеческое семейство стояло недалеко от алтаря  на почётном месте, ведь храм возвёл отец купца Канюшкина, Роман Прохорович, не пожалев казны на каменное здание. И мастер добрый ставил, Кузьма Тощий, ученик Петра Малого, фрязина.
   Красивая была девица, купеческая дочь, да статная. Не жалел для неё отец серебра на наряды - из персидского шёлка сарафан, опашень тоже из шёлка, всё тёмно - синего яркого  цвета, рубашка голландского полотна, налобная повязка парчовая, башмаки козловой кожи.
        Но Иван удивился, что её пригожее, густо набелённое лицо с румянами на щеках, зачерненными бровями, так часто обращалось к нему. И красавица даже тихо ему сказала:
- Я пироги сама пекла...
Давно вдов был богатый купец. Любимая жена Ульяна Юрьевна умерла от чахотки, оставив дочь на попечение мужа. Фёдор Романович тихо говорил с Семёном, успевая поесть, затем они ударили по рукам, видно, договорившись.
  Сам же Иван заглядывался на пригожую девушку, но не пялился, глаза не ломал. Оглядел и горницу- богато обставленная, с шкафчиком итальянским, резными сундуками, и хитрым столиком с множеством ящичков, видно, венецианской работы.
Пироги и вправду были богатые, из пшеничной сеяной муки. Такие они дома редко едали, хотя ржаного хлеба вполне хватало. Но вот, поели, и гости чинно поклонились, благодаря хозяев за угощение.
- Пойдём мы, пора и честь знать.
- Спасибо за труды, Семён Петрович, и видать, сынок твой тоже  умельцем будет дельным.
 Елена Федоровна же что-то зашептала старой приживалке, та поспешно кивала головой, и старческое морщинистое лицо озарилось улыбкой. Иван же не обратил внимания, или сделал вид что не обратил.
 Мошкины ехали на телеге домой, а Иван держал небольшую корзинку, которую успела сунуть ему в руки Елена у калитки,
- Пригожая девушка, - глубокомысленно изрёк Семён Петрович, - одна наследница, одна радость у Фёдора Романовича. Остальных детей и жену у него лихоманка забрала. Так вот не повезло купцу Канюхину. Ни заговоры не помогли, ни молитвы попа Аркадия, ни травы. Только одну Елену Господь оставил в утешение купчине, видать, за усердие в вере его отца, с постройкой церкви. А так, видишь, с немалыми деньгами возвращаемся, десять рублей заработали, - радовался мастер, - вот тебе, Устьян с Василием десять копеек, - и отсчитал два десятка серебряных чешуек - денежек.
 - Спасибо, батюшка, - только смог ответить мальчишка.
- Так и поймёшь, зачем мастерством овладевать. И самому хорошо, и серебро в мошне звенит.
- Да мы же на службе государевой? - сказал  Иван.
- Верно. Только не в великих мы чинах, и жалованье наше  тоже не великое, - изрёк Семён Петрович, - а теперь за рублей пять мы тебе и избу новую поставим, глядишь, и дранкой крышу покроем. Рядом с нашей усадьбой. И будет не хуже, чем у других, что б женится ты  мог, и  жил не хуже других, со своим домом! - уведомил Семён .
Иван да не царевич, и Елена Федоровна Прекрасная
Ближе к вечеру, когда и поесть все домашние успели, услышал Устьян негромкий стук в калитку, словно по ней маленькой палочкой стучали. Тихонько так, а потом ещё два раза. Мальчишка подбежал, опять прислушался, но спросил, как мать с отцом учили:
- Кто пожаловал? - говорил он нарочито протяжно.
- Так бабка Лукерья это. Откроешь мне, или как? Я не баба Яга, тебя не съем, добрый молодец. А откроешь, вот леденец для тебя.
Устьяна, конечно, впечатлил петушок на палочке, и мальчишка справедливо рассудил, что не станет злой человек разбрасываться леденцами. И быстро убедил себя, что ничего плохого не будет, тем более, и собака в будке дом сторожит. И открыл деревянную задвижку.
- Вот, возьми, - и сухонькая рука протянула гостинец, - и Ивана позови, вот, и денежка тебе, - и точно, маленькая монета словно сама легла в ладонь.
 Устьян кивнул, и стрелой умчался за братом, и скоро тащил за руку к калитке.
- Вот он, - шепнул мальчик бабке.
Иван только не понимал, чего это Лукерья к ним пришла? Но сказать такое старушке, значит обидеть. Он не спеша подошёл поближе, и наклонился:
- Что случилось, бабушка? Помочь чем? Или работа наша плоха оказалась, Фёдор Романович серчает?
- Доволен он, ключ на пояс повесил, ходит, радуется. Всё в подвал спускается, смотрит на железную дверь. Не для того я здесь... Вот, грамотка тебе. Прочти при мне.
Иван развернул послание, писанное свинцовым карандашом. Только несколько строк:
 Здравствуй, Иван!
Худо или нет, что сама тебе написала- так дело моё. Должна была. Ещё в церкви тебя приметила уж год назад, а теперь решилась. Мила тебе или нет, отпиши без утайки.               Елена
Лукерья опиралась двумя руками на посох, и всё вздыхала, ждала.
- Прочёл? Пиши ответ. А то я бегать туда-сюда без конца не могу, старая больно, - и протянула карандаш.
- Хоть подумать надо...
- Не умом, а сердцем отвечай. Пиши, времени нет, - оскрдилась бабка.
 Здравствуй Свет Елена на много лет!
И ты мне мила и по сердцу. Да много я беднее, не желал бы стать неугодным твоему отцу. Иван
Юноша свернул послание и отдал бабушке. Написал, и не знал, куда руки девать. И так плохо, а так ещё хуже выходило.
- Завтра в воскресенье на службе в церкви моё сердечко будет. Должен ты прийти, вьюнош. А обидишь мою ягодку, как бог свят, я тебя своей палкой отхожу, руки-ноги повыдергаю.
Иван поспешно закивал, поправляя кафтан, и потом руки словно сами расстегнули ворот рубахи. Кому охота палкой получать да без рук и без ног оставаться?
- До свиданья, бабушка, - и юноша не поленился низко дорогой гостье поклониться.
- Да ничего, всё сладиться, - и Лукерья на прощанье мелко перекрестила юного стрельца, - если что, кого из братишек пришлёшь.
Иван закрыл калитку, и тихо, маленькими шажками пошёл домой . У дверей, на лавке сидели братья Устьян с Василием, увлеченно занимаясь сладким гостинцем. Золотой петушок просто таял на глазах.
- Мы ни слова, Вань, - как взрослый пообещал Устьян. Вася же старательно нахмурил светлые брови, и кивнул, подражая отцу.
 Юноша кивнул, поправил вихры и не спеша, чинно, поднялся по всходу, открыл дверь и вздохнул опять. В горнице мать наводила порядок, стучала деревянными тарелками и ложками.
- Что так не весел? - сказала она, подходя к сыну, - или устал?
- Всё хорошо, матушка. Пойду я.
- И то верно. Отоспись. А то ведь в понедельник опять на службу.
Иван вошёл в свою часть дома, и только покачал головой. Мать привыкла сама к воинскому делу, знает, когда очередь сына являться в Приказ. Он сел, стал раздеваться, всё думал о сегодняшнем дне, о Елене. И как всё вышло? Почему вдруг понравился стрелецкий сын купеческой дочери? Ладно, завтра видно будет, посмеялась ли она над ним, или и вправду желает его видеть.
***
День воскресный, все встали пораньше, особенно Евпраксия Кузьминична, кашу и кисель варила на немалую семью. Скоро все собрались. На столе и хлеб, и каша, кисель на сушёной малине, и варёные куриные яйца. Семён Петрович гордо посмотрел на трапезу - неплохо живут, получше многих. Он прочитал молитву, и все сели за стол, бодро застучали ложками.
  Воскресная служба это как праздник, и все одевались в лучшее. старались удивить соседей. Евпраксия доставала из сундуков и ларей обновы, мужу, детям и себе. Выкладывая одежду, шептала себе под нос:
- А что? Так и получше других живём, нечего Бога гневить. И ребёночек только один маленьким умер, - и она перекрестилась, - а то вона, купец Канюшкин, мошна- то от серебра лопается, а Бог почитай, всю семью забрал, только доченьку в утешение оставил, - и вздохнула печально.
 Наконец, выложила наряды для каждого. Всем нашлись кафтаны из доброго сукна, Семёну Петровичу даже василькового цвета, Ване бордового, Васе да Устьяну тоже хорошие, но серого цвета. Всё добро ещё с польской добычи, как Семён под рукой Кузьмы Минина ходил, а тот был тароват к воинским людям. И самой тоже есть во что приодеться- и башмаки добрые, и сарафан да опашень хорошего сукна, малинового цвета. Соседки, Марья да Катя, на эти обновы засматривались. Да куда кроме храма  ещё сходишь? А после службы можно и с другими хозяйками поговорить, хотя бы и узнаешь, что в мире делается.
  Вышли из дома чинно, оставив своего Дружка сторожить хозяйский двор. Впереди важно шествовали Семён Петрович с Евпраксией Кузьминичной, а за ними трое их сыновей, Иван присматривал за младшими, чтобы всю пыль  на дороге не нашли. И идти надо было под ноги смотреть, коров держали во всяком доме, а выпасы были за городом. Рядом, впереди и позади шли и другие семейства, каждый одет был в самое лучшее платье, что бы перед другими в грязь лицом не ударить.
  Так и подошли к церковной ограде. Встречал ради этого дня церковный староста, Тимофей Феоктистович, одетый просто и намеренно строго. Его помошник в церкви держал почётные места для купца Канюшкина и его дочери, стрелецкого головы. дьяков с семьями.
 Обычные же люди становились рядом со своими домочадцами и знакомыми. Так же встали Мошкины, но место попалось неплохое, всё было видно. Мужчины, понятно, были без шапок, женщины в строгих платках. Но вот, прошествовал стрелецкий голова Тулупов, с женой и двумя дочерьми, дьяки со своими домашними, а за ними встал и Фёдор Романович с дочерью Еленой Фёдоровной и непременно согбенной Лукерьей.
 Иван смотрел только на Елену. Одета была богато, но в одежду тёмных цветов, на голове был красивый платок, пожалуй что из бархата. Сейчас, без румян и белил, она показалась ещё красивее, чем накануне. Очень милое лицо, даже с небольшими веснушками на носу и щеках, большая разница с набелённой почти статуей. Юноша заметил, что купеческая дочь его узнала, и еле заметно кивнула. Лукерья, когда смогла увидеть Мошкиных, раскланялась за всех.
  Батюшка сам в торжественном облачении, начал службу. Голос у него был сильный и глубокий, так что прихожане слушали не отрываясь, крестились в положенное время. Иван смотрел на иконостас, на лики святых. Чувствовал себя не совсем удобно, ведь не только для молитвы пришёл, но и чтобы свою зазнобу увидеть. Да честно и сказать- где же можно увидеться? Только здесь. Не станешь же через забор лазить- только Елене Фёдоровне неприятности создавать, ну а здесь- вполне прилично. Кажется,  не было осуждения даже в строгом, но милостивом лике Богородицы.
  Служба закончилась, и Семён Петрович пошёл за свечками, раздав каждому из своего семейства по одной. Евпраксия Кузьминична поставила свечку перед образом Святого Георгия, а Иван встал перед одной из икон Богородицы. Зажёг свечу от лампады, и молился. Не заметил, как рядом оказалась Елена, тоже зажгла свечку, и быстро крестилась.
- Прочитала я твоё письмецо, Ваня, - шёпотом, не поворачивая головы, сказала девушка, - спасибо, что ответил, но грех так говорить, что я богаче, а ты беднее. Перед Богом все равны.
- Сватов пошлю, так твой отец их с крыльца спустит, - так же шёпотом ответил юноша.
- Как Бог даст... Буду тятеньку уговаривать...Лишь бы сам от меня не отступился. Не испугался.
- Не отступлюсь, перед иконой клянусь! - тихо ответил Иван и перекрестился.
Елена быстро повернула голову в его сторону, но тут же отвернулась, опустила голову вниз, и пошла к своему отцу. Фёдор Романович же заметил Семёна, и не скрывая расположения, подошёл сам к умельцу.
- Здрав будь, Семён Петрович, - назвал и по отчеству знакомца, - и в церкви свиделись, - дочь мою, Елену Федоровну, ты видел.
- Точно. И тебе здоровья на много лет! Это жена моя. Евпраксия Кузьминична, сыновья - Иван, Устьян да Василий. Теперь ты со всеми знаком.
- Хорош твой старший, ничего не скажешь! И пригож, и силён да и умён весьма! И платье доброе справил! Скоро, небось, и женить соберешься?
- Да надо бы, как же без того...- уклончиво заговорил Семён.
- И я всё собираюсь, да Елена всё перечит. Тот не хорош, да другой не пригож. А уж пора бы замуж отдавать - весной шестнадцать годков будет.
Евпраксия Кузьминична рта не открывала, но согласно закивала головой, соглашаясь со всеми словами купца. Лицо же девушки стало цветом почти как её бархатный бордовый платок, она опустила голову, и просто вцепилась в руку отца. Иван старался держаться, всё ж таки стрелец теперь, на царской службе.
- Да немного погодим. Ещё рано, вот в сотники выйду!- заявил Иван.
Купец посмотрел на юношу одобрительно, Елена Фёдоровна аж губы поджала, и глаза округлились. Ну а Лукерья  не стерпела, ответила:
- Во как! А чего сразу не в воеводы?
- Да хотя бы в атаманы выйти, - заметил Иван, - с казаками в поле выйти...
- Так жена тебе не в тягость, глупая ты голова, - опять заговорила бабушка, - а в радость!
Девушка засмеялась, и прикрыла губы рукавом, теперь же юноша густо покраснел.
- Так что, Ваня, Лукерья поумней нас с тобой будет, - закивал головой Семён Петрович.
- Ладно. Пойдём мы домой, - отсмеявшись, заключил Фёдор Романович, - пора, да и обедать уже скоро пора настанет.
- И нам пора. Пойдем мы.
Старший Мошкин поклонился хорошим  знакомым, и семья направилась домой.
***
Устьян, поигрывая палочкой, шёл с своего двора на улицу. Дело уже осеннее, и был на нём поверх рубахи любимый суконный простой кафтан. Он наклонился, хотел подобрать забавную рогульку с земли, но тут упала с его белобрысой головы войлочная шапка. Мальчишка поспешно поймал обороненное, и пальцами проверил войлочный отворот, и облегченно выдохнул. Всё было на месте. И тут и рогулька пригодилась. Такая ухватистая да ко всему годная! На пищаль была очень похожа, что отцову, что Ванину, прямо стрелецкая... И Устьян представил себя в кафтане, с саблей, а то и железной шапке и кирасе! Ну, не сразу, как получиться, так, годков через пять-восемь...
  Надо было торопиться, и мальчишка побежал ко двору купца Канюшкина. С той стороны забора собака гавкнула ради порядка, и почти сазу открылась калитка.
- Ну чего, принёс? - раздался сварливый голос бабки Лукерьи.
- А пряник? - деловито спросил гость.
- Давай, нечего тут норов показывать, молодой ещё.
Устьян только вздохнул, знал, что приживалка не обманет. Из шапки он достал грамотку и отдал Лукерье.
- Не уходи, здесь побегай, рядом с забором. Сейчас приду.
Мальчишка  пошмыгал носом для солидности, и его внимание привлекли заросли крапивы в канаве, тут и сгодилась палка. Теперь Устьян был всадником двора государева и рубился с врагами, себя не жалеючи, весь крапивой искололся, но жгучую траву извёл под корень!
 И правда, бабка вышла из дома, и несла угощенье в малой корзинке.
- И Васятке половину. А корзинку через неделю принесёшь, и вот, записку возьми. И больше на глаза Емеле не попадайся. Понял ли?
- Да понял, - пробурчал честной отрок.
- Грамотку в шапку спрячь.
- Хорошо...
- Иди давай.
Устьян побежал домой с корзинкой и замечательной рогулькой, уже предвкушая, как они с братом съедят до последней крошки дарёный  пряник.
***
Мальчишка примчался домой, Васька закрыл за ним калитку. Братья перемигнулись, и корзинка была отдана, но понятно, не на совсем младшему, а Устьян уже чинно. как любит хаживать батюшка, стал подниматься в горницу Ивана. Брат видно, не спал, а просто сидел на лавке, ожидая вестей.
- Ну что, принёс? - в нетерпении спросил юноша, быстро вставая.
- А ты мне сабельку выстругал?
- Вот, бери, - и протянул обещанное мальчишке.
Устьян недоверчиво взял в руки добротную и красивую вещь, сделанную даже с ножнами, он просто не мог оторваться от подарка.
-  Это Василию, - и перед ним  легла другая сабля, только не в синих, а в зелёных ножнах, - а то ведь подерётесь ещё.
- Да мы с братом никогда не дерёмся. С чего бы? - очень уверенно, но не совсем честно заявил Устьян, - а это тебе,  - и положил грамотку перед Иваном.
 Мальчик поспешно вышел из горницы, не желая мешать старшему разбирать ладные буковки, написанные Еленой.
  Иван положил письмо перед собой, и начал читать:
Здравствуй Иванушка на много лет!
Через неделю батюшка уезжает на три дня. Вечером, как Анфим и Емельян спать улягуться, буду тебя ждать. В моём окошке две свечки будут гореть.
Елена
Иван даже задохнулся от радости. С десятником договорится, завтра и послезавтра стражу отстоит, и в урочный день свободен будет. Надо будет гостинец сделать, а то чем же такую девицу удивишь? Сегодня и поработаю в кузне, решил юноша.
  Натаскав в дом воды, шесть ведер, что бы на всё хватило, Ваня отправился в мастерскую, где лежали приготовленные лубяные заготовки. Он уже начал вырезать фигурку медведицы с медвежонком.
- А, Иван, привет!
- Здравствуй, батюшка. Вот, поработать надо. Немного осталось.
- Вижу я твоё художество, сынок, - вздохнул он, - понятно, для кого стараешься. Может, всё же к Авдотье сватов пошлёшь? И красива, и наша семья не беднее её. Как на твои ухаживания Фёдор Романович, отец Елены, посмотрит?
- Да ладно, отец... Как будет, так и хорошо... Может, и сладиться всё.
- Ну, дай- то Бог, - не стал спорить Семён Петрович, - а сделал ты хорошо. Сейчас дерево маслом покроешь, а потом через день  покрасишь.
- Мне в караул завтра идти.
- Я покрашу. Не беспокойся.
- Спасибо, отец, - и юноша принялся выглаживать дерево наждаком, нанесённым на тряпицу.
 Так что к вечеру нарядная фигурка, крытая маслом, стояла готовая для покраски в мастерской.
***
Заступил в этот день в караул воротником Иван вместе с старыми знакомцами Пётром Авдусиным да Павлом Носковым. Двое стрельцов  были из другого десятка, Зиновий Ильин и Демьян Гоглев, уже осанистые мужчины, лет сорока, с широкими окладистыми бородами. Старшим был, как всегда, десятник Дулёв Афанасий Петрович, их младший начальный человек.
 День выдался неспокойный. С утра к городскому воеводе припожаловал сам епископ города, прогрохотали колёса красивого возка архиерея. На козлах сидел не монах, а видно, просто служка в сером войлочном кафтане и такой же шапке. Сопровождали иерея  шестеро детей боярских, в расшитых ферязях и горлатых шапках, с саблями и пистолетами у седла, да у всадников и кони были хороши, но аргамак был только у одного, видно, старшего над всеми. Воротники считались с чужой честью, и сняли шапки перед проехавшим священнослужителем.
- Теперь, Иван, наслушаешься рассказов детей боярских, как они под Смоленск ходили. Это они каждый раз вещают, - тихо сказал Зиновий Ильин, - ну да мы с Демьяном тоже там были. Но, делайте вид, что всему верите, в ссору не вступайте.
- Верно говоришь, - кивнул Гоглев, - ничего, в следующий раз отобьём мы город у поляков.
- Точно, отобьём, - согласился Ильин, - но рассказывает Филимон Гуков сын Еремеев, презабавно. Заслушаешься.
- Ладно, молодцы, - заговорил и сам Афанасий Петрович, - сам начальник приказа идёт, Тихон Ильич Трубчёв.
 Все сразу приосанились, приняли молодецкий вид, так что подошедший голова был доволён своими стрельцами, и не скрывал радости. Он просто излучал свет- парчовая шапка блестела, кафтан просто сиял, с узором на спине - Жар птицей, вышитой из жемчуга и перламутра.
- Молодцы, ей богу молодцы, - говорил он пятерым воротникам, - особенно тебе, - и голова повернул лицо к Дулёву, - епископ был очень доволен. Да, он может быть, и сам к вам выйдет перед дорогой. Воевода тоже, как услышал слова архиерея,  прямо сразу от тарелки с холодцом оторвался. А ведь холодец, который его дворовая девка Меланья делает, он, почитай наилучший во всём Русском государстве! - и поднял вверх указательный палец, - ладно, вам на водку два алтына, - и протянул Дулёву шесть денег.
 Выполнив такое благое дело , начальный человек Трубчев двинулся обратно, к каменным покоям воеводы. Ну а взволнованный десятник, сняв шапку, перекрестился троекратно на собор в цитадели.
- Отцу Варсонофию твоя благостность, зело понравится. Особенно, когда его служка будет обходит прихожан с кружкой, призывая к щедрости, - заметил склонный на шутку стрелец Ильин.
- А у тебя, была бы возможность, милостыню подавал бы не только за свою семью, но и за домочадцев Гоглева.
Тут уж засмеялись все, а Ильин лишь расправлял усы, иногда поглядывал на старого друга, Демьяна.
 - Над чем смеётесь, стрельцы? - спросил боярский сын Филимон Гуков сын Еремеев, - неужто надо мной?
- Как можно, Филимон  Еремеевич, - начал говорить Дулёв, - ты воин известный, и с тобой мы в походы ходили.
- Точно, под Смоленск! - согласился дворянин, - славный был поход!
Гуков оглядел молодых воинов, не слыхавших о крепости Смоленск, приосанился, сдвинул шапку на затылок и повёл рассказ:
- Настал 7140 год. Повёл большую рать Михаил Борисович Шеин. Подступили мы с большой ратью под славный Смоленск - город. Пришли полки со всей земли - с Новгорода, с Волги. Московские дворяне тоже были в походе . Пушек больших, осадных, взяли с собой больше двадцати. Вокруг все города повоевали, и Новгород - Северский, и Серпейск и крепость Белую. Стали лагерем, поставили палисад и стали рыть апроши.   Приближались мы к стенам, а по нам польские воинские люди стреляли из мушкетов, пушек. Которые из наших и погибли. Но разве нас пулями да ядрами испугаешь? Но, заговорили и наши осадные пушки Змей да Ворон,  как  стены да башни от  ядер громадных затряслись. Почти взяли город, да поспел король польский на помощь и долго мы бились в лагере, я даже и саблю добыл в бою. Так что зимой 7141 года ушли мы с почётом из под стен Смоленских. Но вернёмся, сил соберет царь - батюшка, и опять на войну пойдём. Ну ладно, пойдём мы, поедим в трапезной. Ждут только меня.
- Бог в помощь, - сказал, успокоившись, Афанасий Петрович.
Так что день был насыщенным и беспокойным. Епископ уехал лишь к вечеру, когда солнце стало прятаться за стенами крепости, делая ещё краснее кирпичные стены тульской твердыни. Хорош был их Кремль, говорят, не хуже московского. И битв здесь было немало.
- Наконец- то день заканчивается. Сейчас станем ворота затворять, - прошептал десятник.
 Стрельцы сняли замки, и впятером принялись толкать тяжеленные, окованные железом, створки ворот. Вот, ворота с грохотом захлопнулись, а решётка была опущена. У входа остались двое караульщиков, а двое пошли отдыхать в помещение рядом. Утром их сменили. Иван в нетерпении ждал вечера.

 Заветное свидание
В церкви святого Николая прозвонили к вечерне, и юноша принялся одеваться к ночной прогулке. Одежду подобрал не заметную, но хорошую, мягкие сапоги.  В заплечный мешок положил и подарок для Елены Фёдоровны. Он присел за стол, в задумчивости смотрел на свечу, маленький огонёк чуть освещал горницу. Надо было идти, и юноша осторожно ступая по половицам не разбудил никого в доме. Собака, дремавшая у будки, только подняла голову, и вильнула хвостом, узнавая хозяина. Иван не удержался,  погладил по голове верного друга,  и выскользнул на ночную улицу.
  Темно, просто очень темно и чернота будто подступала с двух сторон. Ночной путешественник видел только казавшимися сейчас угольными заборы, словно прячущиеся в чёрной ночной тишине. Иван,  наконец, с трудом увидел поворот улицы к усадьбе купца Канюшкина. Он подошёл поближе, и точно, разглядел терем с окном, освещенным свечами. Оконце точно было девичье, с разноцветными стёклами. Тянуть было нельзя, и Иван, решившись наконец, подпрыгнул, уцепился ладонями в край досок забора, подтянулся и перебросил свое тело через ограду. Приземлился почти на руки и ноги одновременно, хорошо что не попал в крапиву, растущую рядом.
- Прыгаешь хорошо, точно, ведь ты на царёвой службе, - услышал он столь желанный голос.
 В темноте перел ним стояла Елена Фёдоровна, сияя набелённым лицом, и кутаясь в опашень и большой, и видно тёплый, платок. В левой руке она держала масляный фонарь.
- Пойдём, - сказала она, порывисто схватив гостя за руку, - Емеля и Анфим спят, не проснуться.
- А, Иван Семёнович припозднился, - вдруг услышал юноша знакомый голос, - да я это, Лукерья. Идите, но смотрите мне, не балуйте, а то я палкой вас так отхожу, до свадьбы присесть не сможете!
 Елена хохотнула, поспешно взглянула на юношу, но тот лишь улыбнулся в ответ.
- И тебе, бабушка, спасибо за всё.
- Ладно, идите быстрее, голубки. Я тут на лавке посторожу, - сразу остыла Лукерья.
 Девушка посветила на лестницу, и они быстро поднялись по ступеням, и хозяйка открыла дверь в девичьи покои.
- Заходи.
 В горнице светили те самые путеводные две свечи у окна, которые он и увидел, когда шёл по улице. В красном углу перед иконами горели три лампады в красном стекле абажуров. Очень уютно смотрелось у девушки в комнате - на полу хивинский ковёр, три венецианских стула, кресло, книжный шкафчик, пара резных богатых сундуков, кровать, застелённая богатым покрывалом, с  несколькими подушками в изголовье.
- Вот, так я и живу. Садись Иван. Вот мёд, и пиво.
- Это тебе, - немного смущаясь, пробормотал гость и поставил на стол деревянную фигурку.
 На столе танцевали два забавных медвежонка, обнимая друг друга мохнатыми лапками. Девушка присела рядом со столами, поворачивала так и эдак, было видно, что фигурка понравилась.
- Что сказать, очень красиво. Здесь и поставлю. Спасибо за подарок,  - и она поставила гостинец на свой письменный стол, - вот, поешь, сама пекла.
Елена придвинула блюдо с пирогами, и сняла льняную салфетку с угощения. Налила в бокалы и ягодный взвар. Поставила тарелки для гостя и себя.
- Попробуй, вот эти с рыбой, рядом- с зайчатиной, а это с капустой луком и яйцами.
 Пахло от яств просто потрясающе, и гость не мог отказаться. Он должен был попробовать. Съев каждый из пирожков, решить который из них лучший он не смог, и был вынужден повторить. Хозяйка была рада, что он не отказывается,  хотя сама съела лишь один, с рыбой.
- Какой из них больше понравился?
- Все один другого лучше. Нельзя выбрать.
 Она в задумчивости выпила ягодный напиток, затем встала, открыла поставец и достала из него рубашку из тонкого полотна.
- Это подарок, тебе. На память, - и она положила на лавку, - отец и слушать пока не хочет о нашей свадьбе, - добавила она уже другим тоном, - не знаю, что и придумать.
- Попробую договориться с отцом Варсонофием, - пытался найти решение Иван, - нас тайно обвенчают. Там, глядишь, твой отец нас и простит.
- Сложно сказать... Но батюшка поедет за товаром теперь только зимой, как дорога откроется. А так, сможем в церкви по воскресеньям видеться. Только ты знай: ни от кого, кроме тебя, сватов не приму.
- И я никого, кроме тебя, в жёны не позову.
Елена подошла близко, совсем близко, так что Иван слышал шуршание шёлка её наряда. Это казалось ему таким громким, так отзывалось в его голове, и сердце стучало очень сильно, и юноше казалось, что девушка это слышит. Её ослепительно белое от мела лицо приблизилось и карминовые губы красавицы коснулись его губ, а руки легли на плечи.  Ивану грезилось, что время словно остановилось, юноша не дышал, словно провалился в бездну. Наконец, Елена оторвалась от него, очи красавицы неотрывно смотрели на своего избранника.
- Пойдём, - с трудом говорила она, - пора уже. Я тебя провожу.
Девушка взяла его за руку, в другой был масляный фонарь, юноша положил за пазуху её подарок, и они осторожно спускались по лестнице. Елена тревожилась, прислушиваясь к каждому шороху в доме. Но вот, она  оттянула засов, открыла дверь из подклети, поцеловала в шеку Ивана, и прошептала:
- Иди. Уж спать тебе пора...
Он кивнул, с трудом отвернулся от любимой, подбежал к забору, и быстро перелез его, оказавшись на улице. Юноша здесь же  проверил, не забыл ли чего, и пошёл домой, прячась в ночной темноте. Тяжело было возвращаться, он оборачивался не раз, хотел лишний раз увидеть оконце её горницы. Перед ним всё так и стояло белое лицо красавицы с ослепительно голубыми глазами.
От осени ло весны
Служба Ивана в крепости продолжалась, как и тайная переписка между влюблёнными. Наступала зима, и день стал совсем скоротечен, после четырёх по полудни юный стрелец и его отец после службы возвращались домой, и что-то мастерили при свете лучин. Конечно, не что -то сложное, а так, грубые вещи, что- бы руки занять. Дома царил тоже полумрак. Услышав молитву к вечерне, тоже творили молитву, садились ужинать, доедать приготовленное хозяйкой  к обеду. После этого отправлялись ко сну. Повеселее было в те дни, когда отец и старший сын оставались дома. Работа кипела, и новые толковые вещи выходили из рук Мошкиных. Недели за три сделали из бронзы оклад Псалтыри для церкви из бронзы, потом приехал Гаврила, златокузнец, забрал их работу, что позолотить да камни вставить. А так, чаще всего делали замки для купца Канюшкина.
 В один из дней декабря, Семён и Иван занимались, скорее мучились с починкой хитрого пистолета, отданного им стрелецким головой.
- Так Иван, нагревай горн, да держи ось осторожно... Надо, что бы вошла... Вот так, теперь молоточком забей тихонько. Скуси клещами и напильником теперь...
Сын четко делал работу по словам отца, вышло просто отлично. Пистолет остыл, Семён ключом взвёл пружину. спустил курок : целый сноп искр бил на замок.
- Ну всё, дело сделано. Потом стрельнем разок для порядка,  и отнесу пистоль в Кремль, Тихону Ильичу.
Мимо прогуливался Устьян, напевая, и иногда подмигивал старшему брату.
- Чего, глаза болят? Скажи матери, пусть промоет, - обеспокоился отец, - а нам с тобой, Иван, надо шины железные на колеса нашей телеги поставить, соскочили. Колесо быстро обобьётся, совсем беда будет.
 Старший сын кивнул, и пошёл к сараю. За ним увязался и Устьян, и быстро сунул грамотку в его руку. Затем, как ни в чём ни бывало, мальчишка присоединился к Василию, таскавшему дрова в дом.  Работа казалась детям весёлой, похрустывал снег под валенками, иногда то один, то другой кидались друг в друга снежками. Так, не очень сильно, лишь бы снег за пазуху завалился.
  Ну а Иван сунул соскочившую шину в горн, погрел до красного цвета, клещами ухватил, а принялся осаживать, ударяя киянкой обод,  на деревянное колесо, чтобы меньше снашивалось.  Уже опять начинало темнеть, и надо было убирать клещи да молоты и погасить горн. Потом степенно, подражая отцу, юноша пошёл домой.
  Он ел словно и не замечал вкус еды, лишь подносил как и другие, ложки с кашей к рту. Так и проглотил ужин, словно ворона на дереве. И не заметил, что ел.  Но вот, всё закончилось, и юноша поспешил к себе. Прикрыв дверь, он вынул заветную записку:
Добрый день, Иванушка, здоровья тебе на много лет!
Батюшка уедет в конце марта, сбыть товар в Москву и там прикупить всякой всячины. Хочет просватать меня за Гаврилу Хлебникова, купца из Москвы, да я того не желаю. Говорили мне, что отец Варсонофий может нас обвенчать тайно. Я на всё готова.
Любящая тебя Елена.
Иван вскочил с лавки, и заходил по горнице, как пойманный лесной кот в клетке. Ничего, обвенчает их поп. Сколько денег захочет за требу? У него и два рубля найдётся, ничего. Он сел за стол, придвинул горящую свечу, и карандашом принялся выводить буквицы.
Добрая моя Елена!
Обвенчаемся тайно, я договорюсь с попом. Ни за что от тебя не откажусь.
Преданный тебе Иван
Перечитал ещё раз- вроде бы вышло хорошо и не глупо. Не получалось у него так цветасто выражаться, как выходило у его суженой. И умница, и красавица... А он? Ну сил хватает, стреляет тоже хорошо, да и умельство у отца почти перенял.
- Ладно, хватит себя изводить, - сказал он сам себе, и принялся истово молиться на иконы в красном углу, поминая и Богородицу, и святого Николая, и святого Георгия.
 Только так смог успокоится, разделся до исподнего, и залёз под теплое одеяло. Печь была натоплена, топили дома снизу, из подклети.
 Тайное венчание
Иван шёл к церкви, торопился. Да и дело было нелегкое, и кошель тяжёлый - целых два рубля денег.  Он шёл мимо тающих сугробов, стараясь обойти коровьи лепёшки на дороге. И то- какое хозяйство без коровы, а то и двух? Молоко до сметана- сложно без них русскому человеку прожить. Вот и показалась ограда, рядом с которой сидел Мишка, юродивый. Хороший, добрый подвижник. Никому зла не желал, не проклинал, говорил только хорошее.
 Иван, не думая положил в кружку святого человека две копейки, и сняв шапку, перекрестился на купола, и попросил:
- Заступись за меня перед Богом, добрый человек.
- Не сомневайся, - и юродивый улыбнулся хорошей, светлой улыбкой, - всё по доброму будет. Любит тебя Пресвятая Богородица, заступится.
 Стало чуть полегче на душе Ивану, и он зашел в храм, и опять перекрестился, и пытался усмотреть иерея. Наконец, увидел священника, о чём- то говорившем с вдовой. Наконец, та низко ему поклонилась, и отошла. Отец Варсонофий был худой, с такой же худенькой бородой, в обычном подряснике. и , с крестом на груди.
- Отче, - обратился к нему Иван, - поговорить бы о важном деле. Женится я решил...
- То дело хорошее, - священник сложил руки на груди и хитро улыбнулся.
- Да дело непростое...Нам бы не здесь поговорить, а то слегка смущаюсь при чужих-то глазах!
- И чего ж ты, вьюнош, удумал, ежели не хочешь рядом чужих ушей?
- Женится, отче. Так и невеста согласна, ты не думай. Отец её косо на меня смотрит.
- Отчего же? Ты на царёвой службе, а не дрова людям возишь.
- Так на Елене Фёдоровне Канюшкиной жениться желаю, - совсем тихо сказал юноша.
- Вона как...Остерегусь честной отрок я вас венчать...Как бы не вышло чего.
- Так не увозом жениться хочу. Придём вдвоём, и обвенчаешь, всё честь по чести Неужто тебе наших душ не жаль?
- А свою мне жаль особенно, Иван.
- Да я и деньги принёс, - совсем тихо добавил проситель.
Иерей повернулся, и поманил жестом к себе Ивана. Оба быстро зашли в церковную сторожку. Варсонофий поставил скамеечку для стрельца, на другую присел сам.
- Сразу бы сказал... Дело непростое, и в церковной книге надо запись сделать, и вам грамотку выправить. Бумага, да чернила, они ведь того, денег стоят. Это уж алтын, дитятко. Вечером свечи зажигать - так это четыре алтына. Поиздержался я . на облачение церковное пожертвуешь полтину? - и поп сделал благостное лицо, воззрившись на Ивана, - полтину вперёд дашь. Остальное- после венчания.
- Об чём речь, отец Варсонофий!
Юноша быстро выкладывал серебряные маленькие монеты перед священником, тот вытер прослезившиеся от умиления глаза, внимательно пересчитал и сгрёб серебро к себе.
- За три дня дитятко, - говорил поп уже просто елейным голосом, - предупреди, и буду ждать вас после вечерни. Не волнуйтесь, Господь вас не оставит, и я порадею.
 Иван поклонился попу, поцеловал его руку, тот в ответ перекристил юношу. Стрелец пошёл, просто побежал домой. С сердца словно камень упал. Не помнил как вернулся, вбежал к себе, и принялся выводить буквы на малом листе бумаги:
С священником всё оговорёно, надо только предупредить за три дня. Возможно дело только после вечерней молитвы.
Чернила высохли, и старший брат пустился на поиски младших. Долго искать не пришлось, юноша услышал сопение да шлепки. Братья мутузили друг друга, стараясь окунуть в снежный сугроб соперника.
- Ужо матушка то всё узнает! - пригрозил он мальчишкам.
- Да с чего? Ты же не скажешь! - ответил сметливый Устьян, - надо сбегать по делу?
- Точно так.
- Сейчас, - ответил старший.
И Устьян принялся отряхивать Василия от снега, затем сбросил снежные хлопья со своих валенок и шапки, и быстро пошёл вслед старшему брату.
- Давай записку, и жди меня у калитки, - выдал он покровительственно.
Юный посланец прошмыгнул за забор, и был таков, а Иван   закутался потеплее, и принялся ожидать гонца.
***
Устьян бегом выкатился на улицу, да припустил по снегу к усадьбе Канюшкиных. Хотел юркнуть к известному месту у забора, но услышал звон бубенцов, и вовремя спрятался. Залаяла собака, почуяв чужих. К воротам подъехали две тройки, приказчики Анфим и Емеля поспешно открыли ворота.
- Добрый день, Кондрат Степанович! Рады, что вы к нам пожаловали! - громко здоровался Анфим и поклонился купцу.
- И тебе добрый день, - гулко ответил купчина, -  Дома ли Фёдор Романович?
- Ожидают.
- Проводи, Анфим.
Кучер остался в санях, закутался в тулуп. И мальчик увидел статного купца, в богатой песцовой шубе, крытой голландским синим сукном, сходившего с возка. За ним поспешал и его служка, с малым сундучком.
  Ворота закрылись, Устьян натянул шапку на уши, да поднял воротник войлочного армяка. Хорошо, что были валенки на ногах, не мёрзли. Наконец, пошумел у калитки, раза три. Только тогда, наконец, выглянула долгожданная Лукерья.
- Чего ты? Видишь, гость у нас, - сварливо начала бабушка.
- Да с грамоткой я, - с ходу оправдался мальчишка.
- Не жди. Завтра ответ заберёшь. На вот, гостинчик.
Устьян кивнул, спрятал пряник за пазуху, и побежал домой.
Нежданный соперник
Елена сидела в своей горнице и вышивала. На поставце горели три свечи, видно было неплохо. Спать ложиться, конечно, рано. Да чем заниматься? Разве потом Святое Евангелие почитать. Отец в доме, сам дела ведёт. Лукерья за кухаркой приглядывает, а когда и ей сама помогает. Скотница с коровами да курами управляется, как же живность без пригляда?  Анфим с Гаврилой да Емеля  со всем остальным справляются - когда подмести, дров наколоть, скотину накормить . В лавке отец сам сидит, ну если его нет- значит, Гаврила приказчиком трудится. Когда отца не было, она во всё вникала. И что бы коровы подоены, и хлеб напечён, и зерно с амбара не пропадало. Да и за товаром присматривала.
  Поэтому сейчас была красавица только при шитье. Смотрела на узор - и вправду красиво, надеялась, что Ивану такая наволочка понравится. Вся ведь в иноземных цветах получилась, такие она всегда по сказкам себе представляла. И вот, пока она споро работала иглами, раздался стук в дверь, и вошёл отец.
- День добрый, доченька. С радостью тебя, к нам гость дорогой припожаловал- сам Кондрат Степанович нам честь оказал. Твоей руки просит.
- Так я не хочу, - резко ответила дочь отцу.
- Достойный человек, давно в большой чести в Туле, в гостиной сотне состоит. Лучше и быть не может.
- Не пойду за него, - и Елена даже не отложила шитьё, лишь повернула к отцу голову, - в монастырь пойду, а женой этого Кондрата не стану.
- Обещался я за тебя, доченька, - говорил купец проникновенно, почти ласково.
- Вольно вам было меня обещать, словно я вещь какая, - и она вскочила с кресла, - не пойду... - тихо сказала Елена.
- А я обещал! – и, осерчав, ударил кулаком по столу, - моё слово твёрдо!
- А я , как бог свят, утоплюсь! Ничего, и один проживёшь! - и Елена ударилась в слёзы.
 Девушка не просто плакала, она стала просто трястись в судорогах, отец просто испугался, и выбежал из горницы. Навстречу шёл услышавший крики в доме напуганный Гаврила.
- Выпроводи Кондрата Степановича. Извинись за меня, поклонись пониже, но выпроводи. Не объясняй ничего.
- Понял, Фёдор Романович, - и толковый приказчик исчез.
Купец же добежал до кухни, где Лукерья помогала готовить званый ужин. Старушка умела проверяла горшки в печи, готово ли томленое мясо, каши доспели.
- Бабушка, пошли со мной, - просил Фёдор, - совсем всё худо сделалось.
- Сейчас, милый. Доделаю... Щи-то запоздают???- и продолжала быстро нарезать капусту.
- Прасковья доделает... Дело к тебе, поспешай, бабушка... - купец так и стоял рядом, не зная, куда спрятать руки.
Они вышли из подклети, стали подниматься, но Фёдор не просто шёл, а будто цеплялся за перила лестницы. Ноги у него сделались словно ватными, и не слушались его. Хозяин дома осторожно приоткрыл покои Елены, и взглянул внутрь из-за двери.  С девушкой  всё также было плохо, она ледала на ковре. Лукерья проскользнула внутрь, и укоризненно прошептала:
- Эх, батюшка... Будто дочерей у тебя с десяток...
- Успокой её, видишь, плохи дела, - прошептал испуганный отец, - сделай что ты там умеешь, старая ведьма, - начал злиться купец, - травы вам всякие, ешё чего... Делай что хочешь, лишь бы выздоровела!
- Иди, я с Алёнушкой останусь, не беспокойся, - не повышая голоса ответила ведунья.
Фёдор опять сник, и осторожно, стараясь не шуметь, вышел из девичьей, и прикрыл дверь за собой.

 Сорвавшееся венчание

Прошло Рождество, Крещение, начался Великий пост. Иван да Елена могли видеться только в самой церкви или перекинуться словом после службы в храме, не раньше чем их отцы могли наговориться. Эти свидания скорее были не счастьем, а испытанием, на глазах других перекинуться парой слов, что бы подозрительный купец не догадался о тайной переписке своей дочери и молодого стрельца.
 Но вот, наступил уже март, и по последнему санному пути купец Канюшкин засобирался в дорогу. Груз на санях был разобран, в порядке погружен и увязан, всё было готово. С купцом, кроме возчиков. в дорогу ехал верный Гаврила, а Анфим и Емельян оставались при усадьбе и лавке.
- Что тебе привезти, моя ягодка? - ласково говорил отец любимой дочери, смотря на её бледное лицо, - неужто опять захворала? Не пишь совсем, бледная такая .
- Нет, нет, батюшка, -намеренно ровным голосом ответила девушка, - всё хорошо. Вот разве прикупи ещё шёлковых ниток для шитья.
- Ох ты моя умница, - счастливо проговорил Фёдор Романович, и теперь совсем успокоившись, вышел из девичьей.
Елена подбежала к зеркалу, стоящему на поставце и озабоченно посмотрела на своё отражение. И точно, была так бледна, словно мелом измазалась.
- И вправду, - проговорила она, - да и как заснёшь, если на сегодня и венчание назначено.
 Красавица опять посмотрела на грамотку, и в сотый, наверное, раз прочитала:
 Будь готова  на сегодня, после полудня. Венчает нас отец Варсонофий.
 Иван
 Предательские слёзы упали на письмо, и она не сдержалась и несколько раз поцеловала такие милые и  добрые строчки. Но, надо было быстро собираться. Грамотка так и лежала на поставце.
 Она взяла суму, покидала в неё одежду на первое время, сверху был положен и кошель с батюшкиными гостинцами- двадцать ефимков. Приготовила и одежду для венчания - не замарашкой же быть в такой день, сверху шубу, а подумав, нашла и накидку от дождя- серую да незаметную. Надо было к Лукерье ещё сбегать, проститься.
  Анфим, обошёл усадьбу, всё проверил и осмотрел. Птица накормлена, коровы напоены да при сене, все в порядке. Мужчина только поплотнее завернулся в армяк, и поправил шапку- всё же сегодня было холодно, хотя и весна начиналась. Надо было узнать и распоряжения Елены Фёдоровны на сегодня, да и обед какой надо приготовить. Нет, ничего такого купеческая дочь не требовала, разносолов заморских, но порядок есть порядок, да и Фёдор Романович приказал спрашивать, что бы наследница во всё вникала.
  Так что приказчик зашёл в господский дом, отряхнул веником валенки от снега в подклети. Здесь было прохладно, весь же дом не топили, а то дров не напасёшься. Степенно, не торопясь поднялся по всходу и постучался в горницу. Никто не ответил, а дверь была приоткрыта.
- Елена Фёдоровна? - громко сказал приказчик, - я это. Анфим! Я войду?
 Ответа всё не было, и мужчина здорово перепугался. Дворовые люди знали о неудачном сватовстве купца Кондрата, о криках в девичьей, но ничего не говорили об этом, и уж точно, не приведи Господь,  не обсуждали. Но знал это и Анфим, и поэтому решился войти. Мало ли что с наследницей, а то ведь ему отвечать.
  Горница была пуста, стояла сума, лежала шуба на кровати, и грамотка...Он еще раз осмотрелся, может и не заметил молодую хозяйку, и наконец, прочёл, перепугавшись сам до смерти. Взять письмецо было нельзя, ведь  Елена сразу прознает! Но запомнил наизусть, благо приучился мешки с рожью считать. Как можно быстрее Анфим вышел из дома  и побежал к Емельяну. Насилу нашёл, тот себе дудочку выстругивал, что-то насвистывал под нос, радовался жизни, простая душа.
- Делать то что, Емеля! - почти закричал своему товарищу приказчик, рассказав о письме.
- Скачи за Фёдор Романовичем о двуконь, а я здесь за Еленой Фёдоровной присмотрю. Всё и образуется, Главное, что бы воплей- криков не было, а то хозяин нас не помилует. Свар он не терпит.
 Анфим метнулся к конюшне, оседлал двух лошадей. Емельян, положив свою дудку, побежал к воротам, и поджидал товарища. Как только Анфим подъехал, тут же распахнул тяжёлые воротины, не мешкая выпустил гонца. Сначала шагом, а затем рысью, поскакал норовистый конь, выбивая подкованными копытами слежавшийся мокрый снег. Приказчик знал, какой дорогой всегда ходит Фёдор Романович , и он не мог с ним  разминуться.
 ***
Иван в это время , подале от глаз отца- матери мылся в бочке с холодной водой, весь покраснел, только вытирался быстро, что бы не замёрзнуть. Оделся во всё новое. Ждать не было сил, и принялся вместе с отцом чинить замки у пищалей. Хозяин дома  только прятал усмешку в бороду, поглядывая на сына. Тот лишь бодро работал напильником не поднимал глаз на батюшку
- Хорошо получается у тебя сегодня, сынок. Видно, внимателен и усидчив сегодня.
- Да, снега нет. Хорошо, - невпопад ответил Иван.
- Оно конечно, - не стал спорить Семён Петрович, - и день не солнечный. Весна скоро.
Но замок юноша сделал, проверил, работало всё хорошо. Ещё раз взвёл курок, опустил, нет всё вышло как надо. Тут в церкви прозвонили к обедне, он встрепенулся, как петушок Золотой Гребешок, вскочил и пошёл к калитке. Батюшка только вздохнул вслед, да пробормотал:
- Дело оно молодое...
- Я скоро, отец, - обернулся, словно вспомнив, крикнул юноша, - надо сходить. Недалеко здесь.
- Про обед не забудь! - только и успел ответить Семён Петрович.
Иван быстрым шагом шёл к усадьбе Канюшкиных, по дороге проверив и казну за пазухой. Для отца Варсонофия, и так, для себя.  на всякий случай. Юноша помнил наизусть письмо, и надеялся,  что, девушка его ждёт, готовая идти с ним под венец.
Будь готова  на сегодня, после полудня. Венчает нас отец Варсонофий.
 Иван
У церкви их ждал извозчик, из посадских людей. Лука, хороший знакомый Ивана, был нанят за целый алтын. И сани у него добрые, с пологом, лошадь хорошая,  не старая. Подумал и решил- совсем нехорошо, что бы после венчания, да пешком домой добираться, и договорился с Лукой.
 У долгожданной калитки Лукерьи не было, Иван просто вздохнул тяжело, но отступать было нельзя. Юноша перелез через забор, к счастью, собака спала в будке. Он посмотрел по сторонам, но никого не было, тогда быстро добежал до дверей дома, и тихо постучал.  Никто не ответил. Он долго прислушивался, надеясь, что вот сейчас откроется дверь. У него противно засосало под ложечкой, и сердце забилось совсем сильно.  Иван, сказать честно, не понял в чём тут дело, что здесь, навьи завелись, что ли? Где же Елена? Он открыл запор при помощи засапожного ножа, и вошёл внутрь.  Юноша прошёл в подклеть, прислушиваясь к малейшему шороху. Сердце билось часто- часто, да и как же не волноваться? Чужой дом, и суженой не видно. Но тут, услышал шорох сзади и вовремя присел, тут же  здоровенная дубинка обрушилась на кухонный стол, и совсем не думая, стрелец успел ударить под дых незнакомцу. Но тёмный кафтан показался так знаком! Тот задохнулся и стал оседать на пол. Делать было нечего, и Иван сдернул пояс с противника, и связал им руки. Подумал, связал верёвкой и ноги тоже.
- Извини. Не грабитель я, - разъяснил юноша, и посадил связанного на лавку.
Нигде не было ни Елены, ни Лукерьи. В отчаяньи он проверял горницы дома одну за одной, и наконец, в одной светёлок нашёл запертых там свою невесту и бабушку.
- Пойдём, нам надо идти! - сказал он.
- Быстрее бегите, пока Федорушка не вернулся! - тихо проговорила кормилица.
Девушка раздумывала лишь пару секунд, посмотрела на бабушку, на ненаглядного отрока, и твердо изрекла:
- Пошли, - кивнула Елена, и сама стала быстро собираться.
И вот, они уже быстро идут, почти бегут к церкви. Шаг за шагом, пускай их ноги скользили по талому снегу, девушка  в спешке почти упала, но но Иван успел её подхватить.
- Спасибо, - прошептала она, - вот уже дошли.
У церковной ограды  прогуливался отец Варсонофий, который делал вид, что занят чем- то очень важным. Собственно, он считал ворон на заборе.
  И тут, словно предупреждая влюблённых, громко каркнули сразу семь громадных птиц. Иван обернулся, и увидел мчащегося галопом коня, а всадником на нём был простоволосый Фёдор Романович. За ним, сильно отставая, скакали двое его приказчиков.
  До церкви оставалось всего пять шагов шагов... Купец спешился, и побежал к дочери, просто вырвал её руку из ладони юноши. Иван и не думал сопротивляться. Взбешённый отец поднял нагайку, думая ударить Ивана, но тот лишь снял шапку и опустил руки.
- Убей, если хочешь. Не стану с тобой драться, - громко заявил он, - с отцом моей невесты.
- Покиньте священное место! - возвысил свой голос отец Варсонофий, - не омрачайте своими дрязгами Храм Господень!
- Так и ты, поп, стакнулся с ними! - закричал и на него рассвирепевший купец, - всё серебра не хватает! Много берёшь, наверное!
Варсонофий сначала замахнулся посохом на невежу. а затем. словно вспомнив, коснулся громадного наперсного серебряного креста. Собственно это Фёдор Романович подарил его два года назад.
- Прокляну, как бог свят! - закричал священник, поднимая руки вверх, словно стараясь казаться много выше.
- Я тебе прокляну, забудешь как и звали! - не испугался Фёдор, - пойдём домой Елена! Выйдешь замуж за Кондрата!
- Нет, лучше в монастырь пойду, утоплюсь! - закричала она, смотря только на своего любимого Ивана.
Он же  пытался броситься к невесте, но его уже держали за локти приказчики и подбежавший на крики церковный староста.  Юноша только смотрел на рвавшуюся из медвежьих рук отца к нему Елену. Она билась и кричала, билась и кричала. Её крик перешёл в истошный жуткий вой, она побелела и лишилась чувств. Фёдор Романович сам был теперь не на шутку напуган. Он крепко держал висевшее  на его руках тело дочери, и не мог сказать ни слова. Приказчики сообразили всё быстро.
  Подъехал возок, и отец осторожно положил свою дочь на волчьи меха, сел на сиденье сам, а Емельян тихо тронул с места, и сани тихонько заскребли полозьями по чернеющему снегу. Иван так и остался стоять у церковных ворот, и бессильно смотрел на уезжавшую Елену. Чёрный ворон покружился над ним, и сел на толстую ветку. Юноша посмотрел под ноги, на чёрные следы от полозьев саней.
- Не печалься, отрок, - тихо заговорил церковный староста, отряхивая метлоц ограду от снега, - и лёд на реке тает, и смотри, как солнце светит. Образуется всё.
Иван посмотрел на крышу церкви. Висевшая сосулька стала ронять первые слёзы. В тулупе было жарко. Снег на дороге подтаивал, оставляя чернеющие прогалины.
   И точно, наступала весна.
полная версия романа https://ridero.ru/books/ivan_moshkin_ataman_katorzhnoi/