Иван Мошкин, атаман Каторжной

Предисловие
   Этот роман о необыкновенных, но имевших место приключениях совершенно реального человека, Ивана Семёновича Мошкина. Сложное время середины семнадцатого века для России. Смутное время закончилось лишь двадцать лет назад, на царском престоле утвердилась новая династия Романовых. Молодой стрелец попадает в плен, а затем и на турецкую галеру. Через семь лет после удачного восстания молодой человек освобождается, и с товарищами по несчастью возвращается домой в Русское царство. Он был отправлен  в Тулу, где был назначен атаманом казаков в этой крепости, что уже кажется невероятным. Все его странствия, приключения, подвиг терпения, храбрости и настойчивости, были достойны и отражения в искусстве намного, намного раньше. Этот человек, без сомнения, равный по силе и стойкости, уму и смелости Степану Разину, Емельяну Пугачеву, Ивану Серко и другим, подлинно народным героям России. Он сумел спасти людей, привести домой, убедить самого Римского Понтифика дать бывшим невольникам охранную грамоту, что бы две громадные страны того времени - Священная Римская Империя, Речь Посполитая, а также множество итальянских владений беспрепятственно пропустили этот отряд русских людей- около ста человек. А ведь в те времена бродяг на дорогах попросту вешали без особых сентенций и угрызений совести! И то, что люди, простые совсем небогатые люди пожелали вернуться домой, обрушивает миф о каком- то немыслимом угнетении людей в России в это время, в 1642 году. Насколько так долго не видевшие родных мест вчерашние невольники должны были любить свою землю, Россию, чтобы пожелать покинуть Рим, где им предлагали остаться навсегда. Но, к сожалению наш герой, Иван Мошкин не заслужил и памятной таблички в родных для себя городах, Туле и Калуге, но заслужил целую реляцию изданную в Риме, в Италии, семнадцатого века за свою невероятную храбрость.

 Пролог
 Иван Семенович Мошкин шёл впереди русской рати со своим ертаулом, с городовыми казаками из Тулы. Перед ними разъездами, за шесть полётов стрелы,  шли по десять или двенадцать человек конные донские казаки, воины береглись хорошо от врагов, польского войска. Вёл государёву рать боярин  Василий Васильевич Бутурлин, и его доблестные воины должны были соединиться с казаками Богдана Хмельницкого. Шёл уже 7163 год (1655 год), их полк шёл в поход на далёкий Львов, когда закончилось дело под Смоленском, и город опять вернулся под руку русского царя из безбожных польских лап.
- Воевода приказывает становиться на привал, - прокричал вестовой атаману, - Иван Семёнович, отдыхайте, варите кашу!
- И то дело, - ответил бывалый воин, привычно разглаживая усы указательным пальцем, - Трофим, - обратился он к есаулу, - проверь всех по спискам, и что бы коноводы глаз с коней не спускали! Фёдор! - обратился атаман к другому казаку, - караулы выстави, да про секреты не забудь! Туда по опытней служилых людей  поставь, что б с пистолями да справными пищалями, замки чтоб кремневые у всех. Ну, знаешь сам, какова наша служба.
- Всё сделаю, Иван Семёнович, ничего не упущу, - и Фёдор ускакал распоряжаться.
- С кормами как, атаман? -  спросил пожилой старшина, Евграф Петрович.
- На две недели полба да греча есть, сухари на неделю, хлебное вино то же имеется. Ты, Петрович, больше полчарки казакам не давай, главное, чтоб животами не страдали. Сам знаешь, как в походах бывает. Воду, воду проверь. Только в ручье бери, не приведи Господь из озера или реки. Сколько мы с тобой уж прошли эти боёв, больше от живота своего полегли, чем в бою от сабли.
- Да, атаман, с тобой из самой Италии дошли, никто не умер в дороге.
- На тебя надеюсь, - и Мошкин похлопал по плечу старого товарищами.
- Пойду я.
Опять прискакал посланец на разгоряченной лошади, высматривая начальных людей среди казаков. Но вот, увидел атамана среди русских воинов. Атаман, доедая кашу, отложил деревянную тарелку и убрал серебряную ложку, недовольно глянув на посланника.
- Что там?
- Боярин, воевода Василий Васильевич Бутурлин зовёт тебя, Иван Семёнович!
- Дело такое, - и атаман лихо закинул своё поджарое тело в седло, и рысью послал породного жеребца вслед посланцу.
  Атаман Каторжной ехал мимо детей боярских, варивших кашу со своими военными холопами. Вели себя умно, береглись, хоть и без доспеха, но были при саблях и пистолях.
- Привет тебе, Иван Семёнович! - крикнул один, чуть полноватый помещик, лет сорока.
- И тебе, Лука Ильич!
- Давай к нам, отведай каши, хороша вышла!
- Зайду, да боярин позвал! Поспешаю...- и Каторжной ехал дальше.
Но вот, и богатый шатёр боярина Василия Васильевича, да на страже у входа  не просто его военные холопы, а московские жильцы в белых кафтанах да с лебедиными крыльями за спинами, с пистолями, с новоманирными колесцовыми замками, в железных шапках и кирасах.
- Пожалуйте к Василию Васильевичу, ожидает, - сказал боярский слуга.
Иван Семёнович кивнул, спешился, привязал коня к коновязи, старался не спешить и держать спину ровно, откинув полог, вошёл в шатёр. Особой роскоши в покоях боярина не имелось, кроме трофейных шандалов и гобелена французской работы, взятых в Смоленске. Ну и едал Василий Васильевич, понятно, на серебре, а не из деревянной плошки. Шапки Мошкин перед боярином  не ломал, сам атаман, пожалованный царской волей, из начальных людей теперь.
- Садись, атаман. Вина отведай, - и Бутурлин, не чинясь, налил в серебряную чашу, - венгерское.
- Спасибо, боярин, - и отпил треть из кубка.
- И вот, для тебя, - и положил на стол нечто, завернутое в чистую холстину.
 Мокшин ощутил тягучий запах мёда, опять посмотрел на воеводу, и заулыбался. Ну точно- раскрыв, увидел печатный пряник из ржаной муки на меду да с имбирём и анисом. Любимое лакомство, да памятка о доме родном!
- Спасибо, - весело произнёс Иван Семенович, - подарок необыкновенный, боярин. Как будто домой попал.
- Недалеко мы до Гусятина уже, дозоров польских рядом нет,  вот, посмотри на карту, - и начальный человек разложил чертёж, - на реке Збруч, и мосты у города годные, а замок не слишком сильный. Попробуй их изгоном взять, что бы время не терять нам, да поспеть до прихода польских ратей под Львов. Ты не раз ходил в походы, на Засечной черте служил, привычен к хитростям военным.
- Прикажи, воевода, что бы выдали нам веревочные лестницы с крюками железными, и мы пойдём без отдыха к городу. Сменные кони у моих казаков есть, осталось вёрст шестьдесят, дойдём мы быстро, не мешкая.
- И я за тобой двинусь, атаман. Через день тебя нагоню. Не беспокойся, скоро поместная рать подойдёт. Там и казаки Хмельницкого тебе помогут.
- Лишь бы не помешали, Василий Васильевич. Очень увёртлив гетман. Опасен, а лжив без меры.
Бутурлин только помрачнел, вспоминая своё посольство и ожидание Казацкой Рады. Как юлил, как изворачивался Хмельницкий. И он сам говорил государю, что не худо бы поставить Ивана Серко великим гетманом, тот не зол, не лжив и не увёртлив, а храбр отчаянно и верен без обмана. Но не пожелал Алексей Михайлович вмешиваться в решения казацкой старшины, а зря, как показало время.
- Ладно, отпишу я Хмельницкому. Бери свой ертаул, и не мешкай, атаман.
Иван Мошкин допил вино, поклонился, вышел из шатра, и рысью повёл коня в свой табор.
- Трофим Петрович! Потом отдохнём! Идём изгоном на Гусятин, налегке. При нашем обозе оставишь двадцать дельных казаков, а остальных в поход! И вот , отведай боярского гостинца! -  и протянул кусок пряника.
- Спасибо, - сразу откусив половину, ответил казак.
- Ешь давай, а то опять одну кашу жевать целый месяц.
- Такая судьба у нас! Через час выступим!
- Трофим, Дозорных назначь, чтоб впереди нас шли, удалялись не больше, чем на три полёта стрелы!
 Четыре сотни всадников ушли в ночь, следуя по утоптанным дорогам. Пищали и пистоли были заряжены, казаки ожидали схватки с поляками. Разведчики проверяли балки и овраги, но неприятеля не было нигде. Казаки шли рысью, без отдыха, только меняя заводных коней. Так и дремали в сёдлах, но ничего, никто не упал в придорожные канавы, воины держались стойко.
 Но не зря был послан дозор, не попусту так беспокоился атаман. Поляки тоже военное дело, а не попросту бахвалились... В кустах Трофим и Серый заметили двоих драгун, с пищалями наготове, видно это был вражий дозор. Казаки только переглянулись. Коней оставили Андрейке, как младшему. Те не заржали , ничем не выдали своих хозяев, только прядали ушами, да тянули морды к коноводу. Тот достал из сумы два сухаря, посыпал их солью и угостил своих четвероногих друзей.
 Трофим и Андрей крались по кустам, и шли словно лесные коты - ни один сухой сучок не дрогнул, ни малая шишка не хрустнула. Тут нельзя было ошибиться- аркан был непременным оружием казака, и оба степных воина владели им в совершенстве. Бросок- сдавленный крик- и в рот драгунам вместо немецкой колбасы сильные пальцы суют старые тряпки, а руки за спинами вяжут пеньковыми верёвками. День заканчивался неплохо! Добыча, кони, оружие и пара пленных. Обоих положили на седло одно и коней и крепко привязали ремнями.
 Пленных доставили к атаману, который знал и польский язык тоже. Драгун поставили наземь и Каторжной, заломив шапку, держа руки за спиной, не выпуская нагайки, не спеша обошёл вокруг поляков.
- Ну что? Кто кастелян замка? Где ещё дозоры спрятаны?
Пленные помалкивали, да смотрели на русских гордо, не опуская вниз своих глаз.
- Не хочу, а все же вас повешу. Не взыщите, раз так.
Ответом опять было молчание. Иван Семёнович кивнул Трофиму и Андрею, и казаки потащили драгун к ближайшему дереву. Кафтаны и сапоги и шапки были содраны- чего зря добру пропадать. Но, воины попались стойкие, говорить не захотели, ну а казаки щадить тоже были врагов не расположены - и скоро два тела с босыми ногами качались на крепких верёвках.
- Молодец Трофим, проверьте, может ещё кого найдёте, - глухим злым  голосом приказал атаман.
- Поняли, Иван Семёнович!
  Казаки рассыпались  впереди, проверяя ложбины и овражки, кусты и заросли, привычно, словно во время поиска крымских татар. Посекли ещё шестерых драгун, но больше никого не обнаружили на подступах к городку.
К рассвету подошли к Гусятину, Иван Семёнович смотрел в трубу, взятую с боя у поляков. Замок был небольшой, на холме, прикрывал и мост через реку Збруч.
  Но тут прискакали те, кого не ждали, вернее- не ожидали. Перед атаманом стояли трое запорожцев, в живописных ярких одеждах . Кто в кафтане из турецкой ткани, кто в простом, суконном. Но у всех шапки со шлыками, да татарские сабли у каждого, с пистолями на поясе. Их есаул стоял вальяжно перед атаманом Каторжным, положил руки за спину, поигрывал нагайкой.
- Здрав буди, воевода. Так Богдан просил сказать, что он переговаривается с капитаном Ольшевским, что б сдал замок. То наше дело.
- Так и Рада присягнула царю и государю Алексею Михайловичу быть заодно. И гетман Богдан Хмельницкий тоже. А я атаман боярского полка воеводы Василия Васильевича Бутурлина, и дан мне приказ захватить Гусятин по государеву слову. И не воевода я, а атаман Иван Семенович Каторжной, со мной четыре сотни донских казаков.
- Слыхали о тебе,  я - есаул Демьян Головня, - и запорожец переглянулся с заулыбавшимися товарищами, - сам Иван Семёнович пожаловал. Не ходи на город, закусил удила гетман, худо будет.
- Искал бы где всё ладно, - улыбнулся Мошкин, - я бы в Риме самому папе служил. Есаулы, поднимайте сотни! Идём быстро!
  Ертаул шёл на рысях, казаки за два выстрела из пищали спешились перед крепостью, коноводы увели коней. Атаман увидел запорожцев,  ставивших перед замком четыре своих небольших пушки.
- Вот, видишь, Трофим Аникеевич, - сказал Каторжной, - и запорожцы нам помогут. Выставляй пищальников, прикроют нас, мигом здесь обернёмся. А я с казаками на стены заберусь.
Атаман принялся привычно заряжать две свои пистоли, убрав их за пояс, и весело смотрел на начальных людей.
- Осторожней, Иван Семёнович. У стен твоё дело людьми командовать, а не саблей махать.
- Ничего, - ответил Каторжной, - не старый я ещё...
 Но вот, казаки с криками побежали к стене, бросая наверх крюки от лестниц, и подтягивая верёвочные всходы к стенам. Сверху поляки выпалили из пищалей, но не густо, и вразнобой, так что и не попали ни в кого из русских .  Стрелки казаков били цельно и метко, на сиенах раздались крики раненых. Мошкин обернулся, посмотрев на ряды запорожцев с пушками, и первым полез наверх, на стену, держа в правой руке свою турецкую саблю. Он услышал, как выпалили пушки запорожцев, успев подумать в последний раз, в кого же они метили?
Служба государева

 Юный стрелец
- Вот и молодец у нас сынок, - говорил Семён Петрович матери, а та лишь вытирала глаза платочком. - да не кручинься ты, не на засеку послан, а в крепости. Радоваться должна. Вот, настоящий стрелец! - и похлопал сына по плечу.
Раньше, лет десять назад, семья Мошкиных жила в Калуге, и Иван родился именно там. Но затем отца отправили служить в Тульскую крепость, и семья поехала сюда. Так и служили теперь здесь. Место было неплохое, да и кормов государевых больше шло, так что жаловаться не приходилось.
  Иван Мошкин смотрел на свой новый наряд - справили мать с отцом, Евпраксия Кузьминична да Семён Петрович, для только повёрстанного на царёву службу второго сына.
 Первый, Кузьма, был отобран за особую стать в Стремянной полк, и служил теперь при государе Михаиле Фёдоровиче, в самой Москве. И теперь юноша был оторван от семьи, но мать и отец были очень рады за старшего. Подрастали ещё двое сыновей, Устьян да Василий, и всех отец обучал так же, как и его учил уму-разуму его отец, Пётр Семёнович. Все учились и огненному бою, и на саблях, и копьём и бердышом управляться.
 Так что вся одежда стрельца- кафтан из грубого серого  сукна, сапоги, шапка, ремень были при нём  Ваня особенно же прикипел к старинной сабле. Его отец, Семён Петрович, с десяти лет учил его владеть ещё старинным дедовским клинком. Теперь Иван отлично держал в руках своё оружие. Стрелять обучил тоже отец, правда, из охотничьей пищали. Но на сто шагов юный стрелец промаха не давал, и был повёрстан в стрелецкий приказ города Тулы.
 - Вот, теперь и Иван Мошкин к нам в приказ, - одобрил молодого воина десятник, Афанасий Петрович Дулёв, - справный стрелец, - говорил он, посмотрев на одежду и саблю, - а вот тебе, и от казны, - поставил перед ним пищаль, суму для патронов, подставку. Теперь читай клятву, походи к Евангелию, и распишись в книге.
 Поп Терентий читал молитву, ему, и еще двоим новоприборным стрельцам, дал целовать крест. Голова, Тихон Ильич, положил перед ними книгу, и указывал, где расписаться. Все читать и писать умели, так что каждый поставил своё имя и прозвище.
- Ну всё, теперь десятники посмотрят, как вы к службе годны.
Все трое взяли пищали на плечо, и пошли во двор, к месту, обитому толстыми досками. Здесь стояли толстые жерди, вкопанные в землю, десять числом .
- Вот, Иван, Пётр да Павел, заряжайте пищали, да по моей команде- «Пали» выстрелите по жердям, будут вроде как поляки для вас.
  Он подошёл, и пометил мелом три жерди. Юноши стали заряжать. Первым делом Мошкин осмотрел замок. Хоть старый, фитильный, но целый, не сломанный, хорошей работы. Протравником проверил отверстие у замка, шомполом прочистил ствол для порядка, забил порох из патрона, пыж да пулю, и поставил пищаль к ноге, и зажёг фитиль на замке. Пётр тоже был готов, Павел мешкал волновался немного, а так, что и шапка с головы упала.
- Прикладывайся! - приказал десятник, посмотрев на новиков.
Стрельцы поставив пищали на поставки, долго целились. Два пальца Ивана лежали на пусковой скобе, в лицо задувался запах тлевшего фитиля.
- Пали!
Мошкин не сразу торопливо нажал на скобу, а посмотрел, чтобы ствол точно был наведён на цель, но его уже уши чуть оглохли от двух выстрелов, но вот, пальнул и он. В пороховом дыму жердей не стало видно. Иван приставил пищаль к ноге, стволом вверх. Десятник Дулёв подошёл к жердям,  и мелом пометил попадания. Затем он вернулся.
- Ну то? Иван Мошкин попал в самую середину своей мишени, Пётр Авдусин дал промах, Павел Носков попал в край тонкого бревна, выбив пулей толстую щепу. Но вы все молодцы, учение огненное знаете хорошо. Саблями владеете, вчера всех троих проверил, - цветасто выражался Дулёв, - так что в очередь будете нести службу при приказах, или складах государевых.
 Так и начал тянуть лямку служилого человека молодой стрелец, и с старшим, десятником Дулёвым, прибыл охранять склады с зерном.
 Старший повёл воинов осмотреть царёво имущество, доверенное им по службе. Основательные, крепко сбитые срубы, крытые не соломой, а дранкой, ухоженные, с малыми оконцами, закрытыми ставнями. Двери, дубовые, из толстых досок, укреплённые полосовым железом. Всё было крепкое да ладное.
- Смотри, Иван, вот, бочки с водой, вёдра кожаные да багры и лестницы, если вдруг загорится какое помещение.
- Понял я, - заметил юноша, запоминая сказанное, - справимся.
- Вот и караулка, где поесть можно, и отдохнуть, когда очередь придёт, - и десятник показал на небольшую избу, - первые стоят Иван с Петром. Пока поешьте.
  Стрельцы достали по краюхе хлеба, половинке луковицы, и копчёной рыбине. Всё это споро захрустело на здоровых и молодых зубах. Так что  ужин много времени не занял, и служивые приступили к службе.
   Мошкин сполоснул руки, вытер их ветошью, и взяв пищаль на плечо, занял место рядом с воротами склада. Начинался лёгкий дождь, накрапывая понемногу.  Капли не мешали, только стрелец не мешкая, прикрыл замок мешковиной.
- Что делать, - прошептал себе под нос, - служба.
Скучновато, понятно, в ночное время обходить длинные амбары, чьи срубы освещались висевшими по углам фонарями. Но они не могли разогнать темноту, просто указывали на здания. Дождь продолжался, сполохи молний начали рассекать небо, Иван перекрестился, так, на всякий случай. Дождь полил пуще, грохот раздавался всё больше, молнии совсем часто били недалеко. Стрелец не успевал досчитать и до двух - слышал гром, а через два счета сверкала и молния. Вот ударило совсем близко, он даже оглох. И  тут заметил, что он небесного огня загорелся огонь земной- вспыхнула дранка на крыше. Мошкин со всех ног, разгоняя брызги от мокрой травы, добежал до била, и принялся трезвонить, поднимая караул. Потом, побежал за лестницей и ломом, придвинул её, и с трудом держась на ступеньках, принялся выламывать горевшую дранку и бросал её на землю, затем заливал очажок огня под крышей , выливая одно за одним кожаное ведро воды. В спешке не замечал, что обжег руки, попробовал, что пальцы сжимаются как надо, и с наслаждением опустил ладони в бочку с холодной водой.
  Тут, гремя лопатами, баграми и ломами, прибежали товарищи во главе с Дулёвым.
- Всё погасил, Афанасий Петрович! - прокричал Мошкин.
- Ну всё, не всё... Сейчас всё обойдём, да проверим честь по чести. Антип, Прохор! Вам вдвоём крышу чинить!
- Ясно дело, - кивнул осанистый Прохор, - понятно. Всё исправим.
- Ну молодец, Ваня. Но особо о наших делах  среди домашних помалкивай, сам понимаешь, - начал издалека десятник, - начальство не похвалит, что вообще загорелся амбар. Но умельство твое не забуду, не думай.
- Понимаю, - кивнул Мошкин.
- Вот и верно, - заулыбался Дулёв, - тебе отдыхать пора. Пойдём.
  После того дня пошла ещё лучше стрелецкая служба. За старание выдали ему два алтына денег, да сукна на кафтан. Юноша и не знал, что доложил десятник голове, и рот держал на замке.
  Голова, Тихон Ильич Трубчев, был доволен молодым воином, и ставил часто под караул, помогать воротникам Тульского Кремля. Время было осеннее, но под дождём не стоять, и приятно было Ивану нести службу среди бывалых воинов.
Стрелец на засечной черте
Их сменил другой десятник, Лука Рыжов, вскоре после рассвета. Афанасий Петрович повёл Рыжова к амбарам, сдавать караул. В сторожке всё было чисто, и стрельцы переговаривались с товарищами, лишь некоторые косились на перевязанную руку Мошкина.
- Что это, ты Иван? - спросил его Корней Цыбин, бывалый стрелец из людей Рыжова.
- В печке обжёг. Бывает, - улыбнулся юноша.
- Ничего, дело молодое. Заживёт.
Наконец, счастливый Иван шёл по дорожке в родную слободку. На окраине встретил пастуха, весёлого Порфирия, уже насвистывавшего на своей непременной дудке, рядом крутилась и его пёс, Полкан. Весёлый то весёлый, но с кнутом управлялся- прямо страсть, овода сбивал со спины коровы, не попортив шкуру.
  Отец, Сёмен Петрович, старательно делал вид , что занят очень важным делом- ковырял землю деревянной лопатой. Заметил и мать- та просто сидела на лавочке, да перебирала шерсть, вычищая колючки и траву. В корзине было уже много мягких и расчесанных волокон. Ваня прибавил шаг, гордо вышагивая с пищалью на плече, навстречу ему выскочили и два брата, Устьян да Василий, быстро ухватив старшего под локти, и потащили его в дом.
- Да что ж это? - только вскрикнула мать, Евпраксия Кузьминична.
- Всё хорошо, мать, - улыбнулся Семён Петрович, и поставил лопату у калитки, - пошли, сами поедим, да Ваньку покормим, - проходи Иван, ставь свою бронь, руки мой да садись за стол.
 Хозяйка дома обогнала семейство, и когда мужчины чинно усаживались за стол на две лавки, лицом друг к другу. На столе очутился поднос с ржаными пирогами, тёплыми и невероятно пахнущими. Блюда тоже были богатые, бухарские, в зелёной эмали, с чудным рисунком. Купил тогда отец на торге, не пожалел денег на диковинку.  Словно сам собой появился большой жбан с холодным квасом и деревянные ковши для питья. Жили служивые неплохо, окна были забраны деревянными решётками с небольшими кусочками разноцветного стекла, другие - пропускали свет через кусочки слюды в деревянных переплётах.
  Кружки тоже ради этого случая Евпраксия достала богатые, крытые синей поливой, тоже хивинской работы. И, мать усадила сына, положила угощение, всё смотрела - не устал ли он?
- Всё хорошо, матушка, - приговаривал повзрослевший сын.
- Садись мать, сама поешь... Всё хорошо, вот какой молодец наш Иван. Вот, смотрите на старшего брата, Устьян да Василий, как службу нести. А там и женится Ване пора.
Иван покраснел, уткнулся в тарелку, ожесточённо принялся за пирог с луком и яйцами.
- Кушай, Ванечка, - говорила мама, подкладывая угощение сыну.
- Ничего, на следующий год ему дом поставим, голова место дал на пустыре, построимся, - всё рассчитывал довольный отец, - да вот и невесты есть, из хороших семей - Авдотья дочь Корнея Федоровича или вот Прасковья, дочь Ерофея Васильевича. В воскресенье, в церкви, на службе и посмотришь на них..
- Да рано ещё, батюшка, - засомневался Ванюшка, - может, потом? Только служу начал- и жениться? Я ещё о женитьбе не думал.
- Зато я обо всём подумал. Пора уже.
  Иван замолчал, не желая зря спорить с отцом, да и против его воли идти не хотел, надо было самому переговорить с знакомицей, Марьюшкой. Неясно там было всё. Была она купеческой дочерью, не то что бы очень был богат Гаврила Алексеевич, ну а всё же, двор поболе их, мошкинского будет. Да и кто он пока? Только на службу повёрстан, да жалованье небольшое, в год три рубля пятьдесят копеек, ещё правда и хлебное - восемь четвертей (четверть-шесть пудов) ржи, да ещё ячменя, ещё овса. 

Замочных дел мастера
После обеда, отдохнув, как должно, Иван взял отвёртку и маслёнку,  принялся за свою пищаль. Отвернул и смазал замок, поставил детали  на место, проверив, чтобы курок с фитилём ходил мягко и ровно, затем протёр любовно ветошью ствол, цевьё и приклад. Можно было и на место поставить.
- Иван? Закончил? Пойдём, в огороде грядку вскопаем, - проговорил отёц.
 Юноша кивнул. Переоделся, одев одёжу попроще, взял мотыгу и заступ. Лопатой землю не поковыряешь - деревянная ведь, и сначала нужна мотыга. Привычно они вдвоём сначала разбили твёрдые комья мотыгами, а затем, переворачивали непокорную почву лопатами. Рука почти не болела, и работали споро, но не торопясь. Где- то через час дело было сделано, и гряда под капусту была готова. Оба, отец и сын, обмывали в бочке с водой инструмент, а затем, Сёмен Петрович сам бережно всё уложил в сарае. Здесь стояла и его гордость- крепкий и прочный верстак из толстых досок, и отлично сработанные тиски из хорошего железа. Отец кроме службы неплохо зарабатывал по слесарной части - чинил замки, а то и сам делал сложные запоры, ладил и ключи вместо потеряных. Чинил и огнестрельное оружие.
  Иван был рукастым, в своего отца. и они вдвоём принялись за дело, а двое мальчишек присматривались, им доверяли пока вещи полегче, что бы и сами не поранились, и не поломали чего по его недосмотру.
- Вот Ваня, молодец, поддерживай пружину, я сейчас заклепаю, и всё готово будет ...
- Сейчас, - и юноша перехватил малые пассатижи, а отец продел пружину в тонкую пластину.
  Затем, нагрев деталь до красного цвета, заклепал, и замок был готов. Это был большой, во всю дверь хитрый замок, с несколькими пружинами, просто гордость умелого мастера. Сначала надо было нажать на два места в хитром узоре, а только затем ключ мог открыть щеколду запора. Купец Федор Конюхин обещал за работу целых десять рублей, но работа того стоила. Корпели они над этой прекрасной вещью почти месяц. Снаружи же это была железная узорчатая дверь, очень красивая, сделанная для каменного подклета с дорогим товаром.
- Хорошо сработали, отец, - гордо говорил Иван, любуясь на тонкую работу.
- Неплохо. Сейчас повезём наше детище к купцу Фёдору Романовичу. Пойду, телегу приготовлю.
 Устьян и Василий, младшие сыновья,  держали под уздцы их коня, Огонька, а Семен Петрович и Иван деловито и осторожно укладывали железную дверь на солому в телеге. Поправили всё получше, увязали. В повозку положили и молот с двумя ломами, что бы повесить на петли дорогущую штуковину. Васька побежал открывать воротины, и успел удержать собаку,  ухватив её за ухо.
- Эй, Дружок, куда собрался? - выговаривал он здоровенному псу, - сейчас все вернутся, - и потащил больше не упиравшегося четвероногого друга  к его будке.
  Собака была хорошей, зря Дружок не лаял, но сторожил хорошо, правда, не любил оставаться один, жутко выл, когда семейство ходило послушать службу в церковь.
  Младший сын вёл коня под уздцы, повозка не спеша катила по дороге, иногда телегу встряхивало на ухабах, так что Семён держался за край, боясь, что плод тяжёлых трудов упадёт на дорогу. У ворот купца стоял работник, играющий на рожке. Наигрыш был не нов, но приятен, так что Иван даже заслушался. Но отец прервал усилия нового Давида, в этой пасторали, и крикнул:
- Открывай! Мы к Федору Романовичу  Канюшкину замок и дверь привезли.  Доложи в доме.
- Он уж заждался, все глаза просмотрел,  - и стал отворять ворота, заскрипевшие в плохо смазанных петлях.
 Ворота были слажены на совесть, Ваня засмотрелся на красивую и ладную резьбу- львов и единорогов на дубовых досках. И сделано всё было ровно и красиво, строго на одной линии. Столбы были изукрашены травяным узором, и покрашены красной и синей краской. Устьян завел повозку, купец спустился по лестницу, и тут же почти подбежал к роскошной вещи. Семен и Иван поставил дверь к подклету.
- Зело пречудесно исполнено, умелец, - и передал замшевый кошелёк, - сейчас открою двери в подпол. Анфим, посвети!
 Дворовый поспешая принёс масляный фонарь, а когда, осердясь, купец Канюшкин затопал ногами, принёс ещё два. Семён Петрович кивнул головой. Так света хватит.
- Иван, ремни давай. Смотри, которые хорошие и крепкие.
Сын протянул толстые сыромятные ремни, и охнув для порядка, мастера Мошкины стали опускаться по крутой каменной лестнице. Впереди светил хозяин дома, замыкал шествие трудолюбивый Анфим с двумя светильниками. Отец и сын поставили дверь у стены, рядом с проёмом, Ваня сбегал за инструментом. Железное полотно поставили на камень, и ловко одели на петли. Дверь плотно прилегала к кованому косяку, Семён был доволен.
- Пусть все уйдут, Фёдор Романович, я должен показать, как открывается замок. Иван, оставь нас.
- Анфим, уходи, - приказал  купец.
Оба поднялись наверх, слуга всё оглядывался назад, но Иван помог ему подняться, потянув за руку.
- Пошли, не след смотреть, - строго сказал юный умелец.
- Что там, колдовство какое?
- Умельство хитрое, - приговорил Иван, - не зная, дверь не открыть.
- А ты сам знаешь? - подначил стрельца дворовый, - небось и тебе отец не сказал?
Мошкин - младший не сказал ни слова, лишь лихо сдвинул шапку на правое ухо. Чего там говорить? Батя сейчас покажет купчине, что да как, и они балками закроют дверь, что бы никто не снять её с петель. Так и случилось, работа была сделана, а купец по- уговорённому принёс икону, Семён поцеловал её, перекрестился, и произнёс:
- Никому не скажу, Фёдор Романович, вот тебе святой крест!
- Господь с тобой, Семён Петрович, - и купец поклонился в ответ, - Поешьте, на дорожку?
  Отказываться было нельзя, и трое работников сели за богатый купеческий стол. Разносолы приносила дочь, Елена Фёдоровна. Её видел в церкви Иван не раз вместе с отцом. Купеческое семейство стояло недалеко от алтаря  на почётном месте, ведь храм возвёл отец купца Канюшкина, Роман Прохорович, не пожалев казны на каменное здание. И мастер добрый ставил, Кузьма Тощий, ученик Петра Малого, фрязина.
   Красивая была девица, купеческая дочь, да статная. Не жалел для неё отец серебра на наряды - из персидского шёлка сарафан, опашень тоже из шёлка, всё тёмно - синего яркого  цвета, рубашка голландского полотна, налобная повязка парчовая, башмаки козловой кожи.
        Но Иван удивился, что её пригожее, густо набелённое лицо с румянами на щеках, зачерненными бровями, так часто обращалось к нему. И красавица даже тихо ему сказала:
- Я пироги сама пекла...
Давно вдов был богатый купец. Любимая жена Ульяна Юрьевна умерла от чахотки, оставив дочь на попечение мужа. Фёдор Романович тихо говорил с Семёном, успевая поесть, затем они ударили по рукам, видно, договорившись.
  Сам же Иван заглядывался на пригожую девушку, но не пялился, глаза не ломал. Оглядел и горницу- богато обставленная, с шкафчиком итальянским, резными сундуками, и хитрым столиком с множеством ящичков, видно, венецианской работы.
Пироги и вправду были богатые, из пшеничной сеяной муки. Такие они дома редко едали, хотя ржаного хлеба вполне хватало. Но вот, поели, и гости чинно поклонились, благодаря хозяев за угощение.
- Пойдём мы, пора и честь знать.
- Спасибо за труды, Семён Петрович, и видать, сынок твой тоже  умельцем будет дельным.
 Елена Федоровна же что-то зашептала старой приживалке, та поспешно кивала головой, и старческое морщинистое лицо озарилось улыбкой. Иван же не обратил внимания, или сделал вид что не обратил.
 Мошкины ехали на телеге домой, а Иван держал небольшую корзинку, которую успела сунуть ему в руки Елена у калитки,
- Пригожая девушка, - глубокомысленно изрёк Семён Петрович, - одна наследница, одна радость у Фёдора Романовича. Остальных детей и жену у него лихоманка забрала. Так вот не повезло купцу Канюхину. Ни заговоры не помогли, ни молитвы попа Аркадия, ни травы. Только одну Елену Господь оставил в утешение купчине, видать, за усердие в вере его отца, с постройкой церкви. А так, видишь, с немалыми деньгами возвращаемся, десять рублей заработали, - радовался мастер, - вот тебе, Устьян с Василием десять копеек, - и отсчитал два десятка серебряных чешуек - денежек.
 - Спасибо, батюшка, - только смог ответить мальчишка.
- Так и поймёшь, зачем мастерством овладевать. И самому хорошо, и серебро в мошне звенит.
- Да мы же на службе государевой? - сказал  Иван.
- Верно. Только не в великих мы чинах, и жалованье наше  тоже не великое, - изрёк Семён Петрович, - а теперь за рублей пять мы тебе и избу новую поставим, глядишь, и дранкой крышу покроем. Рядом с нашей усадьбой. И будет не хуже, чем у других, что б женится ты  мог, и  жил не хуже других, со своим домом! - уведомил Семён .
Иван да не царевич, и Елена Федоровна Прекрасная
Ближе к вечеру, когда и поесть все домашние успели, услышал Устьян негромкий стук в калитку, словно по ней маленькой палочкой стучали. Тихонько так, а потом ещё два раза. Мальчишка подбежал, опять прислушался, но спросил, как мать с отцом учили:
- Кто пожаловал? - говорил он нарочито протяжно.
- Так бабка Лукерья это. Откроешь мне, или как? Я не баба Яга, тебя не съем, добрый молодец. А откроешь, вот леденец для тебя.
Устьяна, конечно, впечатлил петушок на палочке, и мальчишка справедливо рассудил, что не станет злой человек разбрасываться леденцами. И быстро убедил себя, что ничего плохого не будет, тем более, и собака в будке дом сторожит. И открыл деревянную задвижку.
- Вот, возьми, - и сухонькая рука протянула гостинец, - и Ивана позови, вот, и денежка тебе, - и точно, маленькая монета словно сама легла в ладонь.
 Устьян кивнул, и стрелой умчался за братом, и скоро тащил за руку к калитке.
- Вот он, - шепнул мальчик бабке.
Иван только не понимал, чего это Лукерья к ним пришла? Но сказать такое старушке, значит обидеть. Он не спеша подошёл поближе, и наклонился:
- Что случилось, бабушка? Помочь чем? Или работа наша плоха оказалась, Фёдор Романович серчает?
- Доволен он, ключ на пояс повесил, ходит, радуется. Всё в подвал спускается, смотрит на железную дверь. Не для того я здесь... Вот, грамотка тебе. Прочти при мне.
Иван развернул послание, писанное свинцовым карандашом. Только несколько строк:
 Здравствуй, Иван!
Худо или нет, что сама тебе написала- так дело моё. Должна была. Ещё в церкви тебя приметила уж год назад, а теперь решилась. Мила тебе или нет, отпиши без утайки.               Елена
Лукерья опиралась двумя руками на посох, и всё вздыхала, ждала.
- Прочёл? Пиши ответ. А то я бегать туда-сюда без конца не могу, старая больно, - и протянула карандаш.
- Хоть подумать надо...
- Не умом, а сердцем отвечай. Пиши, времени нет, - оскрдилась бабка.
 Здравствуй Свет Елена на много лет!
И ты мне мила и по сердцу. Да много я беднее, не желал бы стать неугодным твоему отцу. Иван
Юноша свернул послание и отдал бабушке. Написал, и не знал, куда руки девать. И так плохо, а так ещё хуже выходило.
- Завтра в воскресенье на службе в церкви моё сердечко будет. Должен ты прийти, вьюнош. А обидишь мою ягодку, как бог свят, я тебя своей палкой отхожу, руки-ноги повыдергаю.
Иван поспешно закивал, поправляя кафтан, и потом руки словно сами расстегнули ворот рубахи. Кому охота палкой получать да без рук и без ног оставаться?
- До свиданья, бабушка, - и юноша не поленился низко дорогой гостье поклониться.
- Да ничего, всё сладиться, - и Лукерья на прощанье мелко перекрестила юного стрельца, - если что, кого из братишек пришлёшь.
Иван закрыл калитку, и тихо, маленькими шажками пошёл домой . У дверей, на лавке сидели братья Устьян с Василием, увлеченно занимаясь сладким гостинцем. Золотой петушок просто таял на глазах.
- Мы ни слова, Вань, - как взрослый пообещал Устьян. Вася же старательно нахмурил светлые брови, и кивнул, подражая отцу.
 Юноша кивнул, поправил вихры и не спеша, чинно, поднялся по всходу, открыл дверь и вздохнул опять. В горнице мать наводила порядок, стучала деревянными тарелками и ложками.
- Что так не весел? - сказала она, подходя к сыну, - или устал?
- Всё хорошо, матушка. Пойду я.
- И то верно. Отоспись. А то ведь в понедельник опять на службу.
Иван вошёл в свою часть дома, и только покачал головой. Мать привыкла сама к воинскому делу, знает, когда очередь сына являться в Приказ. Он сел, стал раздеваться, всё думал о сегодняшнем дне, о Елене. И как всё вышло? Почему вдруг понравился стрелецкий сын купеческой дочери? Ладно, завтра видно будет, посмеялась ли она над ним, или и вправду желает его видеть.
***
День воскресный, все встали пораньше, особенно Евпраксия Кузьминична, кашу и кисель варила на немалую семью. Скоро все собрались. На столе и хлеб, и каша, кисель на сушёной малине, и варёные куриные яйца. Семён Петрович гордо посмотрел на трапезу - неплохо живут, получше многих. Он прочитал молитву, и все сели за стол, бодро застучали ложками.
  Воскресная служба это как праздник, и все одевались в лучшее. старались удивить соседей. Евпраксия доставала из сундуков и ларей обновы, мужу, детям и себе. Выкладывая одежду, шептала себе под нос:
- А что? Так и получше других живём, нечего Бога гневить. И ребёночек только один маленьким умер, - и она перекрестилась, - а то вона, купец Канюшкин, мошна- то от серебра лопается, а Бог почитай, всю семью забрал, только доченьку в утешение оставил, - и вздохнула печально.
 Наконец, выложила наряды для каждого. Всем нашлись кафтаны из доброго сукна, Семёну Петровичу даже василькового цвета, Ване бордового, Васе да Устьяну тоже хорошие, но серого цвета. Всё добро ещё с польской добычи, как Семён под рукой Кузьмы Минина ходил, а тот был тароват к воинским людям. И самой тоже есть во что приодеться- и башмаки добрые, и сарафан да опашень хорошего сукна, малинового цвета. Соседки, Марья да Катя, на эти обновы засматривались. Да куда кроме храма  ещё сходишь? А после службы можно и с другими хозяйками поговорить, хотя бы и узнаешь, что в мире делается.
  Вышли из дома чинно, оставив своего Дружка сторожить хозяйский двор. Впереди важно шествовали Семён Петрович с Евпраксией Кузьминичной, а за ними трое их сыновей, Иван присматривал за младшими, чтобы всю пыль  на дороге не нашли. И идти надо было под ноги смотреть, коров держали во всяком доме, а выпасы были за городом. Рядом, впереди и позади шли и другие семейства, каждый одет был в самое лучшее платье, что бы перед другими в грязь лицом не ударить.
  Так и подошли к церковной ограде. Встречал ради этого дня церковный староста, Тимофей Феоктистович, одетый просто и намеренно строго. Его помошник в церкви держал почётные места для купца Канюшкина и его дочери, стрелецкого головы. дьяков с семьями.
 Обычные же люди становились рядом со своими домочадцами и знакомыми. Так же встали Мошкины, но место попалось неплохое, всё было видно. Мужчины, понятно, были без шапок, женщины в строгих платках. Но вот, прошествовал стрелецкий голова Тулупов, с женой и двумя дочерьми, дьяки со своими домашними, а за ними встал и Фёдор Романович с дочерью Еленой Фёдоровной и непременно согбенной Лукерьей.
 Иван смотрел только на Елену. Одета была богато, но в одежду тёмных цветов, на голове был красивый платок, пожалуй что из бархата. Сейчас, без румян и белил, она показалась ещё красивее, чем накануне. Очень милое лицо, даже с небольшими веснушками на носу и щеках, большая разница с набелённой почти статуей. Юноша заметил, что купеческая дочь его узнала, и еле заметно кивнула. Лукерья, когда смогла увидеть Мошкиных, раскланялась за всех.
  Батюшка сам в торжественном облачении, начал службу. Голос у него был сильный и глубокий, так что прихожане слушали не отрываясь, крестились в положенное время. Иван смотрел на иконостас, на лики святых. Чувствовал себя не совсем удобно, ведь не только для молитвы пришёл, но и чтобы свою зазнобу увидеть. Да честно и сказать- где же можно увидеться? Только здесь. Не станешь же через забор лазить- только Елене Фёдоровне неприятности создавать, ну а здесь- вполне прилично. Кажется,  не было осуждения даже в строгом, но милостивом лике Богородицы.
  Служба закончилась, и Семён Петрович пошёл за свечками, раздав каждому из своего семейства по одной. Евпраксия Кузьминична поставила свечку перед образом Святого Георгия, а Иван встал перед одной из икон Богородицы. Зажёг свечу от лампады, и молился. Не заметил, как рядом оказалась Елена, тоже зажгла свечку, и быстро крестилась.
- Прочитала я твоё письмецо, Ваня, - шёпотом, не поворачивая головы, сказала девушка, - спасибо, что ответил, но грех так говорить, что я богаче, а ты беднее. Перед Богом все равны.
- Сватов пошлю, так твой отец их с крыльца спустит, - так же шёпотом ответил юноша.
- Как Бог даст... Буду тятеньку уговаривать...Лишь бы сам от меня не отступился. Не испугался.
- Не отступлюсь, перед иконой клянусь! - тихо ответил Иван и перекрестился.
Елена быстро повернула голову в его сторону, но тут же отвернулась, опустила голову вниз, и пошла к своему отцу. Фёдор Романович же заметил Семёна, и не скрывая расположения, подошёл сам к умельцу.
- Здрав будь, Семён Петрович, - назвал и по отчеству знакомца, - и в церкви свиделись, - дочь мою, Елену Федоровну, ты видел.
- Точно. И тебе здоровья на много лет! Это жена моя. Евпраксия Кузьминична, сыновья - Иван, Устьян да Василий. Теперь ты со всеми знаком.
- Хорош твой старший, ничего не скажешь! И пригож, и силён да и умён весьма! И платье доброе справил! Скоро, небось, и женить соберешься?
- Да надо бы, как же без того...- уклончиво заговорил Семён.
- И я всё собираюсь, да Елена всё перечит. Тот не хорош, да другой не пригож. А уж пора бы замуж отдавать - весной шестнадцать годков будет.
Евпраксия Кузьминична рта не открывала, но согласно закивала головой, соглашаясь со всеми словами купца. Лицо же девушки стало цветом почти как её бархатный бордовый платок, она опустила голову, и просто вцепилась в руку отца. Иван старался держаться, всё ж таки стрелец теперь, на царской службе.
- Да немного погодим. Ещё рано, вот в сотники выйду!- заявил Иван.
Купец посмотрел на юношу одобрительно, Елена Фёдоровна аж губы поджала, и глаза округлились. Ну а Лукерья  не стерпела, ответила:
- Во как! А чего сразу не в воеводы?
- Да хотя бы в атаманы выйти, - заметил Иван, - с казаками в поле выйти...
- Так жена тебе не в тягость, глупая ты голова, - опять заговорила бабушка, - а в радость!
Девушка засмеялась, и прикрыла губы рукавом, теперь же юноша густо покраснел.
- Так что, Ваня, Лукерья поумней нас с тобой будет, - закивал головой Семён Петрович.
- Ладно. Пойдём мы домой, - отсмеявшись, заключил Фёдор Романович, - пора, да и обедать уже скоро пора настанет.
- И нам пора. Пойдем мы.
Старший Мошкин поклонился хорошим  знакомым, и семья направилась домой.
***
Устьян, поигрывая палочкой, шёл с своего двора на улицу. Дело уже осеннее, и был на нём поверх рубахи любимый суконный простой кафтан. Он наклонился, хотел подобрать забавную рогульку с земли, но тут упала с его белобрысой головы войлочная шапка. Мальчишка поспешно поймал обороненное, и пальцами проверил войлочный отворот, и облегченно выдохнул. Всё было на месте. И тут и рогулька пригодилась. Такая ухватистая да ко всему годная! На пищаль была очень похожа, что отцову, что Ванину, прямо стрелецкая... И Устьян представил себя в кафтане, с саблей, а то и железной шапке и кирасе! Ну, не сразу, как получиться, так, годков через пять-восемь...
  Надо было торопиться, и мальчишка побежал ко двору купца Канюшкина. С той стороны забора собака гавкнула ради порядка, и почти сазу открылась калитка.
- Ну чего, принёс? - раздался сварливый голос бабки Лукерьи.
- А пряник? - деловито спросил гость.
- Давай, нечего тут норов показывать, молодой ещё.
Устьян только вздохнул, знал, что приживалка не обманет. Из шапки он достал грамотку и отдал Лукерье.
- Не уходи, здесь побегай, рядом с забором. Сейчас приду.
Мальчишка  пошмыгал носом для солидности, и его внимание привлекли заросли крапивы в канаве, тут и сгодилась палка. Теперь Устьян был всадником двора государева и рубился с врагами, себя не жалеючи, весь крапивой искололся, но жгучую траву извёл под корень!
 И правда, бабка вышла из дома, и несла угощенье в малой корзинке.
- И Васятке половину. А корзинку через неделю принесёшь, и вот, записку возьми. И больше на глаза Емеле не попадайся. Понял ли?
- Да понял, - пробурчал честной отрок.
- Грамотку в шапку спрячь.
- Хорошо...
- Иди давай.
Устьян побежал домой с корзинкой и замечательной рогулькой, уже предвкушая, как они с братом съедят до последней крошки дарёный  пряник.
***
Мальчишка примчался домой, Васька закрыл за ним калитку. Братья перемигнулись, и корзинка была отдана, но понятно, не на совсем младшему, а Устьян уже чинно. как любит хаживать батюшка, стал подниматься в горницу Ивана. Брат видно, не спал, а просто сидел на лавке, ожидая вестей.
- Ну что, принёс? - в нетерпении спросил юноша, быстро вставая.
- А ты мне сабельку выстругал?
- Вот, бери, - и протянул обещанное мальчишке.
Устьян недоверчиво взял в руки добротную и красивую вещь, сделанную даже с ножнами, он просто не мог оторваться от подарка.
-  Это Василию, - и перед ним  легла другая сабля, только не в синих, а в зелёных ножнах, - а то ведь подерётесь ещё.
- Да мы с братом никогда не дерёмся. С чего бы? - очень уверенно, но не совсем честно заявил Устьян, - а это тебе,  - и положил грамотку перед Иваном.
 Мальчик поспешно вышел из горницы, не желая мешать старшему разбирать ладные буковки, написанные Еленой.
  Иван положил письмо перед собой, и начал читать:
Здравствуй Иванушка на много лет!
Через неделю батюшка уезжает на три дня. Вечером, как Анфим и Емельян спать улягуться, буду тебя ждать. В моём окошке две свечки будут гореть.
Елена
Иван даже задохнулся от радости. С десятником договорится, завтра и послезавтра стражу отстоит, и в урочный день свободен будет. Надо будет гостинец сделать, а то чем же такую девицу удивишь? Сегодня и поработаю в кузне, решил юноша.
  Натаскав в дом воды, шесть ведер, что бы на всё хватило, Ваня отправился в мастерскую, где лежали приготовленные лубяные заготовки. Он уже начал вырезать фигурку медведицы с медвежонком.
- А, Иван, привет!
- Здравствуй, батюшка. Вот, поработать надо. Немного осталось.
- Вижу я твоё художество, сынок, - вздохнул он, - понятно, для кого стараешься. Может, всё же к Авдотье сватов пошлёшь? И красива, и наша семья не беднее её. Как на твои ухаживания Фёдор Романович, отец Елены, посмотрит?
- Да ладно, отец... Как будет, так и хорошо... Может, и сладиться всё.
- Ну, дай- то Бог, - не стал спорить Семён Петрович, - а сделал ты хорошо. Сейчас дерево маслом покроешь, а потом через день  покрасишь.
- Мне в караул завтра идти.
- Я покрашу. Не беспокойся.
- Спасибо, отец, - и юноша принялся выглаживать дерево наждаком, нанесённым на тряпицу.
 Так что к вечеру нарядная фигурка, крытая маслом, стояла готовая для покраски в мастерской.
***
Заступил в этот день в караул воротником Иван вместе с старыми знакомцами Пётром Авдусиным да Павлом Носковым. Двое стрельцов  были из другого десятка, Зиновий Ильин и Демьян Гоглев, уже осанистые мужчины, лет сорока, с широкими окладистыми бородами. Старшим был, как всегда, десятник Дулёв Афанасий Петрович, их младший начальный человек.
 День выдался неспокойный. С утра к городскому воеводе припожаловал сам епископ города, прогрохотали колёса красивого возка архиерея. На козлах сидел не монах, а видно, просто служка в сером войлочном кафтане и такой же шапке. Сопровождали иерея  шестеро детей боярских, в расшитых ферязях и горлатых шапках, с саблями и пистолетами у седла, да у всадников и кони были хороши, но аргамак был только у одного, видно, старшего над всеми. Воротники считались с чужой честью, и сняли шапки перед проехавшим священнослужителем.
- Теперь, Иван, наслушаешься рассказов детей боярских, как они под Смоленск ходили. Это они каждый раз вещают, - тихо сказал Зиновий Ильин, - ну да мы с Демьяном тоже там были. Но, делайте вид, что всему верите, в ссору не вступайте.
- Верно говоришь, - кивнул Гоглев, - ничего, в следующий раз отобьём мы город у поляков.
- Точно, отобьём, - согласился Ильин, - но рассказывает Филимон Гуков сын Еремеев, презабавно. Заслушаешься.
- Ладно, молодцы, - заговорил и сам Афанасий Петрович, - сам начальник приказа идёт, Тихон Ильич Трубчёв.
 Все сразу приосанились, приняли молодецкий вид, так что подошедший голова был доволён своими стрельцами, и не скрывал радости. Он просто излучал свет- парчовая шапка блестела, кафтан просто сиял, с узором на спине - Жар птицей, вышитой из жемчуга и перламутра.
- Молодцы, ей богу молодцы, - говорил он пятерым воротникам, - особенно тебе, - и голова повернул лицо к Дулёву, - епископ был очень доволен. Да, он может быть, и сам к вам выйдет перед дорогой. Воевода тоже, как услышал слова архиерея,  прямо сразу от тарелки с холодцом оторвался. А ведь холодец, который его дворовая девка Меланья делает, он, почитай наилучший во всём Русском государстве! - и поднял вверх указательный палец, - ладно, вам на водку два алтына, - и протянул Дулёву шесть денег.
 Выполнив такое благое дело , начальный человек Трубчев двинулся обратно, к каменным покоям воеводы. Ну а взволнованный десятник, сняв шапку, перекрестился троекратно на собор в цитадели.
- Отцу Варсонофию твоя благостность, зело понравится. Особенно, когда его служка будет обходит прихожан с кружкой, призывая к щедрости, - заметил склонный на шутку стрелец Ильин.
- А у тебя, была бы возможность, милостыню подавал бы не только за свою семью, но и за домочадцев Гоглева.
Тут уж засмеялись все, а Ильин лишь расправлял усы, иногда поглядывал на старого друга, Демьяна.
 - Над чем смеётесь, стрельцы? - спросил боярский сын Филимон Гуков сын Еремеев, - неужто надо мной?
- Как можно, Филимон  Еремеевич, - начал говорить Дулёв, - ты воин известный, и с тобой мы в походы ходили.
- Точно, под Смоленск! - согласился дворянин, - славный был поход!
Гуков оглядел молодых воинов, не слыхавших о крепости Смоленск, приосанился, сдвинул шапку на затылок и повёл рассказ:
- Настал 7140 год. Повёл большую рать Михаил Борисович Шеин. Подступили мы с большой ратью под славный Смоленск - город. Пришли полки со всей земли - с Новгорода, с Волги. Московские дворяне тоже были в походе . Пушек больших, осадных, взяли с собой больше двадцати. Вокруг все города повоевали, и Новгород - Северский, и Серпейск и крепость Белую. Стали лагерем, поставили палисад и стали рыть апроши.   Приближались мы к стенам, а по нам польские воинские люди стреляли из мушкетов, пушек. Которые из наших и погибли. Но разве нас пулями да ядрами испугаешь? Но, заговорили и наши осадные пушки Змей да Ворон,  как  стены да башни от  ядер громадных затряслись. Почти взяли город, да поспел король польский на помощь и долго мы бились в лагере, я даже и саблю добыл в бою. Так что зимой 7141 года ушли мы с почётом из под стен Смоленских. Но вернёмся, сил соберет царь - батюшка, и опять на войну пойдём. Ну ладно, пойдём мы, поедим в трапезной. Ждут только меня.
- Бог в помощь, - сказал, успокоившись, Афанасий Петрович.
Так что день был насыщенным и беспокойным. Епископ уехал лишь к вечеру, когда солнце стало прятаться за стенами крепости, делая ещё краснее кирпичные стены тульской твердыни. Хорош был их Кремль, говорят, не хуже московского. И битв здесь было немало.
- Наконец- то день заканчивается. Сейчас станем ворота затворять, - прошептал десятник.
 Стрельцы сняли замки, и впятером принялись толкать тяжеленные, окованные железом, створки ворот. Вот, ворота с грохотом захлопнулись, а решётка была опущена. У входа остались двое караульщиков, а двое пошли отдыхать в помещение рядом. Утром их сменили. Иван в нетерпении ждал вечера.

 Заветное свидание
В церкви святого Николая прозвонили к вечерне, и юноша принялся одеваться к ночной прогулке. Одежду подобрал не заметную, но хорошую, мягкие сапоги.  В заплечный мешок положил и подарок для Елены Фёдоровны. Он присел за стол, в задумчивости смотрел на свечу, маленький огонёк чуть освещал горницу. Надо было идти, и юноша осторожно ступая по половицам не разбудил никого в доме. Собака, дремавшая у будки, только подняла голову, и вильнула хвостом, узнавая хозяина. Иван не удержался,  погладил по голове верного друга,  и выскользнул на ночную улицу.
  Темно, просто очень темно и чернота будто подступала с двух сторон. Ночной путешественник видел только казавшимися сейчас угольными заборы, словно прячущиеся в чёрной ночной тишине. Иван,  наконец, с трудом увидел поворот улицы к усадьбе купца Канюшкина. Он подошёл поближе, и точно, разглядел терем с окном, освещенным свечами. Оконце точно было девичье, с разноцветными стёклами. Тянуть было нельзя, и Иван, решившись наконец, подпрыгнул, уцепился ладонями в край досок забора, подтянулся и перебросил свое тело через ограду. Приземлился почти на руки и ноги одновременно, хорошо что не попал в крапиву, растущую рядом.
- Прыгаешь хорошо, точно, ведь ты на царёвой службе, - услышал он столь желанный голос.
 В темноте перел ним стояла Елена Фёдоровна, сияя набелённым лицом, и кутаясь в опашень и большой, и видно тёплый, платок. В левой руке она держала масляный фонарь.
- Пойдём, - сказала она, порывисто схватив гостя за руку, - Емеля и Анфим спят, не проснуться.
- А, Иван Семёнович припозднился, - вдруг услышал юноша знакомый голос, - да я это, Лукерья. Идите, но смотрите мне, не балуйте, а то я палкой вас так отхожу, до свадьбы присесть не сможете!
 Елена хохотнула, поспешно взглянула на юношу, но тот лишь улыбнулся в ответ.
- И тебе, бабушка, спасибо за всё.
- Ладно, идите быстрее, голубки. Я тут на лавке посторожу, - сразу остыла Лукерья.
 Девушка посветила на лестницу, и они быстро поднялись по ступеням, и хозяйка открыла дверь в девичьи покои.
- Заходи.
 В горнице светили те самые путеводные две свечи у окна, которые он и увидел, когда шёл по улице. В красном углу перед иконами горели три лампады в красном стекле абажуров. Очень уютно смотрелось у девушки в комнате - на полу хивинский ковёр, три венецианских стула, кресло, книжный шкафчик, пара резных богатых сундуков, кровать, застелённая богатым покрывалом, с  несколькими подушками в изголовье.
- Вот, так я и живу. Садись Иван. Вот мёд, и пиво.
- Это тебе, - немного смущаясь, пробормотал гость и поставил на стол деревянную фигурку.
 На столе танцевали два забавных медвежонка, обнимая друг друга мохнатыми лапками. Девушка присела рядом со столами, поворачивала так и эдак, было видно, что фигурка понравилась.
- Что сказать, очень красиво. Здесь и поставлю. Спасибо за подарок,  - и она поставила гостинец на свой письменный стол, - вот, поешь, сама пекла.
Елена придвинула блюдо с пирогами, и сняла льняную салфетку с угощения. Налила в бокалы и ягодный взвар. Поставила тарелки для гостя и себя.
- Попробуй, вот эти с рыбой, рядом- с зайчатиной, а это с капустой луком и яйцами.
 Пахло от яств просто потрясающе, и гость не мог отказаться. Он должен был попробовать. Съев каждый из пирожков, решить который из них лучший он не смог, и был вынужден повторить. Хозяйка была рада, что он не отказывается,  хотя сама съела лишь один, с рыбой.
- Какой из них больше понравился?
- Все один другого лучше. Нельзя выбрать.
 Она в задумчивости выпила ягодный напиток, затем встала, открыла поставец и достала из него рубашку из тонкого полотна.
- Это подарок, тебе. На память, - и она положила на лавку, - отец и слушать пока не хочет о нашей свадьбе, - добавила она уже другим тоном, - не знаю, что и придумать.
- Попробую договориться с отцом Варсонофием, - пытался найти решение Иван, - нас тайно обвенчают. Там, глядишь, твой отец нас и простит.
- Сложно сказать... Но батюшка поедет за товаром теперь только зимой, как дорога откроется. А так, сможем в церкви по воскресеньям видеться. Только ты знай: ни от кого, кроме тебя, сватов не приму.
- И я никого, кроме тебя, в жёны не позову.
Елена подошла близко, совсем близко, так что Иван слышал шуршание шёлка её наряда. Это казалось ему таким громким, так отзывалось в его голове, и сердце стучало очень сильно, и юноше казалось, что девушка это слышит. Её ослепительно белое от мела лицо приблизилось и карминовые губы красавицы коснулись его губ, а руки легли на плечи.  Ивану грезилось, что время словно остановилось, юноша не дышал, словно провалился в бездну. Наконец, Елена оторвалась от него, очи красавицы неотрывно смотрели на своего избранника.
- Пойдём, - с трудом говорила она, - пора уже. Я тебя провожу.
Девушка взяла его за руку, в другой был масляный фонарь, юноша положил за пазуху её подарок, и они осторожно спускались по лестнице. Елена тревожилась, прислушиваясь к каждому шороху в доме. Но вот, она  оттянула засов, открыла дверь из подклети, поцеловала в шеку Ивана, и прошептала:
- Иди. Уж спать тебе пора...
Он кивнул, с трудом отвернулся от любимой, подбежал к забору, и быстро перелез его, оказавшись на улице. Юноша здесь же  проверил, не забыл ли чего, и пошёл домой, прячась в ночной темноте. Тяжело было возвращаться, он оборачивался не раз, хотел лишний раз увидеть оконце её горницы. Перед ним всё так и стояло белое лицо красавицы с ослепительно голубыми глазами.
От осени ло весны
Служба Ивана в крепости продолжалась, как и тайная переписка между влюблёнными. Наступала зима, и день стал совсем скоротечен, после четырёх по полудни юный стрелец и его отец после службы возвращались домой, и что-то мастерили при свете лучин. Конечно, не что -то сложное, а так, грубые вещи, что- бы руки занять. Дома царил тоже полумрак. Услышав молитву к вечерне, тоже творили молитву, садились ужинать, доедать приготовленное хозяйкой  к обеду. После этого отправлялись ко сну. Повеселее было в те дни, когда отец и старший сын оставались дома. Работа кипела, и новые толковые вещи выходили из рук Мошкиных. Недели за три сделали из бронзы оклад Псалтыри для церкви из бронзы, потом приехал Гаврила, златокузнец, забрал их работу, что позолотить да камни вставить. А так, чаще всего делали замки для купца Канюшкина.
 В один из дней декабря, Семён и Иван занимались, скорее мучились с починкой хитрого пистолета, отданного им стрелецким головой.
- Так Иван, нагревай горн, да держи ось осторожно... Надо, что бы вошла... Вот так, теперь молоточком забей тихонько. Скуси клещами и напильником теперь...
Сын четко делал работу по словам отца, вышло просто отлично. Пистолет остыл, Семён ключом взвёл пружину. спустил курок : целый сноп искр бил на замок.
- Ну всё, дело сделано. Потом стрельнем разок для порядка,  и отнесу пистоль в Кремль, Тихону Ильичу.
Мимо прогуливался Устьян, напевая, и иногда подмигивал старшему брату.
- Чего, глаза болят? Скажи матери, пусть промоет, - обеспокоился отец, - а нам с тобой, Иван, надо шины железные на колеса нашей телеги поставить, соскочили. Колесо быстро обобьётся, совсем беда будет.
 Старший сын кивнул, и пошёл к сараю. За ним увязался и Устьян, и быстро сунул грамотку в его руку. Затем, как ни в чём ни бывало, мальчишка присоединился к Василию, таскавшему дрова в дом.  Работа казалась детям весёлой, похрустывал снег под валенками, иногда то один, то другой кидались друг в друга снежками. Так, не очень сильно, лишь бы снег за пазуху завалился.
  Ну а Иван сунул соскочившую шину в горн, погрел до красного цвета, клещами ухватил, а принялся осаживать, ударяя киянкой обод,  на деревянное колесо, чтобы меньше снашивалось.  Уже опять начинало темнеть, и надо было убирать клещи да молоты и погасить горн. Потом степенно, подражая отцу, юноша пошёл домой.
  Он ел словно и не замечал вкус еды, лишь подносил как и другие, ложки с кашей к рту. Так и проглотил ужин, словно ворона на дереве. И не заметил, что ел.  Но вот, всё закончилось, и юноша поспешил к себе. Прикрыв дверь, он вынул заветную записку:
Добрый день, Иванушка, здоровья тебе на много лет!
Батюшка уедет в конце марта, сбыть товар в Москву и там прикупить всякой всячины. Хочет просватать меня за Гаврилу Хлебникова, купца из Москвы, да я того не желаю. Говорили мне, что отец Варсонофий может нас обвенчать тайно. Я на всё готова.
Любящая тебя Елена.
Иван вскочил с лавки, и заходил по горнице, как пойманный лесной кот в клетке. Ничего, обвенчает их поп. Сколько денег захочет за требу? У него и два рубля найдётся, ничего. Он сел за стол, придвинул горящую свечу, и карандашом принялся выводить буквицы.
Добрая моя Елена!
Обвенчаемся тайно, я договорюсь с попом. Ни за что от тебя не откажусь.
Преданный тебе Иван
Перечитал ещё раз- вроде бы вышло хорошо и не глупо. Не получалось у него так цветасто выражаться, как выходило у его суженой. И умница, и красавица... А он? Ну сил хватает, стреляет тоже хорошо, да и умельство у отца почти перенял.
- Ладно, хватит себя изводить, - сказал он сам себе, и принялся истово молиться на иконы в красном углу, поминая и Богородицу, и святого Николая, и святого Георгия.
 Только так смог успокоится, разделся до исподнего, и залёз под теплое одеяло. Печь была натоплена, топили дома снизу, из подклети.
 Тайное венчание
Иван шёл к церкви, торопился. Да и дело было нелегкое, и кошель тяжёлый - целых два рубля денег.  Он шёл мимо тающих сугробов, стараясь обойти коровьи лепёшки на дороге. И то- какое хозяйство без коровы, а то и двух? Молоко до сметана- сложно без них русскому человеку прожить. Вот и показалась ограда, рядом с которой сидел Мишка, юродивый. Хороший, добрый подвижник. Никому зла не желал, не проклинал, говорил только хорошее.
 Иван, не думая положил в кружку святого человека две копейки, и сняв шапку, перекрестился на купола, и попросил:
- Заступись за меня перед Богом, добрый человек.
- Не сомневайся, - и юродивый улыбнулся хорошей, светлой улыбкой, - всё по доброму будет. Любит тебя Пресвятая Богородица, заступится.
 Стало чуть полегче на душе Ивану, и он зашел в храм, и опять перекрестился, и пытался усмотреть иерея. Наконец, увидел священника, о чём- то говорившем с вдовой. Наконец, та низко ему поклонилась, и отошла. Отец Варсонофий был худой, с такой же худенькой бородой, в обычном подряснике. и , с крестом на груди.
- Отче, - обратился к нему Иван, - поговорить бы о важном деле. Женится я решил...
- То дело хорошее, - священник сложил руки на груди и хитро улыбнулся.
- Да дело непростое...Нам бы не здесь поговорить, а то слегка смущаюсь при чужих-то глазах!
- И чего ж ты, вьюнош, удумал, ежели не хочешь рядом чужих ушей?
- Женится, отче. Так и невеста согласна, ты не думай. Отец её косо на меня смотрит.
- Отчего же? Ты на царёвой службе, а не дрова людям возишь.
- Так на Елене Фёдоровне Канюшкиной жениться желаю, - совсем тихо сказал юноша.
- Вона как...Остерегусь честной отрок я вас венчать...Как бы не вышло чего.
- Так не увозом жениться хочу. Придём вдвоём, и обвенчаешь, всё честь по чести Неужто тебе наших душ не жаль?
- А свою мне жаль особенно, Иван.
- Да я и деньги принёс, - совсем тихо добавил проситель.
Иерей повернулся, и поманил жестом к себе Ивана. Оба быстро зашли в церковную сторожку. Варсонофий поставил скамеечку для стрельца, на другую присел сам.
- Сразу бы сказал... Дело непростое, и в церковной книге надо запись сделать, и вам грамотку выправить. Бумага, да чернила, они ведь того, денег стоят. Это уж алтын, дитятко. Вечером свечи зажигать - так это четыре алтына. Поиздержался я . на облачение церковное пожертвуешь полтину? - и поп сделал благостное лицо, воззрившись на Ивана, - полтину вперёд дашь. Остальное- после венчания.
- Об чём речь, отец Варсонофий!
Юноша быстро выкладывал серебряные маленькие монеты перед священником, тот вытер прослезившиеся от умиления глаза, внимательно пересчитал и сгрёб серебро к себе.
- За три дня дитятко, - говорил поп уже просто елейным голосом, - предупреди, и буду ждать вас после вечерни. Не волнуйтесь, Господь вас не оставит, и я порадею.
 Иван поклонился попу, поцеловал его руку, тот в ответ перекристил юношу. Стрелец пошёл, просто побежал домой. С сердца словно камень упал. Не помнил как вернулся, вбежал к себе, и принялся выводить буквы на малом листе бумаги:
С священником всё оговорёно, надо только предупредить за три дня. Возможно дело только после вечерней молитвы.
Чернила высохли, и старший брат пустился на поиски младших. Долго искать не пришлось, юноша услышал сопение да шлепки. Братья мутузили друг друга, стараясь окунуть в снежный сугроб соперника.
- Ужо матушка то всё узнает! - пригрозил он мальчишкам.
- Да с чего? Ты же не скажешь! - ответил сметливый Устьян, - надо сбегать по делу?
- Точно так.
- Сейчас, - ответил старший.
И Устьян принялся отряхивать Василия от снега, затем сбросил снежные хлопья со своих валенок и шапки, и быстро пошёл вслед старшему брату.
- Давай записку, и жди меня у калитки, - выдал он покровительственно.
Юный посланец прошмыгнул за забор, и был таков, а Иван   закутался потеплее, и принялся ожидать гонца.
***
Устьян бегом выкатился на улицу, да припустил по снегу к усадьбе Канюшкиных. Хотел юркнуть к известному месту у забора, но услышал звон бубенцов, и вовремя спрятался. Залаяла собака, почуяв чужих. К воротам подъехали две тройки, приказчики Анфим и Емеля поспешно открыли ворота.
- Добрый день, Кондрат Степанович! Рады, что вы к нам пожаловали! - громко здоровался Анфим и поклонился купцу.
- И тебе добрый день, - гулко ответил купчина, -  Дома ли Фёдор Романович?
- Ожидают.
- Проводи, Анфим.
Кучер остался в санях, закутался в тулуп. И мальчик увидел статного купца, в богатой песцовой шубе, крытой голландским синим сукном, сходившего с возка. За ним поспешал и его служка, с малым сундучком.
  Ворота закрылись, Устьян натянул шапку на уши, да поднял воротник войлочного армяка. Хорошо, что были валенки на ногах, не мёрзли. Наконец, пошумел у калитки, раза три. Только тогда, наконец, выглянула долгожданная Лукерья.
- Чего ты? Видишь, гость у нас, - сварливо начала бабушка.
- Да с грамоткой я, - с ходу оправдался мальчишка.
- Не жди. Завтра ответ заберёшь. На вот, гостинчик.
Устьян кивнул, спрятал пряник за пазуху, и побежал домой.
Нежданный соперник
Елена сидела в своей горнице и вышивала. На поставце горели три свечи, видно было неплохо. Спать ложиться, конечно, рано. Да чем заниматься? Разве потом Святое Евангелие почитать. Отец в доме, сам дела ведёт. Лукерья за кухаркой приглядывает, а когда и ей сама помогает. Скотница с коровами да курами управляется, как же живность без пригляда?  Анфим с Гаврилой да Емеля  со всем остальным справляются - когда подмести, дров наколоть, скотину накормить . В лавке отец сам сидит, ну если его нет- значит, Гаврила приказчиком трудится. Когда отца не было, она во всё вникала. И что бы коровы подоены, и хлеб напечён, и зерно с амбара не пропадало. Да и за товаром присматривала.
  Поэтому сейчас была красавица только при шитье. Смотрела на узор - и вправду красиво, надеялась, что Ивану такая наволочка понравится. Вся ведь в иноземных цветах получилась, такие она всегда по сказкам себе представляла. И вот, пока она споро работала иглами, раздался стук в дверь, и вошёл отец.
- День добрый, доченька. С радостью тебя, к нам гость дорогой припожаловал- сам Кондрат Степанович нам честь оказал. Твоей руки просит.
- Так я не хочу, - резко ответила дочь отцу.
- Достойный человек, давно в большой чести в Туле, в гостиной сотне состоит. Лучше и быть не может.
- Не пойду за него, - и Елена даже не отложила шитьё, лишь повернула к отцу голову, - в монастырь пойду, а женой этого Кондрата не стану.
- Обещался я за тебя, доченька, - говорил купец проникновенно, почти ласково.
- Вольно вам было меня обещать, словно я вещь какая, - и она вскочила с кресла, - не пойду... - тихо сказала Елена.
- А я обещал! – и, осерчав, ударил кулаком по столу, - моё слово твёрдо!
- А я , как бог свят, утоплюсь! Ничего, и один проживёшь! - и Елена ударилась в слёзы.
 Девушка не просто плакала, она стала просто трястись в судорогах, отец просто испугался, и выбежал из горницы. Навстречу шёл услышавший крики в доме напуганный Гаврила.
- Выпроводи Кондрата Степановича. Извинись за меня, поклонись пониже, но выпроводи. Не объясняй ничего.
- Понял, Фёдор Романович, - и толковый приказчик исчез.
Купец же добежал до кухни, где Лукерья помогала готовить званый ужин. Старушка умела проверяла горшки в печи, готово ли томленое мясо, каши доспели.
- Бабушка, пошли со мной, - просил Фёдор, - совсем всё худо сделалось.
- Сейчас, милый. Доделаю... Щи-то запоздают???- и продолжала быстро нарезать капусту.
- Прасковья доделает... Дело к тебе, поспешай, бабушка... - купец так и стоял рядом, не зная, куда спрятать руки.
Они вышли из подклети, стали подниматься, но Фёдор не просто шёл, а будто цеплялся за перила лестницы. Ноги у него сделались словно ватными, и не слушались его. Хозяин дома осторожно приоткрыл покои Елены, и взглянул внутрь из-за двери.  С девушкой  всё также было плохо, она ледала на ковре. Лукерья проскользнула внутрь, и укоризненно прошептала:
- Эх, батюшка... Будто дочерей у тебя с десяток...
- Успокой её, видишь, плохи дела, - прошептал испуганный отец, - сделай что ты там умеешь, старая ведьма, - начал злиться купец, - травы вам всякие, ешё чего... Делай что хочешь, лишь бы выздоровела!
- Иди, я с Алёнушкой останусь, не беспокойся, - не повышая голоса ответила ведунья.
Фёдор опять сник, и осторожно, стараясь не шуметь, вышел из девичьей, и прикрыл дверь за собой.
 Сорвавшееся венчание
Прошло Рождество, Крещение, начался Великий пост. Иван да Елена могли видеться только в самой церкви или перекинуться словом после службы в храме, не раньше чем их отцы могли наговориться. Эти свидания скорее были не счастьем, а испытанием, на глазах других перекинуться парой слов, что бы подозрительный купец не догадался о тайной переписке своей дочери и молодого стрельца.
 Но вот, наступил уже март, и по последнему санному пути купец Канюшкин засобирался в дорогу. Груз на санях был разобран, в порядке погружен и увязан, всё было готово. С купцом, кроме возчиков. в дорогу ехал верный Гаврила, а Анфим и Емельян оставались при усадьбе и лавке.
- Что тебе привезти, моя ягодка? - ласково говорил отец любимой дочери, смотря на её бледное лицо, - неужто опять захворала? Не пишь совсем, бледная такая .
- Нет, нет, батюшка, -намеренно ровным голосом ответила девушка, - всё хорошо. Вот разве прикупи ещё шёлковых ниток для шитья.
- Ох ты моя умница, - счастливо проговорил Фёдор Романович, и теперь совсем успокоившись, вышел из девичьей.
Елена подбежала к зеркалу, стоящему на поставце и озабоченно посмотрела на своё отражение. И точно, была так бледна, словно мелом измазалась.
- И вправду, - проговорила она, - да и как заснёшь, если на сегодня и венчание назначено.
 Красавица опять посмотрела на грамотку, и в сотый, наверное, раз прочитала:
 Будь готова  на сегодня, после полудня. Венчает нас отец Варсонофий.
 Иван
 Предательские слёзы упали на письмо, и она не сдержалась и несколько раз поцеловала такие милые и  добрые строчки. Но, надо было быстро собираться. Грамотка так и лежала на поставце.
 Она взяла суму, покидала в неё одежду на первое время, сверху был положен и кошель с батюшкиными гостинцами- двадцать ефимков. Приготовила и одежду для венчания - не замарашкой же быть в такой день, сверху шубу, а подумав, нашла и накидку от дождя- серую да незаметную. Надо было к Лукерье ещё сбегать, проститься.
  Анфим, обошёл усадьбу, всё проверил и осмотрел. Птица накормлена, коровы напоены да при сене, все в порядке. Мужчина только поплотнее завернулся в армяк, и поправил шапку- всё же сегодня было холодно, хотя и весна начиналась. Надо было узнать и распоряжения Елены Фёдоровны на сегодня, да и обед какой надо приготовить. Нет, ничего такого купеческая дочь не требовала, разносолов заморских, но порядок есть порядок, да и Фёдор Романович приказал спрашивать, что бы наследница во всё вникала.
  Так что приказчик зашёл в господский дом, отряхнул веником валенки от снега в подклети. Здесь было прохладно, весь же дом не топили, а то дров не напасёшься. Степенно, не торопясь поднялся по всходу и постучался в горницу. Никто не ответил, а дверь была приоткрыта.
- Елена Фёдоровна? - громко сказал приказчик, - я это. Анфим! Я войду?
 Ответа всё не было, и мужчина здорово перепугался. Дворовые люди знали о неудачном сватовстве купца Кондрата, о криках в девичьей, но ничего не говорили об этом, и уж точно, не приведи Господь,  не обсуждали. Но знал это и Анфим, и поэтому решился войти. Мало ли что с наследницей, а то ведь ему отвечать.
  Горница была пуста, стояла сума, лежала шуба на кровати, и грамотка...Он еще раз осмотрелся, может и не заметил молодую хозяйку, и наконец, прочёл, перепугавшись сам до смерти. Взять письмецо было нельзя, ведь  Елена сразу прознает! Но запомнил наизусть, благо приучился мешки с рожью считать. Как можно быстрее Анфим вышел из дома  и побежал к Емельяну. Насилу нашёл, тот себе дудочку выстругивал, что-то насвистывал под нос, радовался жизни, простая душа.
- Делать то что, Емеля! - почти закричал своему товарищу приказчик, рассказав о письме.
- Скачи за Фёдор Романовичем о двуконь, а я здесь за Еленой Фёдоровной присмотрю. Всё и образуется, Главное, что бы воплей- криков не было, а то хозяин нас не помилует. Свар он не терпит.
 Анфим метнулся к конюшне, оседлал двух лошадей. Емельян, положив свою дудку, побежал к воротам, и поджидал товарища. Как только Анфим подъехал, тут же распахнул тяжёлые воротины, не мешкая выпустил гонца. Сначала шагом, а затем рысью, поскакал норовистый конь, выбивая подкованными копытами слежавшийся мокрый снег. Приказчик знал, какой дорогой всегда ходит Фёдор Романович , и он не мог с ним  разминуться.
 ***
Иван в это время , подале от глаз отца- матери мылся в бочке с холодной водой, весь покраснел, только вытирался быстро, что бы не замёрзнуть. Оделся во всё новое. Ждать не было сил, и принялся вместе с отцом чинить замки у пищалей. Хозяин дома  только прятал усмешку в бороду, поглядывая на сына. Тот лишь бодро работал напильником не поднимал глаз на батюшку
- Хорошо получается у тебя сегодня, сынок. Видно, внимателен и усидчив сегодня.
- Да, снега нет. Хорошо, - невпопад ответил Иван.
- Оно конечно, - не стал спорить Семён Петрович, - и день не солнечный. Весна скоро.
Но замок юноша сделал, проверил, работало всё хорошо. Ещё раз взвёл курок, опустил, нет всё вышло как надо. Тут в церкви прозвонили к обедне, он встрепенулся, как петушок Золотой Гребешок, вскочил и пошёл к калитке. Батюшка только вздохнул вслед, да пробормотал:
- Дело оно молодое...
- Я скоро, отец, - обернулся, словно вспомнив, крикнул юноша, - надо сходить. Недалеко здесь.
- Про обед не забудь! - только и успел ответить Семён Петрович.
Иван быстрым шагом шёл к усадьбе Канюшкиных, по дороге проверив и казну за пазухой. Для отца Варсонофия, и так, для себя.  на всякий случай. Юноша помнил наизусть письмо, и надеялся,  что, девушка его ждёт, готовая идти с ним под венец.
Будь готова  на сегодня, после полудня. Венчает нас отец Варсонофий.
 Иван
У церкви их ждал извозчик, из посадских людей. Лука, хороший знакомый Ивана, был нанят за целый алтын. И сани у него добрые, с пологом, лошадь хорошая,  не старая. Подумал и решил- совсем нехорошо, что бы после венчания, да пешком домой добираться, и договорился с Лукой.
 У долгожданной калитки Лукерьи не было, Иван просто вздохнул тяжело, но отступать было нельзя. Юноша перелез через забор, к счастью, собака спала в будке. Он посмотрел по сторонам, но никого не было, тогда быстро добежал до дверей дома, и тихо постучал.  Никто не ответил. Он долго прислушивался, надеясь, что вот сейчас откроется дверь. У него противно засосало под ложечкой, и сердце забилось совсем сильно.  Иван, сказать честно, не понял в чём тут дело, что здесь, навьи завелись, что ли? Где же Елена? Он открыл запор при помощи засапожного ножа, и вошёл внутрь.  Юноша прошёл в подклеть, прислушиваясь к малейшему шороху. Сердце билось часто- часто, да и как же не волноваться? Чужой дом, и суженой не видно. Но тут, услышал шорох сзади и вовремя присел, тут же  здоровенная дубинка обрушилась на кухонный стол, и совсем не думая, стрелец успел ударить под дых незнакомцу. Но тёмный кафтан показался так знаком! Тот задохнулся и стал оседать на пол. Делать было нечего, и Иван сдернул пояс с противника, и связал им руки. Подумал, связал верёвкой и ноги тоже.
- Извини. Не грабитель я, - разъяснил юноша, и посадил связанного на лавку.
Нигде не было ни Елены, ни Лукерьи. В отчаяньи он проверял горницы дома одну за одной, и наконец, в одной светёлок нашёл запертых там свою невесту и бабушку.
- Пойдём, нам надо идти! - сказал он.
- Быстрее бегите, пока Федорушка не вернулся! - тихо проговорила кормилица.
Девушка раздумывала лишь пару секунд, посмотрела на бабушку, на ненаглядного отрока, и твердо изрекла:
- Пошли, - кивнула Елена, и сама стала быстро собираться.
И вот, они уже быстро идут, почти бегут к церкви. Шаг за шагом, пускай их ноги скользили по талому снегу, девушка  в спешке почти упала, но но Иван успел её подхватить.
- Спасибо, - прошептала она, - вот уже дошли.
У церковной ограды  прогуливался отец Варсонофий, который делал вид, что занят чем- то очень важным. Собственно, он считал ворон на заборе.
  И тут, словно предупреждая влюблённых, громко каркнули сразу семь громадных птиц. Иван обернулся, и увидел мчащегося галопом коня, а всадником на нём был простоволосый Фёдор Романович. За ним, сильно отставая, скакали двое его приказчиков.
  До церкви оставалось всего пять шагов шагов... Купец спешился, и побежал к дочери, просто вырвал её руку из ладони юноши. Иван и не думал сопротивляться. Взбешённый отец поднял нагайку, думая ударить Ивана, но тот лишь снял шапку и опустил руки.
- Убей, если хочешь. Не стану с тобой драться, - громко заявил он, - с отцом моей невесты.
- Покиньте священное место! - возвысил свой голос отец Варсонофий, - не омрачайте своими дрязгами Храм Господень!
- Так и ты, поп, стакнулся с ними! - закричал и на него рассвирепевший купец, - всё серебра не хватает! Много берёшь, наверное!
Варсонофий сначала замахнулся посохом на невежу. а затем. словно вспомнив, коснулся громадного наперсного серебряного креста. Собственно это Фёдор Романович подарил его два года назад.
- Прокляну, как бог свят! - закричал священник, поднимая руки вверх, словно стараясь казаться много выше.
- Я тебе прокляну, забудешь как и звали! - не испугался Фёдор, - пойдём домой Елена! Выйдешь замуж за Кондрата!
- Нет, лучше в монастырь пойду, утоплюсь! - закричала она, смотря только на своего любимого Ивана.
Он же  пытался броситься к невесте, но его уже держали за локти приказчики и подбежавший на крики церковный староста.  Юноша только смотрел на рвавшуюся из медвежьих рук отца к нему Елену. Она билась и кричала, билась и кричала. Её крик перешёл в истошный жуткий вой, она побелела и лишилась чувств. Фёдор Романович сам был теперь не на шутку напуган. Он крепко держал висевшее  на его руках тело дочери, и не мог сказать ни слова. Приказчики сообразили всё быстро.
  Подъехал возок, и отец осторожно положил свою дочь на волчьи меха, сел на сиденье сам, а Емельян тихо тронул с места, и сани тихонько заскребли полозьями по чернеющему снегу. Иван так и остался стоять у церковных ворот, и бессильно смотрел на уезжавшую Елену. Чёрный ворон покружился над ним, и сел на толстую ветку. Юноша посмотрел под ноги, на чёрные следы от полозьев саней.
- Не печалься, отрок, - тихо заговорил церковный староста, отряхивая метлоц ограду от снега, - и лёд на реке тает, и смотри, как солнце светит. Образуется всё.
Иван посмотрел на крышу церкви. Висевшая сосулька стала ронять первые слёзы. В тулупе было жарко. Снег на дороге подтаивал, оставляя чернеющие прогалины.
   И точно, наступала весна.

  Дело на засеке

Так что послал его голова, Тихон Ильич Трубчев, на засеку, в малый острожек.
- Не надолго Иван, не думай. Успокоится немного, наш Фёдор Романович, сменит гнев на милость, как узнает,  что ты подальше от его дочери будешь. Дело там простое- с десятком Алексея Челобанова службу нести. Он воин справный, да умелый, многому тебя научит. Ты там ещё и пищали поправишь, да и две пушки осмотришь, что б было всё ладно, если вдруг крымские татары нападут. Корить и упрекать не буду - в самом деле, мы всё же не обельные холопы, а люди служилые, не хуже других. Но ведь Канюшкин аж до дьяка дошёл, что мол, ты хотел девку увозом увести со двора.
- Неправда то, - говорил, не поднимая головы, Мошкин, - сговорились честь по чести, и около церкви всё случилось. Шли на венчание, все видели. И поп нас ожидал.
- Что же сплоховал, стрелец, - и голова поправил усы, - не сдюжил?
- Да как я мог, Тихон Ильич? Ведь отец же любимый Елены свет Фёдоровны, а я его кулаком? Вот и не перемог.
- Ладно уж, - произнёс голова изменившимся голосом, - глядишь, всё и образуется. Вечером с обозом поедешь на заставу, и грамотка тебе для Зиновия Дмитриевича, - и положил на столь перед стрельцом свёрнутую трубкой послание, скрепленное веревкой и простенькой печатью.
 Иван спрятал бумагу в сумку, поклонился, и вышел. Пищаль держал за приклад, и оружие  привычно давило на плечо, ладанка так и горела в бронзовом футляре на груди. Стрельцу с фитильной пищалью просто нельзя  без огня, а то враги нападут,  а он:
«Ребята, я сейчас огнивом пламя добуду, вы подождите тут, не уходите. Без огня-то я вас из пищали не застрелю»
  Это было бы весело... Он повесил мешок с провизией на левое плечо, и, вздохнув, вышел из покоев начальника. Неспешно спустился по лестнице, и присел на лавку. Караван подвод принимал важный груз. Мужики - возчики клали по пять - шесть тяжеленных мешков на ломовые телеги, но все равно, повозки просто трещали под грузом. Подъехали и шесть казаков, на юрких, небольших конях. Одеты, вопреки разговорам, вполне по-русски, в серые кафтаны и широкие штаны. Сапоги, правда, были на каблуках, привычные для конных воинов. Каждый был при пищали, сабле, и на ремне за правым  плечом болталась пика. Иван увидел, что на конце древка пики был ремень, в котором торчал носок сапога правой ноги лихого наездника
- А, Тихон Ильич, готово ли всё? - крикнул старший из них, но тоже казак без бороды, и  с непременными вислыми усами, и соломенным чубом, свисавшим из под шапки. То есть их старшина был тоже настоящим казаком. На вид бывалому воину не больше тридцати лет.
- Да. Только Степан Иванович, захватите ещё и этого удальца на заставу. Пешком добираться долго, да и одному не дело через эти места идти.
- Так мы без него с татарами и не сдюжим, голова! - засмеялся всадник, - даже не знаю, что и делали бы! Спасибо, конечно, за подмогу.
- Он не только стрелец, но и умелец знатный. Оружейник, работает по замкам. Голова его сильно расхваливал.
- Удружил, Тихон Ильич,  - уже без смеха благодарил казак,  - Родион, моего второго заводного коня стрельцу!
- Так Мурзу привести?
- Веди Мурзу. Стрелец, ездишь на коне?
- Езжу, - просто ответил Иван.
- Родион, помоги закрепить его оружие у седла. И, в путь!
 Молодой казак помог увязать оружие, и Иван довольно ловко сел в седло. Юноша продел ноги в стремена, уперся каблуками, и уверенно взялся за повод. Конь отлично слушался седока.
- Добрый казак! - похвалил Степан, - пошли!
Караван двинулся в путь, возчики хлопали ремнями, подгоняя коней. Дорога змеилась между деревьями, но хорошо, что пыли было немного после недавнего дождя. Так что шли быстро, желая дойти до темноты. Места здесь были неспокойные, и татарские разъезды появлялись на Засечной черте часто.
 Иван держался в седле вполне прилично, да и чего? На коне что ли не ездил? И у отца была лошадь, да и не одна. Так что юноша ездить умел как надо. Дело другое, что действовать в конном строю, тем более казачьем, он не умел. Поэтому не спеша трясся на дороге, и удаль показывать посчитал глупой затеей ... Ехали уже долго, роздыха давать Степан Трофимович не собирался, объезжал строй телег, подбадривал возчиков.  Люди успевали только попить воды из своих фляг, да положить в рот пару сухарей.
  Но вот, встретили казачий разъезд, с десяток станичников с пиками и саблями подъехали поближе, проверяя, кто же идет по глухой дороге.
- А, Степан! Давно тебя ждём! Проводим! - сказал один из казаков, узнав старшего из каравана.
- И тебе привет, Демьян Зиновьевич! Как обещал воевода, с зерном и мукой идём!
- А крупа есть?
- И крупа имеется! И соль везём! Всё теперь есть.
- Ну и слава богу! А то на рыбе уж  только сидим!
Вскоре, будто с неба упал острожек, защищённый высоченным валом и глубоким и широким рвом. Иван с любопытством смотрел на место своей новой службы. Вал был основательный, в три человеческих роста, хотя и поросшей короткой часто скашиваемой травой, правда, только выбивавшейся из земли. Над плотно сбитой землей стояли невысокие деревянные стены, срубы, сложенные из громадных бревен. Над стеной был и сделан приличный навес от дождя. Стояла и наблюдательная высокая башенка, что бы дозорные всё издалека видели.
 Мост на цепях через ров был опущен, и здесь стояли четверо стрельцов с пищалями. Увидев телеги и казаков, более осанистый из них окликнул Степана.
- Здрав будь. Хорошо вовремя пришли, а то крымцы озоруют. Опять перестрелка была. Заезжайте, не мешкайте, - и он выразительно помахал рукой.
Скрипящие телеги потянулись по мосту. Но то ли возчик был неопытный, то ли лошадь испугалась, но колесо последней повозки попало на самый край крепко сбитых досок, и ударилось деревянной осью. Повозка стала свалится вбок, опасно накренясь ко рву. Лошадь дико ржала, присев на задние ноги, Мошкин не задумываясь, спрыгнул с седла, схватил лежавшую рядом оглоблю, и как рычагом поддел телегу. Он закричал, мышцы рук и спины словно рвались наружу, но телега стала выпрямляется. К стрельцу подбежали два казака, и втроём смогли спасти телегу и драгоценный груз. Колесо опять встало на мост, телега осела, но теперь было всё хорошо. Иван выдохнул, убирая руки с ваги, казаки похлопали нового товарища по плечу.
- Здоров ты, брат, - удивился Степан Трофимович, - и сам цел. Ты осторожней, а то надорвёшься, дело такое. Пошли, мешки с телеги снимем.
 Уже на руках перенесли с телеги зерно и муку прямо в лабаз. Груз принял старшой. Кто ж воеводой назовёт главного в малом острожке? И не крепость ведь. Тем временем возчики заносили мешки с телег. Склад был добрый, с поддонами на деревянном полу, чтобы хлеб не отсырел. А так хорошо было всё сделано- и сухо, и накрепко.
- Зиновий Дмитриевич? - спросил Мошкин старшого в стрелецкой одежде.
- Точно. Зиновий Дмитриевич Хворостов, старшина. А ты, верно, Мошкин Иван? Знаю я твоего батюшку, Семёна Петровича.
- Для вас и грамотка от Тихона Ильича Трубчева, головы нашего приказа, - и юноша протянул послание.
Зиновий почесал бороду, сломал печать и быстро прочёл написанное, посматривая иногда для порядка на молодого стрельца, и, наконец, спрятал бумагу за пояс.
- Понятно, Иван. Силы, я смотрю, ты большой, как сумел гружёной телеге не дал упасть! И умелец ты у нас, значит. Ну дел тебе здесь хватит, не заскучаешь, кузня наша теперь твоя. А то, может быть, и часы нам сладишь? - пошутил старшина.
- Если бы смог... Подучиться не у кого. Такие мастера, известно, в Москве живут. Сложная ведь механика, - разговорился Ваня, и начал показывать на пальцах, - на одной оси две шестерни- одна для часовой стрелки, другая- для минутной. И минутная должна в шестьдесят раз быстрее вращаться, чем часовая. Ну а на главную ось привод- часовщик должен каждый день цепь поднимать, а груз той цепи и даёт вращение оси часов, и притом, равномерное.  И...
- Понял. Всё понял, что ты работу знаешь. Отдохни с дороги. Ты, как умелец,  станешь в острожке ночевать. Место хорошее, почти святое, рядом с часовенкой. Поп у нас отец Кирилл...
- Я бы хотел в Тулу съездить... - вдруг вырвалось у Мошкина, - я на день... Обернусь быстро. Поклянусь на святых иконах.
- Нельзя брат, служба. Все мы здесь нужны. Я, вот, воеводе писал, наизусть помню:
" Желаю снять с себя грехи, посетить святые места мне надобно. Убиённые меня совсем замучили, спать не дают, особо по воскресеньям. Отпустите на богомолье"
И знаешь, что мне князь Пожарский повелел ответить?
- Нееет, - пробормотал стрелец, и просто не верил своим ушам. Пожарский! Сам!
« Твоя служба она свята для государства Российского, и , значит, нет на тебе грехов. Ну а попу вашему я отписал, что бы наложил на тебя епитимью по твоим силам, что бы не искал грехи там, где не надобно»
- Так что посадили меня на хлеб и воду, - рассказывал старшина.
- В темницу? - испугался Ваня за пожилого стрельца.
- Размечтался. В весеннюю пору здесь самая служба, и спать никому не приходится. То секреты, то погони, то на стенах глаз не сомкнёшь, всё пялишься - где там дымы татарских костров.   Засечная черта. Так что отоспаться в темнице мне не удалось. Поел я  щей только через неделю. Но, скажу тебе, помогло! - рассмеялся он, погладив свою бороду, - мертвяков, что своих, что врагов мёртвых, во сне больше не вижу. Так что, стрелец, епитимья- дело большое, правда, помогает, - и вздохнул уже спокойнее. - Бери свои брони, да пошли, покажу твоё место для сна, кузню да всё потребное для твоего художества.
Иван поправил свой кафтан, застегнул две  , поднял своё оружие и мешок да пошёл за старшиной. Зиновий Дмитриевич шёл быстро, хотя и чуть прихрамывал, но на свой посох не опирался, а таскал его скорее для красоты, для чести, и что бы стрельцы больше уважали.
- Нога? - увидел он косые взгляды Вани, - так дело наше воинское. Давно уж татарин сулицей в ногу попал. Хорошо хоть из пистоли промазал. Так бы...
 Они прошли мимо часовни. Двери деревянного немудрящего храма были открыты, и слышалась молитва, которую отец Кирилл читал зычным голосом, и даже не смотрел в богослужебную книгу. Толковый был батюшка. Недалеко стояла и баня. Так что  имелось здесь всё для очищения душ и тел православных воинов.
- Песни поёшь? - спросил старшина.
- Бывает, конечно, - не стал отказываться Иван, - там праздник, или Паска. Церковь у нас  каменная, её Роман Прохорович Канюшкин, отец Фёдора Романовича,  своим радением возвёл. Так что бывало, пел на клиросе.
- Вот видишь! Хорошо у нас, всё есть для правильной службы. Ну, мы пришли.
Дом, терем не терем, но дом деревянный рубленый, большой. Одни окна с богатыми наличниками, другие сильно беднее. Были вообще без резьбы, такие сиротки при богатых родственниках. Но смотрелось, конечно, презабавно.
- Это Патрикей, всё художество никак не доделает, - объяснял старшина, - Взялся, а никак дело не закончит. Одни наличники изукрасил, другие - никак не сделает. И, что интересно, каждый раз причину находит, да такую, что не подкопаешься.
- Работа неплохая, - похвалил Мошкин такую красоту работы по дереву, - умелец Патрикей.
- Ну, пойдём, - и он открыл дверь в комнату, - вот, располагайся. Сундук для вещей, кровать, стол и две скамеечки. Есть здесь и семейные, так что не удивляйся.
 Иван смотрел на свою горницу. Места не много, но даже в маленькое оконце закатное солнце светит, кажется и здесь не так плохо...
- Ну, отдыхай, завтра будет новый день, - сказал старшина, закрывая дверь за собой.
 Иван осмотрелся- лавка есть, матрас, набитый сеном, тоже имеется, и подушка лежит в изголовье. Стрелец службу помнил, всегда надо о своём оружии заботится.  Поставил пищаль в угол, сабля заняла своё место на крюке в стене,  патронную сумку повесил на деревянный гвоздь, заботливо вбитый рядом с крюком.  Суконное одеяло лежало рядом, он провёл по нему рукой. Юноша только вздохнул, вспоминая о родном доме, всё же ему было непривычно здесь. Кафтан он расправил, отряхнул от грязи на рукаве, и сложил на скамейке. В углу горела лампада под иконой, Иван помолился на ночь, вспоминая семью, и Елену... С отцом Варсонофием глупо получилось, а с Еленой... И как Елена рыдала, кричала, прямо тряслась, когда её отец за руки домой тащил. А он ничего сделать не мог,  ведь батюшка же. И Иван схватил себя за голову, и только закачался из стороны в сторону,  закрыл в изнеможении лицо руками. Всё это так и стояло перед глазами. Когда на службе,  вроде бы его отпускало, а как спать ложиться- так всё опять.   Ладно, спать всё же надо...
***
 Подняли всех, чуть только солнце встало, на немецкий манер, звуком трубы. Но, так, с русским уклоном. Гудели не очень громко и сильно. Стрельцы выходили довольно быстро, не ленились, и споро встали в две шеренги. Казаков пока не было, видно все были в разъездах да в  секретах.
  Старшина обошёл строй четырёх десятков своих удальцов. Но, каждый из воинов  был при оружии, этим здесь не баловали, опасность была всё время  рядом. Иван видел часовых у ворот, и на башне прохаживался стрелец при пищали.
- Все что ли на месте? - крикнул Зиновий Дмитриевич Хворостов, - ну что там?
- Все, точно, Зиновий Дмитриевич! На месте, никто не отлучался!
- Ладно, занимайтесь делами. Иван, пойдём к пушкам!
 Мошкин уж размечтался увидеть громадные пушки, про которые слышал от отца. Что бы прямо с хитрым литьем по всему хоботу, надписи там, резьба по бронзе. Но мечты не часто совпадают с реальностью, и пара орудий не слишком впечатлила юного умельца. Калибром от силы в полтора фунта, правда, с хитрым замком. Такого не видывал раньше - у винграда был замок, запирающий канал ствола , и рычаг, закрывавший затвор. Пушка была нарезная, и, видно могла стрелять только «хитрыми ядрами». Надо будет узнать, есть ли такие в погребе у Хворостова. И видел, что цапфа выскочила из замка.
- Вот это да! - восхитился Иван, - нарезная пищаль! Затвор непростой, Зиновий Дмитриевич . И вопрос такой. А у вас ядра для этой пушки имеются?
- А она дробом стреляет?
- Так она не для этого. Должны быть ядра свинцовые в остроге, для пушки калибром в полтора фунта. И не круглые, а такие, - и он сделал загадочный жест в воздухе, - Попробуем тогда и выстрелить.
- Надо смотреть... А чугунными?
- Можно, но точность и дальность пальбы будет меньше. В нарезы чугунное ядро не войдёт, а войдёт- так разорвёт ствол. Значит, надо брать меньшего размера. Свинцовое - прям по нарезам пойдёт, и точность стрельбы в два раза больше будет и дальность больше.
- Ну работай, мастер. Кузня твоя. И инструмент твой. Порох у нас в погребе хранится, в подземном, От него ключи только у меня.
Мошкин, кивнул, что мол, понял. Он взял лекало, промерил канал ствола орудия , и , сложив инструмент в корзину, отправился в оружейную избу. Да собственно, это не изба была, а большая землянка с двухскатной земляной крышей. Дверь тоже была на замке, и Иван подошёл к караульщикам.
- День добрый. Откройте замок оружейной избы.
- Сейчас, у Зиновия Дмитрича спрошу, - ответил стрелец, и пошёл в покои старшины.
Умелец поставил на землю корзинку с лекалами и линейкой. Надо было ждать возвращения караульного. Но наконец, гремя ключами, стали снимать замки с обитой железом двери. Иван зашёл внутрь с зажжённым фонарём. Около стен стояли двадцать пищалей,  лежали сабли, завернутые в мешковину, десятки копий и протазанов дополняли картину. Рядом стояли корзины с картечью, ядрами. Сверху лежали чугунные, двухфунтовые. Умелец принялся выкладывать ядра, измеряя каждое,  перекладывая уже по калибрам.
- Вот, - обрадовался юноша, - наконец и нашлись...
Он выложил серые свинцовые ядра, выделяющиеся своей тяжестью. Нашлись целых двадцать штук! И точно... Снарядцы эти продолговатые были, как слива- ягода, но побольше. Можно было порадовать Зиновия Дмитриевича! Пока надо было заняться затворами пушек. Стрельцы привезли две пушки к кузне, и Иван принялся за работу.
  Скучать не приходилось, сложная работа заняла почти две недели, но, всё было готово. Затворы теперь работали отлично, при усилии рычага клин, запирающий канал ствола открывал камору для заряда. Всё работало.
   Собрались все воины острожка, и слышался шёпот, все смотрели на Мошкина, стоявшего рядом с пушечными умельцами Евграфом Исаковым и Андреем Зотовым. Те уже приготовили свои банники и прочистки, надели фартуки и варежки, стояли и вёдра с водой для охлаждения орудий.
- Ну чего, умелец, показывай, - громко говорил довольный собой Зиновий Дмитриевич.
 Иван проделал на счёт все приёмы с затвором пушек. За ним повторяли старые пушечные мастера Евграф Исаков и Андрей Зотов. Воины были просто в восторге, и приветствовали своего старшину и Ивана Мошкина.
- Да надо бы попробовать хоть одну, - прошептал десятник Алексей Челобанов, - а то бой случится, а мы без пушек? Смотри старшина, - он старался говорить убедительно, - да и пушкарям надо попривыкнуть из чинёных выстрелить. А то у них ведь только одна гауфница осталась.
- Ладно, - неохотно согласился Хворостов, и подозвал к себе Ивана:
- Вот что, надо бы выстрелить разок. Ну, лучше три раза из каждой. Не здесь, конечно. Отвезёшь пушку, да выпалишь. Только ядра свинцовые найдите, мы их перельём. Станет старое новым... А то каждый выстрел золотым станет.
- Сделаем, - просто ответил Мошкин, - и два щита нам надо, из тех, по которым стрельцы из пищалей палят.
- Точно! Надо только вал земляной за щитами поболе насыпать. Алексей Ермолаевич! - позвал Хворостов десятника, - хватит тут смотреть, на стрельбище за щитами вал поболе насыпьте, да утопчите.  Крепко делайте, на совесть. А перед валом два старых бревна положите, чтоб я ядра и пули не терялись. Свинец дорог, ох дорог...
- Да и пороху мало привозят. Только на десять раз в год выстрелить.
- Поговори ещё... Привезут. Обещались..Вот, и мастера рукастого привезли...
- Слыхали мы про Ивановы подвиги...- заулыбался Челобанов, - да, огонь -парень. Хорошо, что мои дочери все замуж выданы, - пошутил он, - Часа за два управимся, не раньше, - закончил уже серьёзно.
 Зиновий Дмитриевич кивнул, и пошёл к пушкарям. Молодой умелец показывал пожилым, как работает затвор, как прочищать ствол после выстрела. Хоть и пушкам было уже по пятьдесят лет, а всё ведь как новые, только лафеты пять лет назад меняли.
- После двадцати выстрелов надо будет прочистить нарезы в стволе, - и Мошкин пальцем показал нарезы в пушке. - на них свинец останется.
- А чугунным ядром если выпалить?
- Ствол лопнет. Давление какое...
- А если ядро прямо с нарезами отлить? - предложил Андрей Зотов, как более толковый.
- Хорошо придумал, Андрей Прокопьевич. Толково, - заулыбался Иван.
- И ядро надо, не круглое, а овальное - изрек Евграф Исаков , - и нарисовал палочкой на земле, нареза то три, чтоб вошло во все нарезы ствола. Да я так думаю, Иван Семёнович, - уважительно, со значением произнёс пушкарь, - с неё и не палил никто. А ядра так, на авось сделали. В ствол входит - и слава Богу. Там и заряжать наоборот надо- сначала снаряд, затем пыж, а затем картуз с порохом. Дай-ка снаряд. Семёныч...
 Он попробовал- но свинцовый снаряд было отлит толково- по размеру каморы, а не ствола, и должно было войти в нарезы и лететь после выстрела, как надо. Но, надо сказать, не ядро это было, а снаряд был больше похож на большущую сливу. Не шаровидной, а овальной формы, продолговатое такое.
- Видишь, Евграф Фомич, всё неплохо, - облегчённо вздохнул Иван, уже испугавшийся, что не досмотрел за ядрами, - Точно войдёт в четыре нареза.
 Так прошло и два часа. Трое пушкарей уже запрягли коней в упряжки и поставили пушки на передки.
- Готово всё. Можно начинать! - крикнул Хворостову посыльный от Челобанова.
- Поехали! - приказал старшина.
Зиновий Дмитриевич взобрался на передок одной из пушек, на другой залез стрелец. Пушечные мастера тоже заняли свои места, и Евграф Фомич, сидевший на передке переднего орудия, взмахнул вожжами, и кони двинулись шагом.
  Иван сидел, уцепившись пальцами за крышку передка, а внутри были ядра и порох. Сидеть было жестковато, да и трясло немилосердно, однако, всё не пешком идти.
- Что, Вань? Тяжеловато? - посмеивался над ним Зотов. - у нас, пушкарей, вот так. А то, и тебя к нам поверстают, из стрельцов-то.
Мошкин молчал. Кто его знает, что будет... Как там Елена? Мать с отцом, братья?

Сватья Фёдор Романович да Семён Петрович

 - Привет тебе, Фёдор Романович! - и Семён низко поклонился, сняв шапку.
- Рад тебе, садись давай. Вот, вина выпей. Венгерское, - и налил в стеклянный бокал.
Тут скрипнула дверь, и показалось старческое лицо бабки Лукерьи. В дверь проскочила и кошка, тут же высоко поднявшая хвост, и принялась тереться об ногу хозяина дома, и отчаянно мурлыкать.
- Лукерья! Чего там?
- Да я подумала, Федорушка, вдруг надо чего? Или покушать хочешь? Совсем исхудал ведь.
- Рыбы солёной. Сёмги хочу.
- Нельзя рыбу-то с вином, - ответила неугомонная, - неприлично. И вино то ведь красное, а не белое.
- Мяса копченого тогда принеси.
- Сейчас принесу, - довольным тоном ответила Лукерья.
Фёдор вскочил, прислушивался, пока смог дождаться, что стихнут шаркающие шаги приживалки.
- Ушла...Быстрее надо. Ну, дело такое Семён, тянуть не буду. Все это сватовство, да то, что Иван да Елена пытались сами обвенчаться, не дело это.
- Не дело, - согласился Мошкин - старший.
- Да дочь у меня одна, и счастья я ей желаю.
- Правильно это.
- Вот, бумагу я составил, у дьячка затем в книгу впишем наш договор, - и протянул лист Семёну.
Тот неторопливо читал, повторяя про себя мудрёные слова. и все поглядывал на купца.
- Так???
- Ну да, летом молодых и обвенчаем. Честь по чести, когда этот  разговор с отцом Варсонофием уляжется... Крики, вопли, боже мой!
- Это конечно, - и отец Ивана вспомнил то, что рядом с церковью случилось, и опять схватился за голову.
- Ну, вообще - то, твой Иван смелости немалой... И Емелю - приказчика не испугался, и моих псов...
- Елена Фёдоровна умница да красавица, - выразился как можно более пристрастно Мошкин, - не мог перед Иван ней в грязь лицом ударить .
- Норовистая очень, да характер в меня, - с неприкрытой гордостью говорил отец, -  Ну, сын твой не испугался, значит, счастливо жить будут. Но надо что б до лета не виделись, а то срам такой, на весь город...
- В острожек   начальник стрелецкого  приказа может его отправить. Там ума и наберётся. А летом и возвратится Иван в Тулу. Можно будет их и оженить.
- Дай то бог, что бы всё сладилось... А то ведь Елена в тереме всё ревёт без конца, не ест да не пьёт, - и он вдруг заговорил нарочито громко, и скосил глаза на щель между дверью и косяком.
 Семен тоже заметил, что Лукерья опять подслушивает, да так ведь ловко пристроилась!
- Да летом и поженим Ивана и Елену! - продолжил речь Фёдор Романович, говоря ещё громче.
- Так ведь и к свадьбе подготовимся как должно. Новую избу поставлю, место есть, - согласился, и говорил так же громко  Семён Петрович.
Фёдор пальцем коснулся губ, попросил собеседника помолчать. и прислушался. И, точно, услышал легкие удаляющиеся шаги, а затем и чуть в доме заскрипела лестница.
- Спорим, на твой замок, что сейчас моя дочь сюда заявится?
- Хорошо, если девушка успокоится наконец, - не стал встревать в семейные споры гость.
- Вино ещё будешь? - спросил купчина, доставая очередной стеклянный итальянский графин тоже с  красным вином.
Семён лишь оценил величину емкости, но и не думал отказываться, а хозяин поставил на стол два чистых бокала.
- Так, чего-нибудь пожевать? - призадумался Фёдор.
Он стал открывать ящички и полочки письменного стола, который и столом назвать было нельзя. Настоящее произведение искусства, с выдвижной столешницей, вычурной резьбой. Хозяин не унывал, и опять наполнил бокалы. Они выпили ещё вина, правда, из еды нашёлся только один пряник в столь красивом купеческом  столе.  Фёдор грустно вздохнул, и рядом с лампадами у икон в красном углу зажёг три свечки, долго крестился и кланялся.
- Еще вина? - спросил он после молитвы будущего родственника.
 Они успели выпить лишь по две чарки, тут в дверь постучали, и вошла Елена с подносом, на котором были две тарелки, серебряные двузубые вилки, блюдо с мелко порезанным мясом и хлеб. Семён быстро глянул на лицо девушки, но та была умна и совсем непроста- на набелёном лице было мало что заметно, только глаза были красные.
- Поешьте, чего вино пить без мясных закусок, - ощутимо в нос прогудела девушка, поставила всё на стол и важно удалилась.
 Мужчины только переглянулись, Фёдор сделал выразительный жест, прислонив к своему уху ладонь в виде трубки. Семён кивнул, соглашаясь с очевидным.
- Точно. Бабушка Лукерья всё слышит да везде успевает.
Пушечное учение
На поле, где обычно стрельцы проверяли своё оружие, всё было приготовлено. Стояли два щита, насыпан вал, а перед валом лежали бревна. Пушкари проворно отцепили пушки от передков, Хворостов сам к колышкам привязал коней из упряжек, да повесил торбы с овсом на морды, что-бы не скучали.
 Зиновий Дмитриевич лично принялся отмерять сажени от щитов. Решил, что двести саженей ( четыреста метров) будет в самый раз.
- Далековато будет, - озаботился Евграф Исаков.
- Не близко, - согласился и Зотов.
- Добьёт, и брёвна в щепки! - пообещал Мошкин.
- Посмотрим, - улыбнулся старшина, поправляя усы.
Иван перекрестился, и рычагом открыл клин затвора. Зотов держал снаряд, а Исаков пыж и картуз с порохом.
- Ничего, Иван Семёнович, привыкай, - ободрил его Евграф Фомич.
Сначала положил свинцовый продолговатый снаряд, и поплотнее его уложил, затем в камору вставил пыж и картуз с порохом. Поднял клин, и закрепил затвор рычагом. Ещё и подёргал- нет, шалишь, накрепко! Протравником пробил картуз с порохом и вставил запальную трубку. Принялся выцеливать, подбивая молотом под стволом деревянный клин. Наконец, хобот орудия смотрел точно в цель. Он обернулся, посмотрел на новых товарищей, перекрестился и ткнул пальником в торчавшую воспламенительную трубку.
  Оглушительно рявкнул выстрел. Пушка чуть откатилась назад, окутавшись едким дымом. У Ивана заслезились глаза, и он прокашлялся.
- Ну, Семеныч, привыкай, - и Зотов хлопнул его по плечу, - дыма у нас вволю наглотаешься.
Иван не смотрел на мишень, боясь сглазить, но к нему уже бежали восхищенные стрельцы. Они, стоявшие в стороне от облака порохового дыма, видели, как полетели вверх два переломанных бревна, и земля из насыпанного вала.
- Пойдём, посмотрим что ли, - развеселился Хворостов.
У пушек остались пятеро стрельцов для охраны, остальные двинулись к валу. Мошкин подошёл к щиту, в котором, в стороне от середины, была дыра размером с кулак. Он задумчиво поковырял пальцем, не боясь заноз. Следы свинца были на досках щита. Дальше ядро, видно, не потеряв силу, попало по укреплённому валу.  Два бревна, нетолстых правда, были разбиты посередине, вокруг валялись щепки и кора. Всё это было присыпано и землёй. Евграф и Андрей поднимали куски бревна, выискивая ядро. Наконец, Зотов с гвоздодёром в руках, выковырял из глубокой лунки кусок свинца, весь изломанный и смятый от сильнейшего удара.
- Вот, смотри...- и показал ядро Ивану.
Ну да, ядром назвать это было уже сложно. На теле снаряда отчётливо виднелись следы трёх нарезов ствола пушки, впечатавшихся в свинец при выстреле.
- Нда...Только перелить теперь. Понятно почему, пушки в основном без нарезов...
- Почему? - не понял Мошкин.
- Эх, молодость... Не пришлось тебе ещё по каменным стенам палить...Сам подумай, Семёныч, свинец он разлетится о каменную стену, а ядро должно стену разбивать. Да и дорогонько... Ладно наша пушка, а то обычные, полевые в два-три фунта- это же сколько свинца надо...
- Обдумать надо, - говорил юноша, - мягкий свинец он для нарезов нужен, а если... Отлить чугунное ядро с нарезами!
- Попробовать то можно, и чтоб не вплотную, не в притёрку. Лопнет ведь ствол. Хотя видел я обычные пушки, там ствол раза в два тоньше будет.Ну пошли, посмотрим, что там с пушкой.
Иван открыл затвор,  прочистил камору, выкинул остатки картуза с порохом, и глянул в канал ствола. Да, отчетливо виднелись на бронзе следы серого металла.
- Ну как там, - заглянул туда и Зотов, - всё отлично!- крикнул он Хворостову, - теперь стреляем из следующий. Целится ты, Семёныч, будешь.
 Теперь всё было сделано быстрее, орудие выпалило, Иван в цель попал, ядро нашли и забрали.
  Вернулись в острожек лишь к вечеру. Новёхонькие пушки старшина любовно погладил, и распорядился поставить под навес, и самолично прикрыл рогожкой.
- От чужого глаза. С воеводой, если прискачет к нам, разные людишки бывают. Нечего им на наше добро пялится, - объяснил он согласно кивавшим стрельцам. Ой, порадовали вы меня, братцы, ах порадовали. Особенно ты, Иван. Вот тебе и подарок, - и он отдал ему рыболовные крючки, - всё веселее. Но один не ходи, только с казаками.
- Семёныч он молодец, -вступился за нового товарища Евграф Исаков, - отпустил бы парня на побывку в Тулу.
- Не могу. Мне Трубчёв строго-настрого приказал, чтоб до лета ни ногой там не появлялся.  Извини Иван, служба.
- Да, ничего... Мы тут ещё обмозговать решили...
- Ты сильно-то не мозгуй, а то пушки наши разваляться. Стреляют хорошо- честь тебе и хвала. Получится, в Москву отпишу, в Пушечную Избу. Там мастера сами разберутся, что да как.
Зотов и Исаков кивали головами, поражаясь мудрости старшины острожка.
- Ты, Семёныч , не серчай. Ты видывал, как пушка взрывается? - спросил его Исаков. Иван только покачал головой в ответ, - а я видел...Грохот...Пламя до небес, жерло вдребезги, пушкари рядом лежат. Кто обожжён, кто убит насмерть, у кого руки- ноги, а у кого и головы оторваны. Кричат так- не приведи Господь такое ещё услышать.Так что с пороховым зельем-то шутки плохи. Пойдём, поедим... Щами то как пахнет!
 И точно, Мошкин и не заметил,  что не ел целый день. А тут живот сам ему подсказал, что трапезничать пора, да так отчаянно, что старшие друзья заулыбались.
Рыбалка по- татарски
День был неплохим, и Зиновий Дмитриевич разрешил Мошкину развеяться, тем более, было за какие заслуги. Речка была недалеко от их крепостцы, и Хворостов не слишком волновался. Казачьи разъезды давно не встречали крымцев, так что опасность не ожидалась.
  Мошкин седлал лошадь, спокойную и незлую. Обычный такой гнедой мерин. Оделся Иван в простую серую  сермягу, оружия не брал, только нож висел на его поясе.
- Ну чего, умелец, поехали? - всё спрашивал в нетерпении Степан Иванович Шалый , старый знакомец юноши.
Он цепко, как влитой, сидел в седле, придерживая за повод своего норовистого жеребца. Был готов казак ко всему- при сабле, пищали и двух пистолетах.
- Да он всадник отличный, - ощерил крепкие зубы Демьян Губнов, - поехали!
 Этот станичник, да и остальные казаки, не слишком полагались на «авось», а более на острую саблю и верную руку. Тревоги на лицах не было ни у кого. Они и далеко в степь уходили, резаться с татарами.
 Стрелец привычно сел верхом, и шагом двинулись к речке. С ними двинулись в путь ещё двое казаков. Пять человек, всё не один. Вьючные лошади, две, везли палатку да крупы и сухарей с собой. Спокойная дорога не предвещала неудобств или происшествий. Уже тепло, поют птицы. Иван поправил суму, перекинутую через плечо - здесь были хитрые устройства для лова.
  Подходящее место для палатки нашли быстро, сделали очаг, и стали варить кашу. Дело недолгое, и приятное. Ивану положили в миску еды, он прмешал варево деревянной ложкой. Пшено разварилось хорошо, а голод сделал бы прекрасной и не такую трапезу.
- Иван, верно, что тебя в пушкари перевели? - спросил его Демьян.
- Даже не знаю , - честно ответил стрелец, - чинил, смазал пушки в остроге. Хворостов был доволен.
- Жалованье там больше, чем у стрельцов. Соглашайся.
- Да мне и в стрельцах хорошо. Чего шило на мыло менять.
- Да, ты не так как надо сватался к дочери купца Канюшкина, - проговорил казак, иногда посматривая на юношу. Тот уже покраснел от злости, - вот, квасу испей. Остынь.
Иван отведал угощение, налитое в деревянную чашку. Остаток каши закрыли железной  крышкой, и зарыли в углях, оставляя еду на утро.
- Спать по очереди будем. Ты, пушкарь, сюда на отдых послан, за радение твоё. Ну а мы потянем жребий, кто будет в очередь охранять своих товарищей.
- Что же, я лучше других? И я должен сторожить.
Демьян смотрел на Степана, а Степан на Демьяна. Один из казаков кивнул соглашаясь, другой неумолимо не соглашался. Наконец есаул сломил пять соломинок, и показал, что одна длиннее других.
- Тяни,-  просто предложил Степан.
Иван усмехнулся, проверяя удачу. Несколько раз пробовал, нажимал на соломинки, и, решился.
- Эта. - назвал он.
Демьян кивнул, о открыл свою руку. Соломинка вытянутая Мошкиным, оказалась длинной.
- Вот видите?
Четверо залезли спать в палатку, один остался сторожить покой товарищей. Иван, теперь с пистолетами на поясе и саблей на боку, тихо прогуливался рядом. Яркие звезды на чёрном небе были видны великолепно, а луна, показавшись из облака, неплохо освещала землю. Было неплохо здесь сидеть. Рядом шныряли лесные животные. не показываясь людям. В кустах что-то зашевелилось, и Иван раздвинул ветки кинжалом. Но оказался это всего лишь  простой лесной ёжик, недовольно запыхтевший, учуяв рядом с собой  человека. Юноша улыбнулся, и вернулся к своему пеньку. Прошло уе половина ночи, судя по звёздам, но будить никого он не захотел, что бы его сменили. Так и встретил рассвет, и зажёг костер, поставив на рогульку котелок с водой. Кашу поставил рядом, и точно она была тёплой, как и говорили товарищи.
 Вскоре казаки стали просыпаться, побежали умываться к реке. Степан же был недоволен.
- Должен был ты Демьяна разбудить, да самому в очередь отдыхать. Старшинство надо блюсти, старших слушать, в другой раз прикажу тебя высечь. Не обессудь, - закончил есаул свою строгую речь.
- Ладно, - пробурчал Иван, - каша готова, вода то же закипела.
- Сейчас взвар сделаем, горячего попьём.
И Степан бросил в котелок четыре горсти сухих ягод. Сразу запахло малиной и смородиной. Все уселись рядом, и каждого старший наделил кашей, и разлил горячий напиток по деревянным чашкам.
- Теперь пойду рыбу удить, - предупредил Мошкин, - у меня всё готово.
- Далеко не уходи, - напомнил разумный Демьян.
Но Иван отошёл- то недалеко, но сел так, что его закрывал земляной  холмик от казаков. Здесь было уютненько, тихо. Он поставил на рогульки удочки, присел рядом. Тихо текла вода, ласково шуршали листья на деревьях, словно убаюкивая. И стрелец незаметно для себя свернулся калачиком, заснул...
 Пробуждение было страшным. Он был уже связан, во рту кляп, что и не закричишь, и его волокут через брод на другую сторону реки. Рядом было человек пять крымских татар, которых Иван бы и по запаху отличил- сильно тащило бараньим жиром от этих людей.  На другой стороне было двое, видно, коноводы, и с десяток коней. Не особо видных или богатых, но крепких, степной породы. Пленного привязали к одному из жеребцов, и ватажка, не говоря не слова, понеслась прочь от Засечной черты. Так и попался Иван, как карась на крючок.

Семь лет вдали от дома
У татар
Шли татары быстро, останавливаясь, только что бы сменить уставших коней на свежих. В отряде было семь человек, одетых весьма живописно. О двуконь всадники могли пройти быстро и далеко, но Иван видел, как были осторожны крымцы. Верста за верстой теперь отдаляли пленного от родных мест. Юноша только молился про себя, призывая на помощь Всевышнего.
  Ближе к вечеру, когда старший из татар, у которого была даже пищаль у седла, помимо лука и стрел, и сабля вместо обычной татарской палицы, рукой показывал на место для ночлега.
 Вдруг раздался грохот копыт, и судя по всему, кони были подкованы. в отличие от татарских. Их старший приказал всем спешиться, а кони их оказались послушнее собак, и тоже улеглись в высокую траву. Седоки наготове держали луки, их начальник взял в руки пищаль. Иван и заорать не мог с завязанным ртом, и позвать на помощь. Он видел соплеменников в десяти шагах, как блестели их шлемы и брони. Их главный показал на балку, протянув в её сторону роскошно украшенную булаву. Русские всадники проехали мимо, не заметив татар.
  Степняки так и сидели в траве до ночи, затем их начальник, видно с издёвкой, подошел к Ивану и похлопал его по плечу, и сказал что-то по -татарски, остальные засмеялись. Заночевали неподалёку, но огня не зажигали. На ночь пленника связали по- другому. Юноша пробовал освободится, ослабить верёвки, но всё было тщетно. Усталость взяла своё, и под утро он заснул. Разбудили его просто -пару раз пнули под ребро.
  Скачка продолжилась дальше, но больше русских разъездов не было, и день прошёл без происшествий. К вечеру татары , вырыв ямку, в ней развели незаметный костёр. На нём варили похлёбку. А так, крымцы принялись резать ножами на тоненькие ломтики твердейшую вяленую конину. Поговорив со своими, один татарин вручил пленнику два сухаря и плошку с водой. Мошкин размочил скудный ужин, и с удовольствием проглотил. Есть хотелось очень, а проглотив даже это, пленник почувствовал себя много лучше .
- Кто ты есть? - коверкая слова, спросил главный татарин.
- Посадский, - не думая, соврал Иван, - с казаками на рыбалку пошёл. Возчиком я, у купца Фаддея, припасы мы привезли на заставу.
Степняк кивнул. По лицу было неясно, поверил или нет словам пленника. Мошкин решил, что как простому посадскому человеку будет проще выкупится, или бежать, если повезёт и представится случай. Выкуп за обычного человека был не больше десяти рублей, за воина требовали раза в три больше, за воеводу целых десять тысяч.
 На ночь его опять связали. Иван лежал недалеко от погашенного костра, но там были ещё горячие угли... Надо было дождаться, пока враги заснут. Юноша уже представлял, как он подползёт к кострищу, и пережжёт верёвки. А там, ночью, скроется во тьме. Собак у татар нет, а сами степняки его не в жисть не найдут.
  Но один сидел на пригорке, не смыкая глаз. Наверное, часа через два или три, его сменил другой, отхлёбывая что -то из своей фляги. Мошкин ничего не понимал по-татарски, и сейчас сожалел об этом. Но службу степняк нёс хорошо, и в изнеможении пленник заснул.
 Следующий день ни чем особо не отличался от прошлого. Такая же скачка целый день, и скудный ужин и краткий сон. Но вот, старший, тот , кого другие татары называли Ахматом, чуть прикрыв глаза, радостно крикнул своим. Иван прищурился, и точно, увидел реку, видно Дон, и стены города с башнями.
- Приехали, это Азак, русский, - сказал Ахмат пленнику.
Они подъехали к невысокому валу, в воротах которого стояли караулом воины в странных головных уборах со шлыком, кафтанах, широченных штанах, и коротких сапогах. У них были отличные пищали, сабли, топорики и палицы из оружия. Скорее, это были турки. Видно, старший из них подошёл к Ахмату.
 Они долго говорили между собой, всё препирались. Иван пока осматривался вокруг. По - русски это был не Город, а Посад, с множеством домов и домиков за глинобитными заборами. Чуть вдали виднелась и гавань, где стояли громадные турецкие корабли, целых три. Судна большие, небывалые, о тех мачтах каждое, и по тридцать или тридцать пять весел у каждого борта.
Азов
  Большая крепость, одиннадцать башен, всё каменное. Правда, построено всё  из известняка, местами камень  позеленел, и не был чистым и нарядным. Конечно, крепость выглядела похлипче тульской, а других он пока и не видел.
   Изб в городе  тоже не было, люди жили в каменных домах, да за заборами, сложенным из старых камней из разобранных построек и  использованных вновь. Видны были деревья, всё усыпано ещё несозревшими плодами. Вокруг них ходили местные, женщины с закрытыми до глаз лицами, и конечно, рядом с мужчинами. Те все осанистые, бородатые, в чудных кафтанах, у многих за поясом были кинжалы. Но так место открытое, безлесное, видно зимой с её ветрами здесь будет совсем нехорошо, холодно.
  Рядом с ними шли ещё две цепочки невольников, одни с цепями на шеях. так что общая цепь объединяла каждого из этих несчастных. Одежда у них была совсем грязной от земли и пота.
Иван всё это осматривал, пока его и десятерых пленников вели к глинобитным сараям. Как видно. здесь был целый невольничий городок, где лишённые свободы люди в тоске и печали ожидали своей участи.
  Среди ахматовых невольников  был ещё один казак, а остальные, судя по говору, были русины, с Червоной, не Белой, Великой Руси. Двое из них о чём-то ожесточённо спорили, а Мошкин не расслышал. Стражник с палкой, их стороживший, что- то зацокал и огрел своим оружием и одного и другого. Все сразу притихли.
  У их узилища стояла стража, двое турок с чудными ружьями, ствол расширялся у конца, юноша узнал потом, что это оружие называется мушкетон, стреляет картечью, а не пулей, и с саблями. Сабли были хороши, Иван даже позавидовал. Их охранник поговорил с воинами, те открыли помещение, и стали снимать веревки с пленников, а взамен заковывать в кандалы. Что в них хорошего, так руками можно что- то делать, но понятно, что теперь не убежишь. Затем пленных тычками загнали внутрь, и каждому дали по плошке воды и по жёсткой лепёшке.
- Ну всё, пропали мы, - говорил один из русинов, - теперь точно на катергу попадём. Оттуда не сбежишь.
- Не журись, Микула, Бог нас не оставит. Глядишь, казацкая чайка и нам свободу даст, а нехристей этих в Ад отправит.
- Дай то бог, Осип. Дай то бог. А вы кто будете, православные? - спросил Микула, - совсем ведь молодой хлопчик! - удивился русин.
- Иван я, отца Семёном зовут, - назвался Мошкин, - возчики мы, из Тулы. По глупости попался, на рыбалке. Карасей ловил, да самого поймали.
 Все дружно засмеялись, хоть всем было и не до смеха. Казак подошёл к Ивану, одобрительно хлопнул по плечу, и сам произнёс:
- Да здесь всех так отловили. Кого с обозом взяли, кто на охоте или рыбалке попался. Меня Григорием Киреевым сыном Ильиным зовут, с Дона я.
- Все здесь очутились, ну...- говорил Микула и презабавно развёл руки, зазвенев цепью, - попались как рыбы в сети.
Тут дверь отворилась, и турок поднял свой мушкетон, и навёл на пленников, затем рукой поманил к себе. Все пошли к выходу, не зная, что и думать. Но всё было куда проще- стражник отвел кандальников в отхожее место, а затем опять запер в узилище.
***
Утро началось для пленников рано, их подняли ещё до рассвета, вывели наружу. Перед ними стоял Ахмат, уже знакомый для Ивана. Он здесь распоряжался, ему почтительно кланялись стражники. Женщины с закрытыми лицами принесли пленникам хлеб,  вяленую рыбу  и воду. Была и вода, что бы ополоснуть руки перед трапезой. Ели не торопясь, татарин их не подгонял.
Рядом, из другого узилища, выводили женщин. Они были без кандалов, в уже запылившейся одежде. И им раздавали такой же простой завтрак. Судя по облику, полонянки были тоже с Червоной Руси. Говор был понятен Ивану, хотя и отличался от его, привычного языка. Русины попробовали подойти, но тут подскочили татары, и древками копий отогнали единоплеменников друг от друга. На этом стражники успокоились, и уселись рядом на корточках, быстро говоря о своём. Впрочем, некоторые пленники не успокоились на этом.
- Откуда вы сами, красавицы? - крикнул неугомонный Микула.
- С Волыни, - ответила одна из женщин с закутанным в платок красивым лицом.
- И я оттуда. Вернусь, передать то что?
Девушка только отрицательно кивала головой в ответ, и отрывала куски от лепёшки, стараясь не смотреть на Микулу. Вскоре подошёл знакомый им Ахмат, и с ним были его воины. Коней татары вели в поводу. Приближённый же начальника вёл двух коней. Он подвёл коня господину, тот любовно погладил его, угостил лакомством, потрепал по гриве. После он ловко запрыгнул на красивого коня, и двинулся к гавани, за ним вели пленных, его добычу. Кандалы натирали руки, хотя им дали мешковину, что бы подложить под жёсткое железо. Цепи не позволяли идти широко, и невольники делали лишь небольшие шажочки. Все вместе они звенели почти так, словно были тройкой коней на свадьбе. Вокруг бегали маленькие татарчата, кидались в пленных рыбьими костями, раковинами, кричали :
- Урус, урус!
Стражники улыбались, иногда ласково трепали озорников по головам, и только около самой гавани, отогнали злобную малышню от невольников.
 Ахмат поехал дальше, к пристани, конь ступал шагом рядом с бочками, ловко переступая через препятствия и мусор своими умными  ногами.
 Но вот навстречу ему вышел турок со своими стражниками, или воинами, в этом Иван здесь не понимал. Но разодет был этот вельможа богато - соболий воротник у парчового кафтана, обернутого богатым золотым поясом. На шее золотое ожерелье, пальцы унизаны перстнями. Высоченная шапка с павлиньим пером и зелёные сафьяновые мягчайшие сапоги дополняли наряд. И оружие было под стать наряду - сабля в золотых ножнах, усыпанная каменьями, пистолет и кинжал были тоже с золотыми рукоятями. Дорого- богато - вот что говорил облик этого усатого турка. Но, бороду он брил, да и лицом был пригож.
 Турок крикнул- и к кандальникам медленными шагами подошли двое- пожилой сухонький человек и его здоровенный помошник, с закатанными до локтя рукавами белой рубахи. Здоровяк сдергивал рубахи и спускал штаны пленникам, старик, видно, лекарь осматривал каждого и очень пристрастно. Не избежали пристального внимания подмышки, рот и пах. Один из пленников  пытался дёрнутся- и заработал по спине удар древком копья. Лекарь и себя блюл - после процедуры помошник долго поливал ему на руки, а тот быстро их намыливал, и тщательно омыл и вытер руки.
- Турок не глуп, - говорил казак, - хворей прилипчивых боится. Будь из нас кто болен - на галере мигом все заболеют.
- А чего он беспокоится, - усмехнулся Иван, - одни умрут, других купит. Невольников немало в Азов пригоняют татары.
- Молодо-зелено. Так и денег турку жалко, если пропадут зря. Вдруг мы больные, поумираем и всё это убыток для паши. За нас, за всех невольников, Ахмат с турка рублей сто попросит. Они поторгуются, покричат, татарин получит семьдесят. А у паши на галере двести сорок гребцов. Вот и считай. Да ещё корабельщики, парусных дел мастера, да воины, пушкари. Всего человек пятьсот точно. На галере скученно, места немного. А горячка, если начнётся, болезнь  всех за три дня свалит.
Иван только кивал головой, думая, какое оказывается непростое корабельное дело. Видно, что старик-лекарь остался доволен, показывал пальцем на кандальников, громко говорил хозяину, и тот подошёл к Ахмату. По знаку важного турецкого воеводы молодой слуга  принес сделанный из дорогого дерева небольшой столик на коротких ножках, два стульчика, серебряный кувшин и две маленькие чашечки,
- Вино будут пить? Они же мусульмане, им нельзя, - не понял Иван.
- Да они арак хлещут так, как мы пиво и мёд дома  не пьём, - усмехнулся казак, - а это кофий. Каф. Любят его турки- прямо страх какой-то, - объяснял ему Григорий Киреев, казак.
- А ты пробовал?
- Да горький, чёрный. После него сердце сильно бьётся. Наш квас лучше, Иван, - добавил казак.
Русины только слушали,  да кивали головами. Про такое и не слыхивали в своей земле, в деревнях на Волыни. Пока же татарин и турок с видимым удовольствием распивали свой кофий, слуга принёс ещё более забавную штуку. Как стеклянный кувшин и две трубки с мундштуками. Ахмат залопотал ещё радостнее, и просто присосался к одной трубке, и выдыхал ароматный дым.
- Это кальян, - всё объяснял Киреев, - вообще-то харам для них, нельзя, грех. Но дым пускают, ничего, своего Аллаха не боятся...
 Тут турок придвинул кошель с монетами к татарину. Тот азартно открыл, пересчитал, стол громко доказывать, призывая видно, в свидетели и Всевышнего. Собеседник слушал, кивал и придвинул к Ахмату горку монет. Тот не брал. Тогда турок встал, и собрался уйти, но татарин стал хватать за рукава, кланятся и взял деньги.
  К невольникам подошли люди турка, из их рядов вышел один, и начал речь по -русински:
- Вам повезло. Вы попали на большую галеру самого Апты- паши, лучшего из капитанов Османского флота. Вы станете грести, а он будет заботится о вас, как родной отец. Кормежка хорошая- бобы, хлеб, вяленая рыба. Кто будет буянить- того Ибрагим засечёт до смерти.
 И вперед вышел, как видно, Ибрагим, потряхивая кнутом. Здоровенный мужчина, лет сорока, с пудовыми кулачищами, в кожаных штанах и просторной рубахе, и козловых башмаках на босу ногу. Турок широко улыбнулся, просто ощерился своими редкими зубами, и смотрел на кандальников не отрываясь, словно голодный волк на стадо овец.
- Двигайтесь за мной, Ибрагим пойдёт сзади. Не вздумайте бежать, - продолжил он, - меня зовут Мехмет- эфенди, только так ко мне обращайтесь. Идите за мной на галеру.
Галера Апты - паши
Гавань была большая, видно, Дон был здесь судоходным. Пристань была добрая, каменная, а внизу, Иван усмотрел, была ещё и деревом зашита, что бы борта кораблей о камень не стирались. Каторга Апты - паши была привязана к пристани носовыми и кормовыми канатами, и еще цепи с носа и кормы были спущены в воду. Галера большая, двухмачтовая, на корме развивался флаг османов- красный с полумесяцем. Рядом с турецким кораблём стояли незнакомые, но то же с вёслами, а флаг на корме развивался белый, с тремя золотыми лилиями.
С турецкого судна на берег были переброшены мостки, и там толпилась стража, с ружьями и пищалями. Здесь хозяин судна спешился, и слуга увёл отличного коня. На судно его не завели, видно Апты- паша брал коня у друзей, порисоваться перед Ахматом.
- Что стоим, чего смотрим?  - закричал толмач, а Ибрагим хлопнул кнутом о землю.
Кандальники стали поспешно подниматься, но тут Микула поскользнулся на мокрых досках, чуть не упав за борт, а Иван подхватил. Тот кивнул в ответ новому другу. Невольник отряхнул колени, и заработал тычок в спину древком копья от надсмотрщика. Перед ними открылись длинные ряды скамей для гребцов судна, посередине была узкая палуба, и две надстройки- на носу и корме. На них стояла стража с луками и стрелами, и по четыре малые пушки на вертлюгах.
- Вперёд, урусы, вот ваше место! - и показал на скамьи гребцов.
Хмурый Ибрагим с молотом и клещами в руках принялся сноровисто расковывать кандальников. Цепи, звеня падали на палубу,  люди обрадовано потирая руки, оглядывались в незнакомом месте. Его помощник раздал невольникам их новую одежду, и объяснил знаками, что надо раздеться. На палубу  было сброшена последняя память о прошлой жизни, и новые гребцы надели обновы.
  Тут же,  по знаку стоявшего на корме рядом с Апты - пашой начального человека, Ибрагим стал усаживать будущих гребцов на места для их нелёгкой работы. Те,  в чьих руках было спасение корабля, чьим потом передвигалась судно, эти люди были одеты очень просто. Род коротких башмаков на ногах, широкие и короткие штаны, чулки из простого сукна, свободные рубахи из небелёной холстины и колпаки, знаки  их невольничьей доли. Ивана толкнули в плечо, и он сел на скамью с мужчиной средних лет.
- Садись, паря, - дружелюбно обратился к нему новый сосед слева. Сосед справа только хмуро кивнул. так что колпак на его бритой голове закачался.  Крайний из гребцов на их скамье, протянул руку и назвался:
- Карп Кондраев. С нами вот, на скамье Василий Жилин, Юрий Сенцов, все мы из казаков. Назовись и ты, что за человек, откуда к нам.
- Мошкин Иван, возчик. Из Тулы я.
- Ну, тоже дело, - улыбнулся жёлтыми зубами Карп,-  не с Дона или Яика, но неплохо.
Как заметил юноша, его знакомца посадили на скамью впереди них.
- Там дети боярские, да крестьяне с Волги. Сам Апты посадил вместе, как купил их в прошлом году в Азове. Он у нас паша весёлый, когда кнутом не пугает, конечно. Тогда, в прошлый год,  худо было, мор на катерге начался, двадцать гребцов в море мертвыми покидали, да и десять турок смерти не минули. Я, вот, уже пятнадцать лет веслом ворочаю, - грустно закончил казак, с семнадцати годов.
- И не выкупают никого?
- Нет. Апты-паша не продаёт. Да у него серебра два сундука, награбил около Сицилии. Он только французов не трогает, бережётся султанского фирмана, что б на суда с белым флагом и золотыми лилиями никто и посягнуть не смел.
- А я думал, что он на султанской службе.
- Точно, только падишах жалованья  таким как Апты-паша не даёт. платит звонким серебром только во время войны. А так кормись сам, как хочешь. А на катерге народу пятьсот человек, и всех накорми, да жалованье дай. Но еды много, сухарями весь трюм завален. И ещё- не моги даже огонёк запалить- мигом повесят. Пожара боятся больше, чем Суда Божьего. Иногда дорогие грузы и купцов берёт на борт. Вот и сейчас опять Исаак бен Лазар со своими мехами до Стамбула пойдёт с нами. Живёт на корме, там, в каютке рядом с каютой паши.
- Я видел здесь две иноземные галеры. Стоят прямо рядом с нашей, -добавил Мошкин.
- Ну, видно, это французы тоже за ясырём далеко так  шли. Кандальников покупают. С них в Стамбуле за нас бы втрое  серебра запросили. Вот они сюда сами пришли, пиастры свои сберегли.
  Но вот, протрубил горн, раздался грохот железной цепи, и турки на палубе загалдели. Передвигались по кораблю быстро, бегом. Только ноги мелькали.
- Сейчас в море выйдем. Цепи поднимают. Клади руки на рукоять, и греби с нами в один счёт. Дело простое, научишься быстро, - поучал его Карп
Иван серьёзно посмотрел на казака, кивнул, и примерившись, положил руки на весло. Раздался крик, затем опять протрубили сигнал, и раздался звук большого барабана. Гребцы начали ворочать здоровенные вёсла. Дело было нелёгким. но привычным, Мошкин быстро втянулся, также как и соседи сгибал и разгибал спину, помогая себе и руками. Каторга медленно двигалась, но разгонялась всё быстрее и быстрее. Моря-то гребцы особо не видели, видели лишь Ибрагима и его помошников, ходивших вперёд и назад по палубе. Они только слышали плеск пока ещё речных волн, ведь шли они  по широкому Дону. Шли так, в невеликой быстроте, наверное, часа три. Ивану было уже жарко, да кто же спрашивал, устали невольники или нет? Но Карп не соврал- скоро скамьи гребцов стал обходить турчонок- разносчик, подавая сухари и воду. Невольники стали отдыхать в очередь, втащив весла внутрь. Теперь только половина вёсел галеры вспенивала воду. Так и ела сначала половина гребцов, затем другая должна была утолить голод.
  Сухарь был неплохо пропечённый, хороший, пшеничный. По примеру товарищей, Иван размочил его в чашке, а затем с наслаждением проглотил, и запил остатком воды.
- Приготовься опять грести. Обеденного сна здесь нет, - улыбнулся Карп.
Иван кивнул, и положил руки на рукоять. По звуку барабана они опустили весло в воду, и тоже принялись за  работу. Дальше турецкая галера опять шла на вёслах. Но вдруг, барабан смолк, прозвучал горн, и по палубе забегали турки, натягивая канаты, быстро подняли треугольные паруса.
 Судно стало теперь двигаться на парусах, усталые гребцы могли отдохнуть. Стали раздавать паек. Вяленая рыба и сухари были обычной пищей и гребцов -невольников, и турок -господ. Только с кормы доносился странный аромат.
- А чего там?
- Так это Иван, наш Апты изволит ужинать с Исааком. Повар на жаровне готовит рыбу, затем паша будет пить кофе и курить кальян. Ну, ты, пообвыкай, прислушивайся к туркам, язык учи. Пригодится.
Иван закивал головой, расправляясь с рыбой. Корм конечно, не скудный. Да и работа тяжёлая. Но гребцов истощенными назвать было нельзя, дюжие мужики.
- На нос по десять человек! - закричал надсмотрщик по-русски.
Гребцы, переговариваясь, поднимались и шли с стражниками. Наконец, подошла и очередь их скамьи. Они прошли на нос, поднявшись по лестнице, и опустились на переднюю палубу. Иван осмотрелся - в трёх  открытых люках торчали стволы трёх больших пушек. Самая большая была посередине. Турки стояли рядом, их руки лежали на рукоятях сабель и боевых топориков.
- Здесь Иван и нужду справляют. И турки тоже.
Мошкин кивнул, и опять засмотрелся на искусную резьбу носа корабля, поразился, сколько трудов вложено в это судно. После процедуры невольников повели обратно, и их сменили другие.
 Уже потемнело, но до Керчи они не дошли. Турки зажгли несколько хитрых фонарей на галере, из них три на корме, где кормщик с помошником стояли у руля. Гребцам раздали одеяла, и люди закутавшись, спали прямо на скамьях, где и ворочали вёслами.
Иван не мог заснуть, всё смотрел на полную Луну, а перед глазами стояло лицо Елены. Как она там, в далёкой Туле? Тоже, может видит ночное светило в окошке. Помнит его или забыла? Мать с отцом. Хотя бы весть им подать, если вернуться не сможет.
От Керчи до Константинополя
Подошли они на каторге к городу совсем рано утром, только под парусами. Гребцов накормили быстро, и весла галеры согласно ударили по водной глади. Гавань Керчи  была полна кораблей, притом разными. Поэтому двигались медленно, стараясь подойти осторожно  к пристани. За саженей десять галера остановилась, и это большое судно к пристани теперь тянули за канаты две лодки. На палубе суетилась команда, все наблюдали и смотрели за гребцами  на лодках. Но вот, наконец-то галера встала у пристани, её притянули канатами к пристани,  Судя по стуку корпуса. на палубу упали сходни. Иван сидел, и посматривал на палубу, где уже суетились незнакомые люди. Но понять не мог ничего.
- Что хоть говорят? - спросил он у казака.
- Чего? Спрашивают у Апты, нет ли на судне больных и недужных. Паша божится, что все здоровы. Обычное дело. Взятку с него вымогают. Но Апты не сдаётся, фирман показал, что мол, на султановой службе.
- И чего?
- Чего? Через час договорятся,  Апты поведёт пашу пить кофий и кальян курить, но больше пиастра не даст.
И точно. Время шло, но два османа пошли на корму, в каюту капитана корабля. Вскоре туда побежали слуги Апты- паши, поднялся дымок над палубой, видно зажгли жаровню. На галере же по приказу уже известного Ивану Мехмета- эфенди, несколько гребцов из трюма принесли шесть больших медных то ли бочек на ножках, то ли сосудов больших, наложили в них щепок  и разожгли огонь. Затем приставили к ним и трубки, из которых стал валить дым.
- Остаёмся. Мехмет приказал горячее подавать, что бы все согрелись. Чай будем пить. На берег не сойдём.
Но до этого по крику Мехмета- эфенди гребцов стали выгонять на палубу, а затем к сходням. Иван увидел небольшой город на холме, окруженный невысокими стенами. Вокруг стояли в беспорядке каменные дома. Но вот, они подошли к каменному лабазу, у которого стоял сам Апты- паша, проверявший кладь и Ибрагим со странниками.  Сильно пахло вяленой рыбой.
- Карп, - совсем тихо прошептал Мошкин, - бежим...Не сразу нас схватятся. В складу спрячемся, до ночи отсидимся, и уйдём.
- Здесь не выйдет. Море кругом, да татары и турки местные. Поймают быстро, - говорил он, всё время оглядываясь по сторонам.
 Но вот, Ибрагим показал на мешки, а Мехмет -эфенди добавил для убедительности:
- Тащите мешки на галеру. Вам покажут, в какой трюм укладывать груз. Рыба вяленая ваша, несите её нежно и заботливо, а то выпорю.
 Работа шла быстро, куча в сарае быстро таяла. Рыбу носили в отдельный трюм, и укладывали далеко от сухарей, чтобы те не провоняли. Иван, примериваясь к мешку, увидел старый ржавый нож. Быстро присел, чтобы не заметил Ибрагим, и спрятал находку под одеждой. Затем, как ни в чём не бывало, положил мешок себе на спину, и быстро пошёл по каменистой земле к кораблю. В нетерпении поднялся по сходням, миновала и палуба. На удачу в трюме никого не было, он положил мешок, и быстро осмотревшись, спрятал нож под  настил.
- Чего копаешься? - услышал он крик стражника, - быстрей, а то плетей заработаешь!
 Где - то через час работа была закончена, гребцы ополоснули руки, и только после этого они вернулись на судно, и сели на свои скамьи. Теперь уже точно, невольникам поднесли горячий чай и сухари. После ужина, наконец, часть турок сошла с галеры, собираясь заночевать на берегу.  Но стража с луками и стрелами, двадцать человек, стояла на обеих палубах судна. Фальконеты тоже навели на гребцов.
- Берегутся нехристи, - прошептал Карп.
- Точно, - вздохнул и Жилин, - не сбежишь с каторги-то.
- Неужто так никто и не спасся? - спросил Иван
- Уйдешь отсюда, только если в бою убьют. Калечных, правда, Апты тоже в море топит. Вот обойдём Пелопоннес, тогда держись... Начнётся.
- Да...
- Паша у тех берегов венецианские торговые суда караулит. Там  целая волчья стая собирается, у Кандии. Когда, правда, и улепётывать приходится, если большой караван у испанцев или итальянцев собирается, - рассказывал Кондраев, - ладно, спать ложимся. Придём в Истанбул, там и горячего поедим. Ей, бояре! Как вы там! - не удержался казак, подначив детей боярских, сидевших на скамье перед ними.
- Ничего, бог милостив, -ответил кряжистый мужчина тоже в наряде гребца, -  Меня Яковым Постниковым прозывают, а это Илья Васильев, тоже боярский сын, и крестьянин наш, - и он засмеялся беззлобно, - Анкудин Корнеев и знакомец твой, казак Григорий Киреев.
- Иван Мошкин я, с Тулы, возчик, - опять также назвался стрелец.
- Пора и честь знать. Помолимся, и спать, - приговорил Ефим Жилин.
 Сон был облегчением. И думать не надо, где находишься. К качке Иван пообвык, его не тошнило, как некоторых из русинов. Но море ему нравилось.
   На галере через открытое море Апты - паша идти не хотел, чего зря рисковать, и их каторга неторопливо шла вдоль Крыма, затем спускалась на юг, всё приближаясь, проходя  мимо земель Болгарии к долгожданной столице империи османов. Иногда их встречали военные корабли османов, проверяя, кто идёт в Великий город. Тогда по кораблю ходили воины турецкого флота самого падишаха, проверявших все закоулки трюма в поисках недозволенного. Так что за две недели дошли всё же.
 Что были уже недалеко, невольники так это услышали по крикам турок с передней лавы ( полубак) и задней (бак). « Истанбул! Истанбул!»
- Радуются, черти, - злился Карп, - я бы тоже глянул на Святую Софию, да разве отсюда чего увидишь? - и он показал на высокий борт судна.
 Иван всегда хотел увидеть город легенд и сказок. Но они сидели на своих местах и ворочали тяжеленными вёслами, приближаясь к гавани, о которой столько слышали! Море было спокойным, их не накрывало волной, и грести было легко. Полоса прибоя у города скорее ласково встречала галеру, как старого и любимого знакомого, товарища.
  Судно стало на якорь. Воины, с своими сундучками, встали около сходней. Стража зорко смотрела за гребцами, не давая подняться со своих мест. Наконец, стали  выгонять на берег и гребцов.
- Остаемся в городе на месяц, - вещал Мехмет- эфенди, - галеру будут чинить, а вы отдохнёте здесь, в прекрасном Истанбуле. Будете помогать с ремонтом судна. Надеюсь, у вас будет время, что бы вы тоже уверовали в Единого Аллаха.
Невольники стояли, и молча слушали излияния ехидного турка, никто и не пошевелился. Эфенди криво усмехнулся, поправил саблю на боку, отошёл, и приступил к делу уже Ибрагим со стражей, подгоняя гребцов к трём домам.
  Внутри пожалуй, было похуже, чем на галере. Вдоль стен стояли двухярусные спальные места, нары, сколоченные из тяжёлых досок. Кошмы и одеяла невольники должны будут принести с галеры.
- Сырую воду не пить, - приказывал резким голосом Мехмет, - кто заболеет, того Ибрагим станет бить кнутом. Долго бить. Очень больно. Можете разводить огонь в очагах и ловить рыбу. Пошлите пару человек на судно за крупой.
Стражи принесли в дома с галеры медные баки, которые невольники уже успели прозвать самоварами. Щепки были в наличии, и вскоре кипяток был готов. С галеры взяли сети, была выдана даже ячменная крупа. Дело пошло совсем весело, ужин намечался весьма содержательный. Карп распоряжался во всю:
- Микула, пусть за котлами твои посмотрят!
- Казак, тебя что уже старшим назначили? - возмутился русин.
К нему подошли и другие его земляки, став позади него полукругом, и посматривали на казака весьма угрожающе. Не понимали, отчего они должны подчинятся этому станичнику.
- Что предлагаешь? Пусть самый старый да опытный гребец на галере распоряжается. Что люди скажут? - ответил казак.
Вокруг, остальные гребцы, не снимая, уже ставшими привычных колпаков, попрыгали с коек и одобрительно зашумели.
- Ну, Карп ты и хитрый, - засмеялся Микула, - ты же уж восемь годов на турецкой галере весло ворочаешь!
- Точно, - засмеялся казак, - и раз всё общество решило, - и он посмотрел на товарищей по несчастью, - значит, я- старшина, а ты меня слушать должен, - строго закончил он, - так что вы идёте кашу варить. Якову Постникову,   Илье Васильеву, Анкудину Корнееву и  казаку Григорию Кирееву за крупой идти на галеру. Ну а мне да с нашей скамьи людям- рыбу ловить. И если не наловим,  то вы уж меня все накажите, снимите со старшинства.
- Иди. иди казак, - рассмеялся русин, - а мы пойдём кулеш варить.
Сетки, взятые с галеры, были не слишком большими, и старшина озабоченно перебирал веревочные петли.
- Да...- протянул он, - не то что бы очень...
Вчетвером, сняв обувь, зашли в море, и поставили сеть, закрепив её на забитые в дно колья.
- Думаешь, поймаем чего? - не очень поверил в предприятие Иван.
- Должно получится, - тихо сказал Ефим.
- И удочек нет, - задумался и Василий.
Мошкин сел у берега, болтал босыми ногами в море. Через пролив и раскинулся невероятный Константинополь, блестели купола громадных церквей. Рядом с юношей рядом присел  Кондраев.
- Красиво здесь. Но плохо что мы  в неволе, - тихо проговорил Иван, - а это церковь Святой Софии?
- Нет, - покачал головой Карп, - чуть дальше, - и показал на громадный храм чуть в стороне со стоявшими рядом минаретами, - я тут уже в десятый раз, а в Святой Софии не разу не бывал. А это Золотой рог, бухта города. Мы с тобой в Галате. Казаки здесь , права, гуляли несколько лет назад. Пускали туркам кровь.
  Иван прикрыл ладонью глаза от солнца, и внимательно глядел на город за гаванью. Величавые стены окружали город на побережье, и медными крышами блестел султанский дворец. Так незаметно и прошло время, уже стало темнеть, солнце приблизилось к горизонту, готовясь погрузится в ласковое море.
- Ну, пошли за рыбой, - заявил Карп, и перекрестился.
Казаки и Иван пошли за свои предводителем, и стали вытягивать сети. Крепкие руки гребцов уцепились в пеньковые петли и потащили на берег намокшие сети. Снасть сильно потяжелела, рыбаки переглядывались, с надеждой на чудо. Шаг за шагом, шаг за шагом...
  Три десятка больших рыбин забились на каменистом берегу, казаки радостно улыбались, увидев такую богатую добычу.
- Еды хватит на всех, - заметил Ефим, - схожу за корзинами.
Уложив рыбу в плетёнки, друзья поставили сеть в море снова, на ночь. И вчетвером принесли улов к жилищу невольников.
- И вправду говорят о казаках, что они колдуны, - рассмеялся Микула.
- Иван Горыныч нам помогает,  - ответил Карп совсем непонятное, но другие казаки согласно закивали.
И вскоре куски рыбы, очищенные от внутренностей и чешуи, заняли свое место в котлах. Люди повеселели, вдоволь наевшись горячего. Каша со свежей рыбой всяко лучше, чем сухари и сухая вяленая рыба.
- Сейчас бы борща, со сметаной да пампушками, - размечтался Микула, выуживая рыбью кость из своей плошки, - и сала.
Иван не очень понял, в чём дело, лишь разобрал слово  сало и сметана. Ну говяжьим жиром и сапоги мажут, а борщ видно, похлёбка такая.
- Щи отличная штука. Матушка варила дома с грибами до квашеной капустой. То же сметаной хорошо, - рассказал Мошкин, - а что такое пампушки?
- О, парень это вещь. Маленькая такая булочка из пшеничной муки печется с чесноком и подаётся с борщом. Борщ из свинины варят и буряка, свёклы по - вашему.
- Да у нас свиней в хозяйстве никто не держит. Коровы, козы, овцы, утки, курицы да гуси, - перечислял Мошкин, - на кабанов в лесу охотятся, кабанов у нас много. И квасу бы неплохо сейчас напиться.
- Размечтались. Сала им, щей да побольше и пампушек, - передразнил обоих старшина Карп, - вина вам сладкого и пряников... У турских людей нет свинины, а вино, небось, только у паши,  Микула.
- Да кто спорит! Рыба и каша тоже хорошо, - согласился русин, - всё не сухари. Дома хорошо, - размечтался он, -  в хате летом прохладно, стены толстые, из глины. А зимой тепло Из хаты на улицу смотришь, а там снежок, мягкий такой…
- А чего дом из глины? Брёвен что ли нет? - не понял Иван, - наш дом бревенчатый, в два этажа. Внизу подклеть, кухня, добро разное. А горницы на втором этаже.
- Да ты что, Иван! - засмеялся казак, - у них всё панское. Шляхтичам принадлежит по их закону.  Разве пан даст ему своего леса,что бы  строится? Как у тебя, во владениях, не так, Яков Захарович?
- Земли немного у меня , двести  четей, на них мужиков десять душ. Да лес не мой, а мирской, - отвечал боярский сын Постников, - больше почитай, походы дают. Царь - батюшка в день, когда на службе, жалует по  алтыну в день. А так, оброка еле на прожитьё хватает. Больше надежды на то, что с поля, с добычи возьмёшь. Даже стрельцах полегче, им денег в год три рубля дают, да ржи десять  четвертей, ещё овса да ячменя.
- Точно, было бы у родных серебро, нас бы выкупили. А то разве дождёшься, пока государь выкупные за полонянников в Крым пошлёт? - грустно добавил Илья Васильев, сын боярский, - а выкуп за нас немалый требовали- пятьдесят рублей.
- Так что же, Русский царь и полон у хана выкупает? - не поверил русин, - чудно, ей богу.
- Так и есть. А вас, ваш польский король простых людей совсем не жалует?
 Микула не ответил, только насупился и отвернулся, и стал быстрее работать ложкой. Разговорились, с товарищами по несчастью, Иван и узнал, что тут казаков донских тридцать два человека,  двадцать один запорожский, одиннадцать детей боярских, два шляхтича из под Смоленска, крестьян с Великой Руси двадцать два человека, сто пятьдесят с Червонной Руси. И, вздохнув, только один стрелец неумеха- нескладёха, как горько подумал Иван. Всего двести сорок невольников, с шести десятков скамей, по тридцать с каждого борта.
Но вечер заканчивался неплохо, у гребцов отлегло от сердца, люди принялись петь свои песни, кто какие знал. И самим по;азалось, что не в плену они, а просто в долгой отлучке от дома. Улеглись спать, Иван всё не мог заснуть. Рядом во всю храпели друзья по несчастью, а юноша никак не засыпал, ворочался.
- Спи давай, бесова душа, - прошептал Карп, лежавший рядом.
- Побежали, - зашептал юноша, - схватятся нас не скоро. Уйдём, а?
- Поймаю, да засекут. Далеко здесь от земель христианских. Каждый турчонок стражникам о нас сообщит. Пропадём. Да спи ты!
Мошкин накрылся с головой суконным одеялом, пытаясь согреться и заснуть. Всё никак, виделся родной дом, родители, братья да любимая Елена Фёдоровна.
  Целый месяц на галере меняли канаты, чинили руль, и ждали запасы пороха и ядер для пушек и фальконетов. Тяжкий каждодневный труд не изнурял невольников, ведь их ждала обильная пища. Но наконец, судно было готово к отплытию.

Схватка у Кандии
Барабан на палубе стучал, задавая гребцам скорость работы с вёслами. Плеск воды раздавался при каждом согласном ударе деревянных лопастей о морскую гладь. Погода стояла жаркая, солнце светило так, словно хотело сжечь всё вокруг, и Мехмет- эфенди приказал натянуть полотно над гребцами, защищая живой двигатель от перегрева. Тонкую ткань прикрепили к верёвочной сетке, и так натянутой над палубой.
- Не одни плывём по морю, - тихо сказал Карп, - с нашего борта видно ещё одну турецкую галеру. Она идёт чуть впереди нас.
- И что?
- В набег, так ведь грабить идём, - нахмурился казак, не забывая упираться в рукоять весла и выпрямлять спину, -  Наверное, на Юг...
 Они шли от острова к острову, пополняя запасы воды и сухарей. Но Апты - паша торопился, и днёвок на берегу не было. Наконец, поднялся северный ветер, и несколько дней шли на парусах. Гребцы отдыхали. Но многих привлекли на работы в трюме, переложить груз, словно паша готовил больше места на корабле, видно надеясь на поживу.
  Через неделю, ближе к рассвету, на галере запела труба. и раздался пронзительный крик Мехмета- эфенди:
- Вёсла на воду!
Спросонок невольники не поняли, но удар бичом Ибрагима о доски сразу разбудил гребцов. И тут Иван расслышал нечто знакомое- пушечный выстрел.
- Пушка, - объяснял Карп, - далеко, с версту от нас выстрел.
Барабан забил часто- часто, требуя нарастить скорость. Они поняли, что Апты- паша бросился в атаку. На  лицах гребцов  выступил пот, они задышали тяжелее, галера разогналась, и просто летела по водной глади. Вдруг, по барабану, прекратила грести правая сторона, а их, левая, продолжала. Каторга повернулась левым бортом. И вдруг! Их оглушил согласный залп пушек.
- Носовые ударили, - крикнул Василий.
Они ощутили запах пороха. И тут барабан ударил- полный назад!!! Невольники стали вращать вёслами в обратную сторону. По палубе бегали воины судовой команды, сухими щелчками выпалили фальконеты на передней лаве их корабля.
- Остановится! - закричал Мехмет, - Вперёд!
Они опять ринулись вперёд, работая изо всех сил. Смолкли барабаны справа, и их галера резко повернулась влево, затем их борт перестал грести, и судно сманеврировало вправо. Паша берегся выстрелов пушек противника, и точно, ядра вздымали целые фонтаны воды в саженях пяти от них.
 Услышали опять  грохот чужих пушек и пронзительный вопль на носовой надстройке, и прямо на ткань и сетку, натянутую над палубой упали два окровавленных тела. Кровь лилась на  скамью гребцов на две впереди от скамьи Ивана. Красная густая влага облила с ног до головы гребцов первых двух скамей, люди обтирали лица подолами рубах.  Ибрагим, отбросив кнут, побежал наверх и крюком быстро вытащил обоих убитых, положив изломанные тела на площадку между носовой и кормовой надстройками. Уже слышались щелчки тетив турецких луков, и опять выстрелили фальконеты. 
 Наконец, раздался оглушительный крик турецких воинов на палубе, и снова забегали люди.
- Стой! - скомандовал Мехмет.
Послышался глухой удар дерева о дерево, и турки закричали опять, и послышался звон сабель. Но рукопашная схватка не продолжалась долго, затем Иван услышал знакомое:
- Пищали дали залп, - не удержался Мошкин.
Карп удивлённо кивнул. Бой продолжался. Но вот и всё стихло. Опять на палубу пришёл Мехмет-эфенди, лишь мельком глянул на убитых
- Поднимайтесь, поможете груз перенести, - приказал помошник.
Невольники поднялись на палубу. У борта их галеры стояла другая, видно, венецианская. На кормовой надстройке стоял Апты- паша, видно с другим турком, капитаном другого корабля. Оба пускали дым из своих трубок.
- Траву некоциану пьют. Табак, - объяснил Карп, - а второй галеры нет турецкой, видно утопла.
- Не болтать! А то тоже вас за борт покидаю! - заорал Мехмет.
На взятом судне турецкие воины бросали в воду убитых и раненых итальянцев раздетых кто до исподнего, а кто и до гола. Одежда с тел была свалена здесь же, большой кучей. Отдельно лежали сапоги и башмаки, отдельно - оружие. Оружия было много- пистоли, пищали, шпаги и сабли. Оставленные в живых были связаны, и сидели кучкой около носовой мачты галеры. На скамьях так и сидели безучастно гребцы венецианского судна. Несколько убитых из них лежали на скамье. Иван оглядел людей, понял, что это тоже пленные русины. Поговорить, ясное дело он не мог, и успел вцепиться в рукав Микулы, который хотел поговорить с земляками. Он понял, и лишь поджал губы и отвернулся, не в силах смотреть.
- Идите за мной, - командовал Мехмет.
Рубаха турка была разорвана на левой руке, повязка набухала от крови.
- Ничего не даётся даром, - буркнул он, - пошли в трюм. Абдалла, Хасан, Ибрагим! Тоже с нами, и держите наготове сабли! Может кто  напрасно прячется в трюме. Надеются на удачу, глупцы. Мы их удача.
Эфенди зажег фонарь, и ещё два вручил гребцам, строго зыркнув на них своими чёрными глазами. Иван откинул люк в трюм, но первыми по лесенке спустились стражники, за ними шли и гребцы освещая себе путь. Жёлтый масляный свет словно растекался по доскам обшивки, с трудом прогоняя мрак.  Все шли осторожно, но Карп не досмотрел, и споткнулся о большую бухту верёвки. На поддонах лежали мешки сухарей, стояли бочки, видно, с вином. Стояли и большие корчаги с оливковым маслом. Мехмет просто шнырял вокруг, как охотничая собака, словно пытался унюхать дорогую добычу. И раздался его торжествующй крик.
- Выносите тюки!
Гребцы вцепились в веревки, обматывающие как вилно, дорогую ткань, потащили к люку. Иван же смотрел на люк в палубе над их головами.
- Попробуй,- сразу всё понял и согласился турок.
Юноша привычно снял задвижки, взбежал по леснице, и на палубе распахнул люк грузового люка, потом отцепил крюк подъёмника, перекинул веревку через блок, и опустил крюк вниз, где его тут е поймали товарищи.
- Цепляйте!
Дело пошло быстрее, и дорогой груз был поднят за несколько минут. Тем временем турки уже щётками замыли кровь на корабле, и всё выглядело вполне мирно, не считая того, что ядрами была разбита передняя настройка итальянской галеры. Тем временем Хасан Абдалла, и  Ибрагим взломали дверь в трюме и полезли внутрь. Через секунду раздались крики и послышался лязг стальных клинков.
 Невольники по веревке подъёмника просто мигом взлетели на палубу, а вниз попрыгали турки с саблями и топорами в руках. Дело закончилось быстро, и воины Апты-паши вытащили на свет божий ещё троих итальянцев. Их гнали в тычки на турецкое судно, под строгие очи Апты- паши. На палубу подняли и раненого Хасана, которому досталось несколько ударов шпагой.
  Оба судна так и стояли в море со спущенными парусами. Мошкин видел, как Апты дружески прощается с турком, тот отдаёт ему два тяжёлых замшевых мешочка. На итальянское судно стали переходить турки, видно воины другого паши.
  Наконец над галерами поднялись паруса, и корабли побежали на Север.
- Куда теперь? - спросил Иван Карпа.
- В Пирей или Наварин. Там увидим. Если в Пирей, ты удивишься. Необыкновенное место.
 Люди отдыхали, и прямо сидя спали на скамьях, после этого тяжкого дня. Вёсла были втянуты внутрь корпуса судна, и не мешали ходкому кораблю. Сильный ветер подгонял галеры, идущие к Балканам. Невольники привыкли к качке, к ударам морских волн в корпус, больше никто не вздрагивал от малейшего толчка.  Но, как видно рулевой крепко знал своё ремесло, умело управляясь с турецкой каторгой, и вел судно мягко и умело.
Пирейское дело. Прибежище пенителя морей
- Встаньте со скамьи! - приказал Мехмет, - втяните весло!
Карп поднялся, а Василий, Ефим и Иван втащили за рукоять мокрое от воды орудие своего вынужденного ремесла. Четверо пошли вслед за Ибрагимом в трюм, помогая подавать на палубу ценный груз, зацепляя за крюк подъёмника обвязку тюка с грузом. Теперь Иван с товарищами стояли у борта галеры, жадно вдыхали свежий морской воздух. Показалась и бухта, вся усыпанная кораблями с развивающимися флагами.
- Это и есть Пирей, - тихо объяснил Карп, - посмотри самя- на холме это знаменитый Афинский Акрополь, а раньше там был храм девы Марии, теперь в ней мечеть( Парфенон стал церковью, а затем и турецкой мечетью. Был случайно взорван шведскими наёмниками на венецианской службе при штурме Афин)
Иван любовался древним городом, его чистенькими домиками с черепичными крышами, кораблями и лодками, стоявшими у пристани. Мимо них прошло небольшое парусное судно, как струг, только с косыми парусами. Струги Иван на Оке видывал. Но здесь- широкое, спокойное море просто потрясало. Бескрайний простор успокаивал и дарил уверенность, надежду на лучшее. Незаметно подошёл Мехмет- эфенди, привычно поправил длинные усы и ошарашил:
- Что, русский, понравилось наше море? Вижу, оно к себе зовёт. Не всякого храбреца море любит, не всякого. Ты молодец, и качка тебе нипочём. Морским человеком сделаешься, запомни моё слово.
И отошёл, взбежав на корму судна, и встал рядом с Апты- пашой.
- Однако, - изрек Карп глубокомысленно, и замолчал.
Он смотрел вдаль, на холмы Афин, гору рядом с городом, затем глянул и на юного товарища.
- Турецкой речи я тебя выучу, через три месяца щебетать по - турски как Ибрагим будешь.
- Ну, они прирождённые османы, - подумав, ответил Мошкин, - как я смогу как они говорить?
- Да откуда, - и Карп засмеялся , - Апты-паша Мариоли- далматинец, настоящее имя Анте Марич или как его ещё зовут итальянцы, Анте Мареони. Мехмет-эфенди смог пробиться, после того, как он, грек, принял магометанство. Георгиосом его звали. Хасан- рулевой? Тоже далмат. Только, пожалуй, один Ибрагим из османов по рождению.
- Так Апты нас понять может, и говорить по- нашему?
- Несподручно ему. Он же паша теперь, - разъяснял старшина Кондраев, - чего ему тебя, невольника слушать?
- А как же раньше Хасана звали?
- Шеко Григорович. Он сам из Дубровника, как и Анте.
Иван призадумался. Нет, обасурманиться он не хотел, да и оставаться здесь было несподручно. Но галера приближалась к порту, и навстречу им шла небольшая лодка.
- Начальный человек. Проверить, нет ли здесь на судне, больных болезнями разными, горячкой там, или не приведи Господь, - и он перекрестился, - чумой или холерой.
- Ужас какой, - и Мошкин тоже перекрестился.
Но вот, с галеры сбросили в лодку веревочную лестницу, два гребца остались при вёслах, а на корму, к паше, поднялись проверяющие из порта. Беседовали долго. Чиновники прошли мимо воинов, один даже задрал рубаху, давно ставшую небелой, ещё пятеро решили, что это смешно, и тоже оголили животы. Команда смеялась, пока сам паша угрожающе не топнул ногой. Вниз всё же важные люди спуститься не соизволили, видно не по чину было.
 Апты -паша преподнёс гостям бакшиш, и те покинули гостеприимное место, и лодочка заскользила обратно, в сверкающие мрамором Афины. А к галере приблизились две большие лодки, по десять гребцов в каждой, кинули канаты на нос судна, и потащили катергу в порт.
 Но вот, судно встало на якоря, канаты крепко держали его у пристани, сходни были опущены на берег. Иван был удивлён, опять увидев еврея Исаака.
- И этот здесь.
- Наш пострел везде поспел. Видать, мзду чует немалую, - улыбнулся казак, - ладно, пойдём к стреле, а то Мехмет- грек будет горло драть.
 Первым по сходням спустился Апты- паша, и попал в объятия торговца. Можно было поверить, что купец увидел любимого родственника, а может быть сына или брата. Но всё было проще- французский бархат  и лионский шёлк так вдохновили неугомонного Исаака на опасный путь по морю. Они стали говорить. Иван уже понимал по -турецки, но объясняться не мог, был на манер учёной собачки.
- О великолепный Анте! Я так рад тебя видеть в этом благословенном городе!
- Это адская дыра, и сложно поверить, что это город великого Перикла. Я так понимаю, что чудо нас заставило встретиться?
- Скорее, воля Господня. Я прослышал, что у тебя груз французского бархата и шёлка?
- Скорее один еврей продал этот груз венецианцам, а потом сообщил об этом одному турецкому паше. Правда, забывчивый купец забыл сказать, что кораблей святого Марка будет два.
- Такая мелочь для столь неустрашимого моряка, как ты, - добавил Исаак бен Лазар, озабоченно положив руки на живот.
 Купец смотрел, и очень внимательно, не тянется ли рука Анте к сабле или кинжалу, что бы утолить свой гнев. Но нет, паша пока не злился.
- Ладно, я прощу твою забывчивость, если ты возьмёшь на себя хлопоты по выкупу двух венецианских патрициев из моего страшного плена. По цене, скажем, в тысячу дукатов
- Охотно.
- За каждого.
- Немного сложнее, - чуть огорчился еврей,-  дело потребует месяца... Может быть больше, добрейший Анте...
- Исаак ты же выжмешь с их родни две тысячи за каждого благородного патриция!
- Сложно сказать... - и купец стал мучительно морщится, словно от огорчения.
- И десятка их добрых слуг, без сомнения.
- Бог свидетель, я стар и очень болен, добрейший Анте! Они. верно, здоровые ребята, и прекрасно смогут работать на вёслах твоей галеры.
- Исаак, - паша начал злиться, - я буду резать им горло на твоих глазах, то Ибрагим будет тебя держать за руки, а Мехмет за голову, что бы ты всё увидел и  ничего не упустил. Вероятно, это зрелище тебя порадует.
- Пятерых. добрый мой друг. пятерых. По двадцать дукатов.
- Восьмерых. И по двадцать пять. Венецианских, мой друг, смотри, опять не перепутай.
- Отлично, - обрадовался Исаак, - надо скорее осмотреть груз. О мой рытый бархат! - и он воздел руки к небу, словно только что получил божье благословение.
 Тем временем, груз стоял на берегу. Но гребцы были осмотрительны, не забывали  подложить настил под столь дорогой товар. Четверо дюжих невольников Апты-паши стояли рядом, т охраняли добро. Сам паша проверил, всё ли на месте, и с усмешкой смотрел на торговца. Но впечатлительный сын Востока изучал стати гребцов.
- О, - только и смог сказать Исаак посмотрев на Мошкина, - тридцать дукатов?
- Не стоит, Исаак. Прежде чем ты его успеешь хорошо продать, этот сорванец, без сомнения, успеет обрюхатить твою любимую Рахиль и Сару пожалуй, тоже… Посмотри на его хитрые глаза?
- Нда, - прошептал купец, - возчики! Заберите товар!
 Купец поджав губы, смотрел, как его слуги нежнейше укладывали тюки, бочки ящики. Работали аккуратнейшим образом, не забывая перевязывать груз бечевой. И большие возы, которые тащили мулы, приняли на себя драгоценный груз, а Апты - паша сделался обладателем двух мешочков с золотом, которые очень ладно позванивали в его сильных руках.
Они шли на галеру, впереди гордо шёл паша, самой важной своей походкой, рядом с ним шли Мехмет и Ибрагим, замыкали шествие невольники.
- Мехмет!
- Да, господин!
- Возьми шестерых с палубной команды, и отведи пленных венецианцев в мой дом. Кроме двоих из них, слуг патрициев. Сам решишь, кого оставить.  Всех запрёшь в подвале, и следи неусыпно, пока я не приду. Распорядись, что бы мои рабы не разговаривали с венецианцами. Можешь их не кормить. Но бумагу и чернила приготовь, не забудь.
- Отлично, хозяин. Станут, как шёлковые, - улыбнулся эфенди, - всё подпишут. Письма будут готовы.
Умелый пират посмотрел в спину своего хитрого сообщника.
- Ибрагим, отведи гребцов на галеру, - распоряжался Апты- паша.
Иван и казаки помалкивали , и спокойно шли за надсмотрщиком. Мошкин решил, что в Пирее они надолго. 
Анте Марич из Дубровника, турецкий паша и пират
Апты- паша шёл к своему дому в Пирее по узкой улочке между одинаковых каменных заборов с калитками и воротами. За ним шёл немой невольник африканец, купленный за целых тридцать дукатов. Именно так дорого стоило молчание приближенного человека. Ренегат не хотел рисковать своей головой, если слуга захочет рассказать о его подвигах раису или кадию. 
Было жарко, и он страдал, вынужденный носить кафтан из тяжёлого шёлка и чалму. Было бы легче идти, если он мог бы скинуть кафтан и ходить как дома, в Далмации в лёгких штанах и рубахе. Но нет, нельзя. Он немного постоял, опираясь на свой резной посох. Да, прямо воздух от жары звенит, опять вздохнул бывалый моряк. За ним шёл слуга, Сильвестр ди Ливорно. Только вчера попал к нему в плен, и паша решил что он заменит ему и Искандара с Рустемом, убитыми картечью во время боя. Стреляли хорошо, в него целили, попали в слуг, что стояли рядом.
- Не мой день, не моя видать смерть сегодня, картечная пуля мимо пролетела, - сказал сам себе паша.
Посмотрел на свои руки - нет , не тряслись. Значит, всё хорошо. Он пошёл дальше, и очутился у богатого дома. На его стук в калитку залаяла собака, не злобно, но радостно.
- Открывай. Русе, чего со щеколдой возишься, - строго сказал он по: далматски, - и Турок меня узнал.
- Хозяин, - и калитка открылась, распахнутая пожилым мужчиной, - давно вас не было!
- На море служу, там всё в руках бога, - улыбнулся паша - проводишь?
- С радостью. Доложу, что бы обед готовили.
Анте вошёл внутрь . К нему подлетел громадный пёс и принялся ласкаться, подметая своим хвостом камни мощёного двора. коснулся чёрным носом ладони хозяина. Тот не остался равнодушен к радости любимца, погладил по голове и ласково потрепал по шее. Сторож дома стоял теперь рядом, у ноги Анте, улыбаясь во всю пасть своими страшенными клыками.
- Ну что, Турок? Кормят хорошо? - и опять Анте погладил свою собаку, и только потом пошёл за Русе, к дому.
Было здесь, красиво, как всегда, даже дышалось легче. Четыре персиковых дерева, пять груш, три виноградные лозы вились рядом с беседкой. Его сад был прекрасен, как райский сад. Он не удержался, и присел на каменную скамью, тёплую от летнего солнца. Слуга стоял рядом, и улыбался.
- Пойдём...
 Анте посмотрел и на другое здание своего владения, куда менее красивое.  У ограды, спрятанный за деревьями, стоял неприметный флигель, дом в один этаж, но с еще двумя этажами в подземелье. Здание служило тюрьмой для пленников. Трое воинов с его галеры сторожили отдельный вход, закрытый железной дверью, где Апты- паша держал своих невольников. Пират подошёл к своим воинам.
- Все десять человек здесь, на месте, господин! - доложил ему старший из стражи, - Исаака ещё нет здесь, он отдыхает в гостевом доме. Но мы помним твоё повеление- как он явится - мы разместим его здесь. И сразу пошлём за вами.
- Нет, пусть побоится немного. Подумает. Подождёт...Спросит, где я, скажите ему, что через два часа буду.
- Так и будет, паша, - ответил воин.
Он позаботился о гостях, теперь можно было идти и в свое пристанище. Ноги сами несли пашу к  дому, выстроенному на итальянский манер, в два этажа, с балконом и крепким подвалом- хранилищем достояния паши. Анте положил руку на бронзовую ручку дубовой двери, и с радостью вошёл. Внизу была кухня, где занимались делом две кухарки, а жилые комнаты были наверху. Стены были обиты дубовыми панелями, и красиво и чисто, и не так дорого, как обои из шёлка или гобелены. Он мог бы это оплатить, но считал, что это немного лишнее. Анте не спеша поднимался, держа в руках свёртки с подарками, которые он забрал у немого Гасана. Африканец, верно, уже на кухне, пробует разносолы Рустики, его кухарки.
  Да, он женат. И давно.  Знакомства с будущей супругой не было. Анте просто купил женщину на невольничьем рынке. Всё обошлось в сорок пять дукатов. Ну а любовь и привязанность пришли позже.
Он открыл дверь в залу, и наконец, увидел своё семейство.
      Мальчик возился на ковре с игрушками, девочка, старше брата на два года играла с деревянной куклой, обряженной в цветное платье. Женщина сидела рядом с вышивкой на коленях. Она часто проверяла, на месте ли дети, или успели убежать по-тихому в сад. Кормилица, уже пожилая женщина, дремала в кресле. Анна часто любила поспать, с улыбкой припомнил Анте. Отец семейства смотрел некоторое время на эту идиллию, затем нарочито громко хлопнул дверью, что бы домочадцы услышали.
- Отец! - первым кинулся на шею сын, затем подбежала дочь, и подошла жена.
Злата так и держала в левой руке шитьё, но была очень рада свиданию с мужем.
- Совсем ты, Тодор, стал большой, а ты Мария, совсем красавицей стала, - сказал он дочери.
Он смог присесть, сын так и висел на нём. Долгожданный отец семейства принялся доставать подарки, выставляя их пока на столик.
- Это тебе, сынок, - и он положил расшитую шнурами отличную куртку, - Мария, для тебя, - и придвинул к девочке золотые  украшения, - Злата, вот из далёких краёв для тебя. Парча, жемчуг.
 Женщина держала долгожданного мужа за руку, он улыбнулся ей, потрепал мальчишку за вихрастую голову, опять поцеловал дочь в персиковую щёчку.
- Анна, подойди, - позвала женщина кормилицу, - Останься с детьми, мне надо поговорить с мужем.
***
Они давно не виделись, и смогли оторваться из объятий совсем не скоро. Да и разговоры затянулись до самого утра, и Анте с трудом проснулся. Большой кувшин тёплой воды, медный таз для умывания, привели пашу, наконец, в хорошее состояние и он достал из своей сумки несколько свитков с печатями.
- Ты у меня не только красавица, - и он поцеловал её в губы, - но и умница. Это- векселя на двадцать тысяч дукатов, в Генуэзском банке Святого Георгия. Всякое бывает....
- Нет, ты не погибнешь, - тихо проговорила женщина, - ты не можешь...
- Всякое может случится. И вот, возьми кошель. Здесь хватит и с избытком, что бы добраться до Генуи.  Тысяча венецианских дукатов. Ремесло у меня сложное, да и партнеры попадаются очень разные...
- Бежим сейчас, все вместе, - жарко зашептала Злата, - золота у нас хватает. Зачем ещё больше?
- Не смогу я в Италию уйти, моя милая. Про тебя ведь и не знает никто, что ты моя жена, а я, пират захвативший пятнадцать венецианских галер, не могу туда идти. Буду искать, где смогу послужить другому владыке. Может быть,  в Швецию подамся...
Злата обняла мужа, и заплакала у него на плече. Анте пытался успокоить испуганную женщину.
***
Предстояли теперь дела с вынужденными гостями, размещенных в личной тюрьме паши. Анте был слегка на них разозлён. Правда, на венецианцев паша был зол всегда. Пятнадцать лет назад он попал в плен к морякам Святого Марка, когда они захватили корабль его отца, шедший из Дубровника. Отец и трое его дядьёв погибли.
 Но через три месяца страшный для всех Мехмет-паша взял на абордаж  венецианскую галеру,  а с ней вместе захватил и юного Анте. Далмат принял ислам, и за год смог так себя проявить, что стал капитаном небольшой галеры. Дальше- больше. Добычей стало и его теперешнее судно.
  Надо было подготовить разговор так что бы, дело закончилось быстро... И нужен был Исаак бен Лазар...
 Анте задумчиво ходил около двери в узилище, всё рассматривая свои новые сапоги. Просто прелесть оказались, мягкие, ноги в них совершенно не устают. Надо будет опять зайти к мастеру Александросу, заказать ещё одни, пока здесь, всё успокаивал моряк сам себя. Но глянул на узилище, опять вспомнил о делах и разозлился снова. Надо обломать пленников, надо всё обдумать, как правильно потребовать выкуп.
   Даже созревшие персики, висевшие на деревьях, лишь чуть успокоили пирата. Он вздохнул, и спустился вниз. Стража открыла тяжелую дверь, один из воинов пошёл за ним. Всего в подвале было четыре узилища, и сейчас все были заняты. Запах здесь был конечно, соответствующий, хотя солому меняли часто. Умершие были ему не нужны, избавляться от трупов трудно и муторно. Воин нес только ключи - небольшие оконца в камерах имелись. Прогремели ключи в замке, и Анте вошёл в камеру. На соломе лежали два сеньора, которые неохотно пошевелились услышав открывающуюся дверь. Одеты они были если не сказать роскошно, то вполне изысканно. Кафтаны и панталоны из отличного сукна, рубашки голландского полотна, прекрасные новомодные шляпы.
- Господа? - по – итальянски начал  говорить Анте Мирич, - Я Апты- паша,  вы же стали моими пленниками. Мы находимся в порту Пирей. Как мне к вам обращаться?
- Даже перед пиратом следует блюсти приличия. Энцио Преста, патриций и ваш пленник.
- Марио Пентини. патриций. А вы, без сомнения, Анте Мариоли, далматский ренегат, ставший Апты- пашой на османской службе?
- Собственно своим ренегатством и возвышением на службе султану  я обязан почтенным гражданам Венеции, захватившим судно моего отца, - едко ухмыльнулся Апты- паша, - и видно совершенно случайно перебившими мою семью. Итак, перейдём к делу. В гребцы вы не годитесь, в каменоломни тоже и я желал бы получить за вас выкуп, уважаемые нобили.
Два пленника встали, переглянулись, попытались поправить свои пояса со шпагами, но их, понятно, не было. Эти предметы дворянской чести лежали в качестве трофеев на галере Апты- паши. Энцио, картинно выставил ногу вперёд, левую руку заложил за спину. а правую слегка согнул в локте, так, на манер Аполлона. Анте прямо расцвёл, приготовившись слушать.
- Отважный пенитель морей! - начал сеньор Преста, выдержав театральную паузу, - Твоя мудрость, без сомнения, соответствует твоей храбрости. Никто не желает быть обманутым, как и мои родственники. Поэтому я бы предложил вексель от моего имени в уплату за моё освобождение.
- Разумный житель прекрасного города! - в той же композиции паша строил речь, - восхищён твоим слогом и тактом. Всё будет проще - ты останешься здесь, в прекрасных Афинах,а Марио Пентини отправится за выкупом.
- Небезопасно, - подумав, ответил патриций уже с огорченным лицом, - моря полны пиратов, сеньор Пентини может пропасть в Лету. Может быть вы, отважный мореход, отвезёте нас в Италию?
- Я бы рассмеялся, сеньор, но право, это даже не смешно. Самому засовывать голов в петлю? И сумма по две тысячи дукатов за каждого и тысяча за ваших слуг вам кажется посильной?
- Сумма немалая, но в рамках обычной. Что же делать, паша?
- Вам нужен доверитель, сеньоры. Тот, кто поручится за вас, иначе, не обессудьте, будете обитать в моём доме, но в этих скромных покоях. Я должен выйти в море, и появлюсь здесь через полгода, не раньше. Тюрьма же не лучшее место для жизни.
Лица благородных сеньоров потемнели, и понятно, что не от страха, а лишь в силу того, что тучи закрыли солнце, и в камере стало сумрачно.
- Какой же выход, Анте-паша? - наконец, после раздумий, спросил - Марио Пентини.
- Нужен поручитель. Француз или еврей. Тот кто может посещать Империю османов, и Венецианскую республику, - ответил их можно сказать, гостеприимец.
- Надо подумать, - и Энцио стал ходить по камере на манер цапли, выискивающей лягушек в болоте.
Анте не торопил дорогих, можно сказать, драгоценных гостей. Надо было дождаться, что они сами дозрели, без его помощи или там натиска. Он спокойно ждал... И дождался!
- Есть. Точно есть! Достойнейший Исаак бен Лазар!  А его брат, Иегуда, известный ростовщик!
- У него неплохие рекомендации? - прикинулся простачком паша.
- Две лавки, торгует товарами с Востока. Весьма добродетелен.
- Не может быть! - искренне не поверил Анте. Уж он- то хорошо знал привычки и метод заработка Исаака бен Лазара! Сами не одно дело вместе провернули, а иди ж ты, в Венеции о нём только хорошее говорят! Паше даже стало немного обидно.
- Пишите ему письмо. Вот бумага и свинцовый карандаш, - согласился отзывчивый пират.
 Энцио подошёл к стене, и используя камни как стол для письма, на жёлтой бумаге принялся быстро выводить буквы, и уже скоро написал послание к Исааку.
- Вот, возьмите. все готово, - и отдал весточку паше.
Анте пробежал взглядом по написанному, кивнул, и спрятал послание в сумку.
- Постараемся решить всё до моего отплытия, - пообещал паша пленникам, - вынужден покинуть вас, сеньоры.
Раскланиваться не стал, не по чину кровавому пирату перед кем- то спину гнуть.  Он покинул эту камеру. К слугам вообще заходить не стоило. Но для тех двоих, кого Анте решил оставить на своём корабле, он задумал адское испытание, и даже начал продумывать все детали представления. Паша бегом взлетел по лестнице, и набрал полную грудь свежего воздуха.
И вот, наконец приехал в повозке запряжённой одной лошадью господин Исаак в жёлтой одежде. Несмотря на богатство в повозку он имел право впрягать лишь одну лошадь, а столь любимые османами носилки, были для него под полным запретом. И его наряд также был предупреждением всем правоверным в империи османов, что это еврей и ростовщик.
 Анте остановил повозку, но так, что в их свидание с пронырливым купцом осталось незаметным для обитателей имения, особенно для узников тюрьмы.
- Садись, - предложил присесть дорогому гостю хозяин дома, показывая на каменную скамью.
Исаак кивнул, и подложил под чресла подушку. Он всегда был осторожен, особенно внимателен к своему здоровью. Анте последовал примеру разумного человека.
- Приветствую тебя вновь паша! Рад быть в твоём доме!
- И тебе привет, почтенный. Вот тебе послание от пленников. Даже брать с тебя деньги за почтовые услуги не буду, - почти шутил Анте, - тебя так хвалят, Исаак эти два сеньора, Марио Пентини и Энцио Преста. Назвали честнейшим человеком! Я был просто поражён, не скрою.
- Господь свидетель, это так и есть!
- И упомянули так же брата, Иегуду. О нём ты никогда не говорил...
- Так не было резона, - и купец отвёл глаза в сторону, и резко сменил тему разговора.
- Ладно, к делу.
Исаак бегло прочёл, нахмурил брови и непонимающе посмотрел на владельца усадьбы.
- Я увезу их на французском корабле???
- Точно. Мне наличными с тебя три тысячи дукатов, ты с них возьмёшь вексель на пять тысяч дукатов.
Купец воздел глаза к небу, сложил руки на животе, и как паучок переросток принялся быстро шевелить лапками... Он жевал собственные губы, наконец, с видимой неохотой, кивнул.
- Наши новые друзья...- и он понимающе кивнул на тюрьму садах.
Да, среди пиратов Ионического моря узилище Апты-паши получило название «Тюрьма в садах». В этих словах был некий налёт романтизма, но здесь случались и жуткие вещи, с теми, то не желал платить.
- Они должны здесь хорошо помариноваться и дозреть, - продолжил Исаак, -  я появлюсь через два дня, или позже?
- Они уже хотят заплатить. Я не слишком жесток, особенно, без нужды.
- Куда лежит путь твоей прекрасной галеры, Анте?
- Опять, ближе к водам моего Дубровника, тайным бухтам и бухточкам, - мечтательно заявил паша.
- Ты повторяешься. Венецианцы могут попытаться тебя поймать. В Мессине же корабли испанцев.
- На Сицилию я не суюсь, Исаак. Ну ладно, жду тебя через два дня.
Исаак кивнул и не спеша пошёл к своей повозке, спотыкаясь и хоромая через один шаг. Он был бы забавен, если бы Анте не видел тех десятков людей, который этот, кажущийся безобидным человек, не разорил до нитки. Собственно он не чурался ни работорговлей, ни коллаборацией с пиратами. Правда, двоих, Османа - пашу и Ибрагима - пашу, Анте отравил, но смог дело обставить очень хорошо, что на него никто и не подумал.
***
Отличное кресло-качалка - истинное убежище и место отдохновения настоящего аристократа. Но пенителям морей такой отдых тоже вполне по сердцу. Вот и сейчас  с чашечкой кофе в руке Анте чувствовал себя совершенно счастливым в этом кресле, тем более рядом на кушетке сидела Злата, на ковре играли Тодор и Мария. Детишки даже не хотели идти в столь любимый ими сад, не могли оставить отца, которого так долго не видели.
-Анна! - позвал паша служанку. - отведи детей погулять! И дай иим персиков и винограда!
- Я не хочу! - стал капризничать мальчишка.
Но Мария, улыбнувшись, взяла брата за локоть и просто потащила из гостиной. Девочка росла на редкость разумной и понимающей.
  Анте улыбнулся, и допил кофе, встал с кресла, и с удовольствием поставил ноги в домашних туфлях на мягкий ковёр. Каждый шаг был невыразимо приятен. Он сел рядом с с любимой женщиной, чувствовал аромат её духов, Злата была ему рада.
  Паша спустился в сад. Пора было появится Исааку бен Лазару, а он был в благостном настроении, и почти не был настроен на давление на пленников. Каменная скамья стояла рядом, просто как символ города. Нехитрая вещь была много старше дома, на вид была ещё эллинской работы. Вся такая старая, надёжная. Верно, и его ещё переживёт, как он пережил своего первого наставника- пирата.    Паша Ахмат был итальянцем- ренегатом, ставшим воспитателем Анте. Через пять лет хитрый яд отправил Ахмата-пашу в райские кущи или там в самые глубины Ада, куда его повели Рафаил с Гавриилом знали только они, а Анте у них не спрашивал.
   Но этого юный Мариоли не видел лично, даже не присутствовал при смерти благодетеля, хотя и оплатил торжественные похороны. Несколько десятков дукатов превратили его в гордого  владельца сорокавесельной галеры, с чего и началась его отчаянная карьера. Но, разумеется, служба Империи османов была необходимостью, и в случае войны Апты- паша присоединялся к эскадре капудана-паши.
- Хозяин, Исаак бен Лазар приехал, - почтительно доложил прибежавший домашний невольник, стоявший при господских воротах.
- Пусти, и проводи сюда, - по- хозяйски распорядился Анте.
Купец шёл по дорожке, опираясь на посох не быстро и не медленно, стараясь соблюсти достоинство. Заметив владельца дома, надвинул на своё хитрое лицо радушную улыбку. Анте так же улыбнулся, но прошептал неслышно:
- Главное, это тебе Исаак, вовремя горло перерезать, что бы меня предать не успел...
Бен Лазар подошёл, и вино подготовился к сегодняшнему дню. Слуга за ним тащил складной столик и сидушки. Не были забыты и писчие принадлежности.
- Ты подготовился?
- Чего зря повозку гонять. Мне идти к сеньорам?
- Пойдём, ты спустишься в камеру, переговоришь, я тебя подожду. Стражники будут наготове на всякий случай.
 Исаак кивнул, и вошёл в темноту узилища, словно перед ним открылись ворота Ада. Купец тяжело вздохнул, но за ним слышались шаги его слуги и стражника, несущего и масляный фонарь. Под ногой пискнула мышь, и он брезгливо отдёрнул ногу. Солома шуршала под ногами, и пахло здесь вовсе не свежестью. Стражник оттянул громко лязгнувший железный засов, и распахнул тяжёлую дверь.
- О, мои венецианские друзья! - нарочито печально воскликнул вестник освобождения, - я к вам, поспешил, как только узнал о вашем несчастье!
Слуга мигом поставил стол и сиденья для троих человек, сам отошёл к двери, став просто безучастной и неслышной статуей.
- И тебе привет, Исаак бен Лазар, - начал пленник, - Я Энцио Преста, а это Марио Пентини, - и спутник церемонно поклонился купцу, - Рад, что ты посетил нас. Надеюсь, ты сможешь передать весточку нашим близким в Венецию.
- Разумеется, сеньор. Готов помочь, чем могу, - и Исаак замолк, ожидая просьбы венецианцев.
- Непростое дело, - начал сеньор Преста, - Мы попали в эту тюрьму, и сами освободится не сможем. Анте Мариоли требует за нас немалый выкуп- пять тысяч венецианских дукатов. Мы бы хотели просить вас о товарищеском заёме, и помощи в том, что бы могли сесть на борт французского корабля, что бы добраться до Сицилии.
- Буду рад помочь, хотя это будет и непросто. Меня бы устроили два векселя- на сумму с каждого по четыре тысячи дукатов, я оплачу выкуп Анте- паше, заплачу за дорогу до Сицилии. Просто попрошу поспешить с решением- французский корабль выходит из Пирея через два дня.
- Глупо было бы отказываться. В эти вексели войдут сто пятьдесят дукатов, нужных нам для возвращения из Сицилии в наш родной город?
- Без сомнения, сеньор Преста, - радушно согласился Исаак бен Лазар, - смогу ли я надеяться и на ваше вспомоществование мне в вашей Республике? Меня ждут торговые дела в Венеции, и я желал бы отплыть с вами.
Купец не был добряком, и делал всё это из-за любви к ближним, ведь надо было думать и о будущем. Кроме того, пять тысяч дукатов надо было ещё получить с важных патрициев, и постараться, что бы он добрались до республики Святого Марка.
 Османская империя была местом неспокойным и опасным для жизни, хотя и дарящем большой профит храброму человеку.
- Без сомнения, - с пониманием улыбнулся сеньор Энцио, - моя семья и семьи других патрициев всегда рады помочь хорошему человеку. И без сомнения, вас примут в моём доме, как гостя.
- Тогда приступим к оформлению заёмных писем. Нотария здесь нет, но вполне хватит ваших подписей и оттисков ваших печатей, - начал Бен Лазар важное дело.
 Энцио привычно, хорошим убористым почерком написал обязательство в пользу Исаака. Тоже сделал и сеньор Марио. Затем были приложены перстни с печатками, скрепляя обязательство, и бумаги перешли к ростовщику, заняв почётное место в его сумке.
- Господа, пойду расплачусь с этим ужасным пиратом, и через два часа мои быстрые кони умчат вас из этой юдоли скорби . И ваших слуг тоже.
 Хитрый купец покинул это неуютное место, за ним поспешал и слуга. Ноги сами несли его наверх, стараясь быстрее оказаться под светом солнца. Бен Лазару всё казалось, что один его неверный шаг, и сам сможет оказаться в узилище, а Ибрагим- надсмотрщик станет охаживать его больную спину плетью. Но- накопление вожделенных пятидесяти тысяч дукатов стояли перед ним священной целью его усилий, и отделяли теперь до этой блаженнейшей задачи ещё десять тысяч. Он опять тяжело вздохнул, вспомнив про деньги. Те, которые надо отдать Анте. Целых пять тысяч! Но, зато он заработает на этом деле две с половиной тысячи! Купец протёр вспотевший лоб, и увидел сидевшего на скамье Апты- пашу.
- Всё сделано, добрейший Анте. Давайте, я вам заплачу пять тысяч дукатов.
- Какие приятные слова! Когда тебе отзывчивые люди желают сами дать золото! - шутил паша.
 Анте не стал пересчитывать дукаты из опечатанных кошельков Исаака, знал, что его кассир ведёт дела честно, и не обманывает. Пятьдесят кошельков заняли своё место в сумке паши. Пятьдесят римских фунтов золота, какой приятный вес в руках! Анте Мариоли повеселел, и не скрывал своих чувств.
- Забирай их, Исаак. Корабль отходит послезавтра?
- Точно так.
- Не пугайся, я буду там со своей галерой. Надо удивить двух пленников, - доверительно сообщил пират купцу.
- До встречи, почтенный. Но, пожалуй, вам лучше уйти, что бы пленники смогли покинуть ваш дом.
Анте кивнул, подошёл к страже, распоряжаясь о судьбе венецианцев. Вскоре наружу стали подниматься люди, счастливо улыбающиеся, и, видно не верящие в своё счастье. Они щурили глаза, отвыкнув от яркого солнца, не могли сразу надышаться свежим воздухом сада паши.
Такое зрелище для бен Лазара было давно привычным, но всякий раз совершенно не сентиментальный еврей вытирал глаза своим белейшим сатиновым платком. Исаак кликнул своего слугу, и процессия двинулась к воротам усадьбы, чтобы покинуть навсегда это место.
***
Анте паша разгуливал по носовой лаве, смотря за порядком на корабле. Невольники, свободные от необходимости ворочать вёслами, мыли палубу, натирая её швабрами просто до блеска. Плохо, когда люди не работают, говаривал ему отравленный им любимый учитель и наставник, паша Ахмат. Тогда в головах у них появляются разные дурацкие мысли, которые очень опасны для их господина. Рядом с пашой стояли два новых слуги, итальянцы с венецианской галеры.
- Как там тебя зовут? - спросил Апты-паша.
- Сильвестр ди Ливорно, - ответил кудрявый итальянец, опустив глаза в доски настила.
- Добавляй паша или эфенди, а то живо отведаешь плетей.
- Понял, эфенди.
- Как тебя зовут, юноша? - спросил он у другого итальянца.
- Марко ди Перуджа, эфенди.
- Видите ли, моряки, ваши сеньоры не захотели вас выкупать, видно, денего пожалели. Но вы нужны мне. На судне много работы, и мне нужны парусные мастера. Плата неплохая. Пиастр в месяц на всём готовом. Одежда и провиант за мой счёт. В моей команде много греков, итальянцев, хорватов, далматинцев. Турок только четверо, так то ручаюсь, скучно вам не будет. Ну а если вы не захотите, то к вашим услугам и эта работа, - он махнул рукой на скамьи гребцов, - только вас  надолго не хватит. Работают там только эти русские медведи. Так что выбирать вам. Можете подумать до вечера.
 Оба итальянца сразу осунулись, погрустнели, словно весь прекрасный мир вокруг них злой художник вымазал чёрной краской. Марко от отчаянья даже присел на корточки, спиной привалившись к борту судна. Сильвестр держался почти молодцом, что- тихо говорил товарищу, успокаивал. Пират на секунду даже задумался, не подправить ли немного замысел, так, немного добрее.
И Анте достал подзорную трубку, и принялся изучать пристань. Накануне он встал рядом  с французской шхуной «Бретань», с гордо реявшим над ней королевским флагом. Исаак известил его, что капитану этого судна он оплатил перевозку пассажиров и себя дорогого до самой Венеции.
  К этой посудине уже подошли два баркаса, которые должны были вывести «Бретань» на рейд, где она подняв паруса, начнёт плаванье. Канаты были сброшены с шхуны на малые гребные суда.
- Неужели Исаак задумал каверзу? Тогда он искупается в ванне из собственной крови, - прошептал капитан по-турецки.
Но нет, ростовщик был точен. На пирсе показалась большая группа людей. Десять иноземцев шли к судну, за ним пяток носильщиков везли багаж на тележке.  Сзади шестовал сам великий коммерсант и ростовщик, любимец богини Минервы - Монеты, покровительницы денег. Отсюда венецианцев было видно и без бинокля.
- Сильвестро и Марко,  подойдите ко мне и посмотрите. Для вас это станет отличным жизненным уроком.
Препираться не имело смысла, и юноши, подошли к паше. Встали рядом с капитаном. Анте смотрел во все глаза, боясь пропустить драматическое представление, ведь он был постановщиком этого действа.
- Марко, взгляни. Там стоит твой хозяин!
- Не может быть ! - крикнул он, протирая ладонью свои глаза, - Но нет, там стоят и люди с палубной команды нашей галеры! - Проклятье им! - юноша орал в исступлении, - лопни мои глаза! а ведь он божился, что не бросит нас ни в бою, ни в мирное время!
Он проорал свои проклятья, затем схватил валявшийся рядом кусок каната, мигом перевязал руки перед собой и спрыгнул в море. Даже Анте не успел помочь потерявшему разум, а Сильвестро плакал, горюя о участи друга. Паша схватил оставшегося венецианца и прижал к палубе, не давая вырваться.
- Бросьте и меня в море, Анте Мариоли! Чего вам стоит!
- Они не стоят твоей преданности, Сильвестро! А о Марко я горюю вместе с тобой!- искренне в этот раз вещал паша, - оставайся с нами, с твоими новыми друзьями!
  Бедный юноша горько плакал, теперь Анте лишь стоял рядом, давая нечастному успокоится. Апты- паша видел, как шхуна медленно идёт к рейду. а ванты корабля усыпаны матросами, готовыми распустить паруса судна.
  Новый член пиратской команды видел, как уплывает его прошлое, но впереди его ждала работа здесь.
- Сильвестро, - скомандовал капитан галеры, - иди к Йосефу, он старший над матросами палубной команды. Нет ничего лучше, чем работа, что бы успокоится.
Новобранец кивнул, и победал к матросам команды, а Анте лишь с досадой смотрел на жадные воды тёплого моря, проглотившего отчаянного Марко ди Перуджа.

Степан и Демьян идут на выручку
Семён поставил бревнышко на колоду, примерился, и колун в один удар  разбил его на дрова. Потом ещё, и ещё.  И образовалась порядочная куча. Неплохое занятие с утра... Но тут:
- Хозяева, открывайте ворота!
Семён подошёл не спеша, у калитки стояли двое казаков, правда лица из были совсем невеселы. Один из них всё крутил нагайку в руке.
- Пустишь? Должны всё тебе сказать. Тебе да супруге твоей.
Хозяин кивнул, но заболело под грудиной, стало тяжело дышать. Но старый стрелец держался.
- Пойдёмте в дом, - позвал он незваных гостей.
Казаки завели коней во двор, привязали , долго шептались, наконец, сняли шапки и пошли за Семёном Петровичем. В горнице Евпраксия Кузьминична пряла, свивая нитку из козьей шерсти.
- Здрав буди, хозяйка, - и оба казака низко поклонились, - Простите нас за всё. Недоглядели Хочешь, смертью казни. Заслужили. Захватили вашего сына, Семён Петрович и Евпраксия Кузьминична, злые татары.
- Прямо из острожка?
- Нет, на рыбалке были. Там вашего сына и споймали. Мы три дня гнались, да не догнали. Выручу я твоего сына из плена, клянусь! - говорил Степан, - в Азов отправлюсь, там найду.
- Вместе пойдём.
- Не стоит, ребятушки, - заговорила Евпраксия, - и вы пропадёте. А сын мой возвернётся, знаю я это.
Казаки ещё раз поклонились, и ушли из дома. Семён сидел на лавке, а рядом плакала его жена.
***
- Пойду Фёдору скажу, может, чего присоветует. Да и Елене надо сказать, ведь сговорились мы с Романычем, что он дочь должен был отдать осенью за Ивана.
- Господи, да за что же всё это? - и Евпраксия залилась слезами ещё пуще.
Семён выпил кружку кваса, что бы успокоится. Опять присел, сменил кафтан, достав из сундука самый лучший, перекрестился и отправился к Канюшкиным. Шёл, старался идти , да ноги заплетались. Пару раз останавливался, смотрел на свой дом, и всё же шёл, да насилу пришёл. У калитки купца ошивался неугомонный Гаврила, всё воспитывал уличанский мальчишек.
- Здравствуй, Гаврила. Мне с твоим хозяином поговорить. Дело срочное.
- Да, - хмыкнул приказчик, продолжая показывать ребятишкам, как битой сбивать городки. Те только восторженно кричали.
- Сделай милость, - повторил старый воин.
- Ладно, - пробурчал он, расчесал пятерней волосы, одел шапку и пошёл в купеческий терем.
- Дядь, давай ты, - стал приставать теперь к Семёну неугомонный мальчишка, протягивая палку незнакомцу.
- Будь по твоему, - пробурчал старый стрелец.
Вывесил в руке биту, и кинул, придавая силу броску плечои, а не предплечьем. И березовая палка не подвела. Сбила с поля фигуры.
- Здорово! - восхитился мальчик,  и вся ватага побежала за ним, выставлять фигуры.
Но тут вернулся Гаврила, не сказал ничего, только сделал жест руками, приглашая войти знакомца. Семён Петрович степенно кашлянул, и стал неторопливо подниматься в горницу, уже ожидаемый купцом.
- С чем припожаловал? - вежливо поздоровался хозяин дома.
Рядом крутилась Лукерья, как всегда согбенная, но неизменно весёлая. Она быстро кивнула Мошкину, и продолжила обметать поставец метеокой из перьев.
- Да всё плохо. С Иваном беда приключилась.
Тут бабка исчезла, как умела только она. При всей своей старости была на диво легка и проворна. Семён не обратил на это особого внимания, а Фёдор только озабоченно насупился.
- Сейчас Елена прибежит... Ты... помягче, что ли...
Гость только потупился, думая о неизбежном. Как всё начать? Дома беда, жена в слезах. Тут и вправду словно влетела, запыхавшись Елена, но разумница, виду не подавала, что взволнована. Пришла с подносом в руках, на котором стояли жбан с квасом и кружки.
- Жарко в доме, вы верно, попить хотите? - обратилась она к обоим, и разлила напиток по кружкам. Сама же, словно была какая надобность, стала поправлять покрывало, переставила подсвечник. Уходить совершенно не собиралась. Купец Канюшкин только тяжело вздохнул, и попросил:
- Продолжай, Семён...
- Полонили Ивана татары. Казаки в погоню пошли, да не догнали. Теперь оба донца в Азов собираются, сына моего выручать.
Елена посмотрела на Мошкина округлившимися глазами. страшно побледнела, и упала на пол. Отец принялся прыскать ей водой на лицо, приводя в чувство. Она открыла глаза и залилась слезами. Потом её затрясло. Примчалась Лукерья, и помогла встать воспитаннице, просто потащила прочь из горницы.
- Совсем беда сват, - и Фёдор потирал свой лоб. - пусть казаки ко мне зайдут, казны прибавлю. Образуется всё, выкупали невольников у татар. В прошлом году донцы под Азов ходили, полонянников выручать. Может, скоро опять пойдём, если Большой Круг решит.
- Да конечно, - повеселев, согласился и Семён Петрович.
***
По степи, широкой и красивой, но с начавшей увядать из-за жары травой,  лёгкой рысью двигались трое богатых татар. Одежда была их хороша для дальней дороги, прочная, но и красивая. Если присмотреться, что было нечасто, совсем недавно пошитая.  Кони под ними были хорошие, но не богатые. Не такие, что бы из-за них степные удальцы пожелали бы скрестить свои булатные клинки с саблями торговцев. За ними двигались и вьючные кони, и, видно, лошади на продажу.
-  Ну что, Степан, неплохо снарядил нас Канюшкин?
- Оно конечно, Демьян. Но серебро мы вернём, да и с прибылью для Фёдора. Мы на реке опростоволосились, нам и отвечать. Товаров довольно. Ты запоминай, теперь ты Хасан.
- А ты, Ибрагим! - рассмеялся товарищ. Эй, Эльдор!
- Чего там. разгалделись! - ответил третий, названный Эльдором.
- Да ничего, Тимофей Разя! Разве забудешь, как тебя звать! Хорошо, что и ты по -татарски знаешь хорошо. А то пришлось бы тебе немого изображать!
И тут все трое засмеялись. До Азова был путь неблизкий. И втроём легче стражу нести, что бы и татары не обобрали, и свои, казаки, в замятне не убили ненароком. Так что шли не спеша.  Грамоты у них были хорошие, не подкопаешься, взятые с ногайского кочевья, которое казаки полностью посекли в ответ на разорительный набег. Никто их больше опознать не мог, живых станичники никого не оставили.
  Но вот Тимофей увидел каланчи Азова, закрывавшие путь по Дону.
- Всё, станичники, теперь только по -татарски речь ведите, - приказал Степан.
 Оба кивнули с непринуждённым выражением лица, расстегнув пошире ворот рубах- на шеях больше не было гайтанов с крестами, а были деревянные бусы.
- Так и есть, Ибрагим, - сказал ему Хасан, - Эльдор!
- Да! - откликнулся третий.
- Будьте готовы, грамоты при мне.
Они ехали не спеша, а к ним рысью направлялся конный турецкий разъезд. С десяток всадников, в почти походной лёгкой одежды, без доспехов, но с саблями и саадаками.
- Кто такие? С чем идёте? - зло и отрывисто говорил старший, - грамоты готовьте!
- Вот бумаги наши, - отвечал Ибрагим, протягивая свиток с печатью.
Воин посмотрел на печать, медленно читал грамотку, всё посматривая на незнакомцев.
- Ногайцы. Ибрагим, Хасан и Эльдор, - и взглянул и на шеи мужчин.
- Шапки снимите...
Ногайцы переглянулись, показывая свои бритые до синевы головы. Воины заулыбались, поняв, что эти люди точно свои.
- За проезд в город с вас десять акче, и Аллах вам в помощь.
- Вот, возьми, славный воин, - и Ибрагим отсчитал маленькие серебряные монетки с арабской вязью.
 Береглись турки, ох береглись после прошлогоднего похода казаков. Взяли тогда Азов. Почти. Да стена обвалилась, не смогли станичники внутрь крепости ворваться. А путники двинулись дальше. На окраине города торговцы подъехали к караван- сараю. К ним навстречу вышел, как видно, хозяин этого постоялого двора.
- Привет вам, почтенные! Здесь рады гостям!
- Меня зовут Ибрагим, это Эльдор и Хасан. Мы пришли в Азов по торговым делам. За неделю мы постараемся продать наши товары.
- Моё имя Мустафа. Мой караван - сарай хорошее место, очаг благостного отдохновения. Всего лишь по пять акче с каждого за ночлег. Завтрак, обед и ужин- по шесть акче в день на каждого. Но, клянусь, моя кухарка великолепна, лепешки всегда свежайшие, а на обед вас ждёт бараний суп и плов с мясом.
- Твои доводы справедливы, заботливый содержатель караван - сарая, а это задаток, - и Ибрагим положил перед Мустафой испанский пиастр, - я думаю, половина серебра уплачена?
- Без сомнения, - согласился турок, и глаза его увлажнились от удовольствия, - и вас ждут мягчайшие кошмы и матрасы в гостевом доме.
- Надеюсь, блох там мало? - строго спросил Хасан.
Хозяин этого причала странников развёл руки, словно не понимал, о чём речь, раскланялся, и ушёл.  Купцы вошли в предложенный приют, где уже горели два масляных светильника. Два маленьких оконца дома были забраны слюдой, и от яркого солнца изнутри их прикрывали деревянные ставни с узкими щелями. На полу лежал куцый и вытертый ковёр, видавший, верно и самого Мамая. Четыре кровати и четыре сундука для платья стояли по углам комнаты.
- Ну чего? - говорил всё по-татарски Хасан, он же Демьян, - пришло время молитвы.
И первый снял обувь, и встал на коврик, обратившись головой на Юг. Остальные двое повторяли за Хасаном. Как оказалось, совсем не зря. Вошёл сам хозяин, Мустафа, с чайником и четыремя пиалами.
- Мир вам, добрые мусульмане! Хотел бы разделить с вами чашечку чая, ибо как говорил мудрейший Зия ибн Рустам, : «Каждая чашка разделённая с достойным человеком, продлевает жизнь правоверного»
Гости еще помолились, затем как должно омыли руки, и сели за низенький столик. Мустафа разлил чай, и хозяин, и гости наслаждались благословенным напитком страны Син.
- Ты не знаешь, почтенный, кто купит хорошие меха, осетровый клей, мёд, воск  и коней в этом прекрасном городе?
- Завтра, как я слышал от Мехмета, французы отплывут из Азака. Они богаты, расплачиваются звонкими пиастрами, а не маленькими акче, которые с трудом можно поймать пальцами. Наверняка вы их узнаете, этих неверных. Пока падишах с ними в мире, и никто не смеет их обидеть в нашем городе. С ними всегда ходят два янычара из стражи паши Азака. Так что будьте осмотрительны, и не позволяйте себе вольностей.
Хасан с достоинством кивнул, и допил чай. Было непривычно находится под крышей дома, не снимая головной убор. Он чудом сдержался и не снял шапку при молитве. и сейчас сидел за столом в своем колпаке.
- Насчёт коней. Через день прибудет с караваном Хусейн, купец из Крыма. Он купит ваших лошадей.
- Спасибо тебе, почтенный. Да будет твоя жизнь легка и обильна!
- Да если бы...- сделал огорчённое лицо владелец караван- сарая, - никак не могу выдать дочь за достойного человека. Трёх дочерей отдал, с чётвёртой же ...И калым прошу небольшой. Ну у Заур-бека уже четыре жены, у Арсланбека тоже. Другие слишком старые, я не хочу своей дочери злой вдовьей доли.
- Я женат. У нас, в степи обычно одну жену водят. - заметил Хасан.
- И у меня жена, - добавил Эльдор, - так только  Ибрагим никак не оженится.
- Отчего же, почтенный? - сделал удивлённое лицо Мустафа, - уверен, что Малика будет тебе хорошей женой. Красива, послушна. готовит хорошие кушанья. Тебе надо её увидеть.
- А это будет уместно?
- Мы же не в Магрибе или Персии, где женщины закрывают лицо. Сейчас она принесёт вкуснейшую халву.
Мустафа вышел, а гостевой дом наполнился смехом и шутками. Хасан и Эльдор, не удержавшись, хлопали по плечам незадачливого жениха.
- Бегал, бегал и добегался, - вытирая слёзы от смеха, заметил Эльдор.
- Отказываться никак нельзя. Неуважение. Ты что, Мустафу обидеть хочешь?- добавил ложку меда и Хасан.
Но тут пришёл Мустафа с девушкой, которая несла на затейливом деревянном подносе роскошное глазированное блюдо с халвой. И вправду, дочь их нового знакомого была очень красива. Округлое, чуть скуластое лицо с крупными губами, тёмно- каштановые волосы, карие глаза.
- Малика, угости Ибрагима халвой.
Девушка, наконец, подняла глаза, и взяла с блюда изящной серебряной ложечкой  и положила на деревянную тарелку Ибрагима. Было заметно, что мужчина ей приглянулся.
- Хотя твои синие глаза далеки от нас, чужеземец. - начала она свою речь. - но пусть сердце твоё растает ото льда, и этому поможет сладость нашего угощения.
Мужчина только улыбнулся в ответ, он знал, что не дело здесь кланяться женщине. И дочь хозяина и вправду была красива.
Малика же поклонилась отцу и вышла из комнаты, оставив гостей и отца.
- Твоя дочь, не только красива, но она и умна, - по - восточному витиевато выразился Ибрагим.
- Не совсем это хорошо. конечно, - оправдывался хозяин дома, -  Но она не дерзка, и умеет читать. Один купец здесь оставил списки божественных Низами и Навои, и Малика училась по прекрасному «Искандар-наме».
- Так калым какой?
- Для тебя сорок пиастров, - и Мустафа внимательно посмотрел на гостя, - меньше нельзя. Обычай.
- Я не против. Через два года, если дождёшься,  приеду, и заберу Малику с собой. Говорят, пойдём в поход на калмыков, почтеннейший.
- В наши степи пришли варвары издалека, - печально кивнул Мустафа, - но не стоит терять голову и предаваться отчаянью. Кадий скрепит наше решение, - заулыбался достойный держатель караван- сарая, - дочери всё скажу.
- Пора и дело делать. Спать надо ложится, Мустафа, да пораньше на торг идти.
Мустафа с достоинством поклонился постояльцам, и покинул своих гостей. Ибрагим только вздохнул, и провожаемый насмешливыми взглядами друзей, сел на кошму и бросил шапку на подушку.
Галера французов
«Ранний завтрак всегда лучше позднего ужина», как говаривал содержатель караван- сарая, отличное объяснение ранней трапезы, и гости с ним согласились. Хорошая еда подкрепила силы торговцев, а крепкий чай прибавил ясности уму и будущим  поступкам.
 Хасан, Эльдор и Ибрагим двинулись на рынок с двумя  тележками товаров. Была уплачена пошлина старшине рынка. и трое торговцев заняли место у прилавка. Один из товарищей принялся сгибать пальцы, будто раздумывал, а решение ему не нравилось.
-Что там у тебя.
- Эльдор,ты как самый  мудрый, отправляйся на невольничий рынок.
- Продадим товар, и вместе пойдём, - отнекивался казак.
Наконец, наслушавшись горячих речей,  товарищ кивнул, и не в силах сдержаться, покинул торговое место.
В раннее время приходят покупать обычно владельцы местных лавок, чтобы прикупить товар для своих уважаемых покупателей, а затем с выгодой перепродать купленное.
- Неплохой товар, - начал торговаться татарин, - сколько просишь за  мёд и воск?
- Отличный воск почтеннейший. Всего  Мёд 10 акче за окку, или восемьдесят за бочонок. В бочонке восемь окка. Совсем недорого!
- Слишком дорого! - бросил он, и быстро ушёл, но также быстро и вернулся. - Немного сбрось цену.
- Возьмёшь бочонок?
- Пять возьму. И воск. Но надо проверить на весах, не лукавишь ли ты, почтенный.
- Но платить за товар только в пиастрах.
Весы рынка были недалеко, товар был проверен. Обмана не было, никакого недовеса ни в мёде ни воске не было тоже, так что татарин потянулся за кошелем.
Хасан заулыбался, когда всё же татарин принялся отсчитывать мелкое серебро. Среди серебра оказались две медные монеты, продавец не медля их отодвинул. Покупатель не спорил, и добавил ещё.
- Ещё два пиастра, ты ошибся...
Покупатель так кряхтел, словно собрался разгрузить телегу, полную дров, и положил на прилавок две большие серебряные монеты.
- Забирай, - и Хасан поставил перед ним пять маленьких бочонков мёда и большой круг воска. Тот крикнул своего слугу, и неслабый человек мигом всё уложил на тележку.
День начинался неплохо, торговля шла, и товаров оставалась едва половина. Хорошая вещь всегда найдёт своего покупателя,  и Азов не был здесь исключением. Но торговцам нужны были французы.
- Эльдор, глянь мальчишку зазывалу. Но нам нужен толковый.
- Сделаем, - согласился товарищ, и пошёл к пёстрой группе мальчуганов в затёртых штанах и сильно больших рубахах, свисавших много ниже коленей.
- Я тут слышал, что вы ребята очень умелые...
- Так смотря в чём, почтенный, - вышел вперёд, как видно. не самый сильный, судя по росту, но шустрый. И его товарищи одобрительно смеялись,  слушая его слова.
- Отойдём. Не хочу, что бы все слышали.
Тот согласился, подтянул штаны, и сверкая голыми пятками побежал вслед купцу.
- Так вот. Хочу продать товар по хорошей цене. Слышал, в Азов пришли французы. Сделай так, что бы люди с их кораблей пришли ко мне.
- Три акче, почтенный.
- Одна вперёд, но не больше.
- Жди гостей! - и мальчишка убежал по пыльной дороге, и так быстро, что Эльдор пожалел, что связался с хитрецом.
Купец вернулся к товарищу, который не спеша продавал меха. Белка шла хорошо, несколько тюков с товаром ушли. Соболя, дорогой товар, продавались непросто. Да вообще никак.
- Ну что? Нашёл толкового мальчишку?
- Да видно, очень толковый попался, - засмеялся Эльдор, - продадим...
Но вот, мимо торгующих бухарцев, турок, персов и татар, Хасан и Эльдор увидели иноземцев. Впереди них шествовал важный мальчуган, помахавший рукой купцу. Французы, видно важные до невозможности, шли в сопровождении девяти солдат с корабля. За ними шли трое слуг. Кирасы, железные шлемы, алебарды и мушкеты добавляли величественности этому зрелищу. Два уверенных в себе человека, в кафтанах по колено, но коротких штанах с чулками и башмаками, с чудными шляпами на головах и очень длинными и густыми волосами ниже плеч и бритыми лицами. Сказать что Эльдор и Хасан были удивлены - значит ничего не сказать. Один из заморских гостей сразу обратился к Хасану:
- Куплю и мёд и воск. Только не вздумай меня обмануть, - заявил он по -турецки.
- Для дорогих гостей есть ещё и белужья икра, два пуда. Соболя. Десять сороков.
- Не зря зашли, - усмехнулся француз, - показывай товар!
Заезжие купцы принялись выкладывать пушнину, умело встряхивая мех, что бы он был на редкость густым, и покупатели захотели открыть свои тугие кошели.
 Француз вытер вспотевший лоб кружевным платком, вынутым из обшлага кафтана. Он погладил свои маленькие пуговки на отворотах, словно собирался оторвать их все, лишь бы получить дорогие меха.
- Ты меня удивил... Твоя цена?
- Двадцать дукатов за сорок шкурок. Венецианских. Клянусь, лучших мехов на торге нет.
- Годится. Но я бы хотел ещё десять сороков шкурок соболя?
- Могу принести к вам завтра, почтенный.
- Хорошо. Галера «Предназначение», капитан Анри де Сателен. Ну а пока поговорим  насчёт икры, мёда и воска?
- Всё есть, всё наилучшее, - засуетился Хасан.
Слуги принимали кладь, увязывая бочонки с икрой, мёдом, круги воска, и меха в холщовых мешках. Эльдор положил в ладошку подбежавшего мальчишки четыре маленькие монетки, и выудил из-за пазухи свистульку, и наградил помошника. Товар был распродан.
Обратно они катили пустую тележку, зато с двумя кошелями золота и серебра.
- Удачно идут дела, Хасан. Может быть, нам в купцы податься? - засмеялся Эльдор.
***
Дома их ожидал невесёлый Ибрагим, который не спеша пил чай из раскрашенной пиалы.
- Неужто чем опечален, друг дорогой? - спросил товарищ товарища.
- И не делал ничего, а устал, будто сто мешков соли перетаскал... Плохое место, этот невольничий рынок. Подошёл я к ограде...
***
Ибрагим шёл быстро, и вальяжно, стараясь своим видом, своей походкой, показать какой он важный и богатый человек. Здесь, у ограды, дежурили несколько стражников, но его пропустили без ненужных разговоров. Несколько мазанок стояло здесь, только больших. У каждой была сторожа, а сами купцы, или вернее, приказчики, разложив ковёр, сидели на малых сиденьях и придавались игре. Здесь же стояли два кальяна для увеселения души, и кувшины, наполненные судя по запаху, араком.
- Привет тебе, почтенный! С чем пожаловал! Нуждаешься в слуге или служанке, а может быть и прекрасной гурии, способной скрасить твои дни, а особенно ночи? Красавица, которая прочтёт тебе сказки «Тысячи и одной ночи», и ты почуствуешь себя настоящим султаном?
- Рад что не помешал. Просто нужен крепкий слуга, лучше молодой.
Турок с готовностью вскочил с ковра, приложился напоследок к кальяну и подошёл к покупателю.
- Прекрасно. Меня зовут Хаким, и я с радостью покажу тебе невольников, - Эй, Абдалла, начнём с этих!
Ибрагим стоял и смотрел, стараясь не выдавать своего волнения. Он только твердил про себя:«Сейчас ты татарин, сейчас ты татарин». Что бы не вытащить саблю, и не посечь всех извергов прямо здесь. Люди медленно выходили из своей тюрьмы, щурясь на яркий свет. Молодые и старые, в новой одежде и сильно потрёпанной, но с одинаково хмурыми лицами. Невольники с тревогой смотрели на незнакомца, который рассматривал их, словно коров на торгу. Смотреть на соплеменников, пускай многих из Чёрной Руси , а не Белой, которыми татары и турки торгуют, словно дровами было невыносимо. Но сделать сейчас это он не мог.
 Ибрагим ещё раз прошёл вдоль ряда, но Ивана Мошкина здесь не было. Не было его и среди других невольников. Торговец живыми душами человеческими шёл сбоку от покупателя и всё грозил рабам палкой, что бы стояли ровно и не горбились, снижая свою цену.
- Хаким, больше никого нет?
- Были, вот, три дня назад. Ахмат продал своих пленников, которых взял в Белой Руси на галеру самому Апты-паше. Апты платит щедро, - мечтательно говорил работорговец, - но и проверяет свой товар строго. Но мы надеемся на иностранцев. Если ты кого не купишь, их возьмёт иноземец, и придётся этим лентяям попотеть на галерах французского короля!
- Я подумаю. Спасибо, Хаким.
Ибрагим пошёл и очень быстро в караван- сарай. Сапог, словно случайно, находил камешки на дороге, и откидывал на обочину. Это немного успокаивало путника, правда, не очень сильно. Торговец в пути предавался мечтаниям, как он отрубит голову Хакиму и его товарищам. И он видел, как будет пинать его голову до самого Дона. Казак знал, что вернётся сюда, и не один, а с верными друзьями, и их сабли вволю напьются вражьей крови.
***
- Так что Ивана Мошкина на невольничьем рынке нет, Ахмат успел продать его турку на галеру.
- И то понятно... Ничего, Ибрагим... А завтра нам идти на французскую галеру. Однако, - рассмеялся Хасан, - с прибытком останемся! И купцу его деньги вернём с богатым верхом для него.
- И много верха?
- В три раза денег подняли. А с француза так в пять раз наторговали.
- Однако... Будет у нашего войска такой город, богатый да торговый, так и поминок у царя просить не придётся!
- Да тихо ты, Эльдор! Завтра коней продадим, и с товаром пойдём на галеру «Предназначение», к капитану Анри де Сателену.
***
- Хасан, посмотри, всё ли взяли, возвращаться может и не получится?
Мужчина кивнул, и осторожно вскрыл тюки с мехами, всё перепроверил и пересчитал. Затем опять всё перетянул пеньковой верёвкой, Ибрагим помогал. Осмотрели и бочонки с осетровой икрой, оставшийся мёд.
- Да, кажется всё готово, - сказал Эльдор товарищам, и осторожно пересчитал добро.
С утра оделись купцы в самое лучшее, и погрузили на тележку меха и всё товары. Мустафа сидел на скамейке у ворот, задумчиво набивал трубку табаком.
- Пошли мы к французам, - доверительно поведал ему Ибрагим, - хороший торг, однако .
- Всевышний вам в помощь, добрые люди, - пожелал им хозяин постоялого двора, выпуская табачный дым изо рта.
Торговцы переглянулись, и покатили добро к гавани. Хасан налегал на рукоять, подталкивая тележку вперёд, и внимательно посмотрел на Эльдора.
- Чего мы тащимся на корабль этот? Ибрагим, Хаким же тебе сказал, что невольников Апты- паша купил. Нет Ивана на французском корабле...
- Договорились же. Нельзя слово не держать.  Да и посмотреть важно, что за галера такая. Мы всё на наших чайках ходим. Чего может, важное не заметили.
- Как скажешь, Хасан. Идём, значит, идём.
Деревянные колеса подпрыгивали на камешках, рассыпанных на дороге, а Ибрагим, который шёл теперь позади, смотрел за дорогим грузом, иногда поправляя ремни. Но, тюки и бочонки были закреплены хорошо, и не желали покидать тележку. Выехали на пристань, где около галер, под белыми флагами с золотыми лилиями, стояли караульные. Воины были настороже, в кирасах и шлемах, с алебардами в руках, хотя и обливались потом.
  Казак оценил снаряжение иноземца рублей этак в десять, не меньше. Доспехи хоть хорошей работы, но обычные.
- Мы на галеру « Предназначение», к капитану капитан Анри де Сателену.
- Не понимаю я, - ответил стражник, - Анри де Сателен? Капитан? - добавил по- французски. Он кивнул головой в шлеме, и не спеша пошёл к сходням, ведущим на судно.
Купцы только вздохнули, поддерживая тележку за ручки, что бы не опрокинулась. Все трое с любопытством смотрели на украшенную искусной резьбой корму галеры, в затем и на статуи бесстыжих обнаженных женщин, призывно изогнувшихся под оконцами каюты, видно, капитанской.
- Однако, каково у них! - подкручивая ус, восхитился Анри де Сателен.
- Так Франция, - добавил Хасан, - а вы идти не хотели. Где бы такое чудо увидели?
Ибрагим просто чудом не перекрестился, да быстрый Эльдор вмазал прямо по пальцам друга, не обращая внимания на недовольный взгляд.
- Ты чего? Забыл, кто такой? - зашипел товарищ.
- Всевышний свидетель...
- Жди. Сейчас вернётся стражник.
Тот только кивнул головой, опять изучая галеру. Заметил три носовые орудия, установленные прямо в надстройке, две мачты, пятерых воинов, прогуливавшихся по палубе, но смотревших на него весьма внимательно. И двенадцать фальконетов, на бортах и надстройках судна. Он вернулся к товарищам, переминавшихся с ноги на ногу. Но вот, к ним спустился сам капитан, весьма нарядный и сегодня. За ним шёл, как видно, его слуга.
Шляпу перед ними он не снимал и не собирался, ограничился лёгким кивком. Следом за ним сошли на пристань и пятеро матросов.
- Добрый день господа. Всё привезли? - говорил он по- турецки.
- Да, всё, как обговаривали. Икра, соболя, мёд, - ответил Хасан.
- Жак, уплати торговцам, - вальяжно сказал француз.
Слуга, строгий и важный, словно служил в охране самого короля, отсчитал требуемую сумму в венецианских дукатах, и сделал знак матросам. Те стали разгружать тележку и уносить груз на галеру.
- Прошу посетить моё судно, - изрек вельможа и сделал изящный жест рукой.
Отказываться было несподручно, и гости, поправив шапки двинулись вслед радушному хозяину. Ибрагим шёл вслед Анри де Сателену. Несмотря на свой скоморошачий вид, капитан был весьма ловок и ни разу не споткнулся на сходнях. Правда, казак был удивлён запаху, исходившему от этого повелителя морей. От татар несло бараньим жиром, и иногда он их просто вынюхивал в лесу. Этот же источал запах, подобный притираниям Малики. Запах розы, перца и ещё чего-то.
 Жак открыл им дверь в каюту, где на столе были расставлены столовые приборы, тёмный стеклянный кувшин и бокалы.
- Прошу, садитесь.
Гости чуть не сняли шапки, но опять опомнились. Анри непринуждённо улыбался. Он сам разлил кофе по чашкам. Затем и в бокалы полился ароматный напиток. Француз изящно поправил кружева на своём кафтане, ловко снял шляпу с головы и бросил на крючок, да так ловко, что она сразу оказалась на положенном месте. Он отпил глоток из своей чашечки, вдруг, просто неуловимым движением положил перед собой на столик два пистолета, и изрёк:
- Приветствую вас, господа Cossacs. Клянусь, я очень вам рад и не выдам вас туркам. А эти пистолеты просто, что бы вы не кинулись на меня. Прекрасная подготовка, никто из турок даже не догадался. Выдал же вас только это, - и он дотронулся до своего большого носа, - от господ татар и турок немилосердно прёт бараньим жиром, - и он приложил к губам носовой платок, - а в торговых рядах я просто себе не поверил, господин Хасан! Или какое ваше настоящее имя?
- Демьян.
 - Проклятье, я просто отдыхал от этого запаха, - и он опять скривился, -  да ещё и прикупил много нужного. Мы слышали, про прошлогодний поход на Азов. Клянусь, кардинал Решилье совсем не против, если вы займёте город, и обоснуетесь в нём. На этот счёт у меня имеется и грамота для вашего атамана.
- Зачем это вашему королю?
- Политика, политика... К сожалению, не владею русским языком.  Но вы угощайтесь. Это коньяк. Кофе. Давайте выпьем за наше знакомство!
- И нам кое- что необходимо, добрый господин! Пропал наш знакомец на Засечной черте. Слухи прошли, что привели его в Азов с невольниками и продали на галеру. Нельзя ли выкупить нам своего товарища?
- Проклятье, господа! - и Анри вскочил из-за стола и заходил по каюте, словно рассерженный кот, - приходится покупать гребцов. Клянусь, ни капли этому не рад. Без них просто никуда, пока механики не придумали способ двигать суда по морю. Пойдёмте, посмотрим.
Но истинный сын Франции не забыл про выпивку,  и лично вручил каждому казаку по бокалу. Они осушили до дна, чуть сморщившись от крепости. Напиток был покрепче хлебного вина, да и вкуснее.
- Это коньяк, - добавил капитан, мигом выпив чашечку кофе.
Гости попробовали горький напиток, удивившись вкусу и аромату. У двери Анри что- то крикнул Жаку по- французски, тот кивнул в ответ, и принялся убирать пустую посуду.
 Вчетвером, гремя каблуками, они спустились на площадку между скамьями, и не спеша осматривали гребцов французского короля. Пара человек натирали швабрами доски палубы. Невольники натирали весла воском.  В основном, судя по говору, были русины из Польского Царства, но были и с Русского Царства. И хотели бы Степан, Демьян и Тимофей забрать всех, да не могли. Приходилось самим прятать глаза от несчастных невольников, не сводивших очей с незнакомцев  и, увидев капитана, прятать взгляды. Они обошли ещё две каторги, но нет, не было там Ивана Мошкина.
- Вот видите, мне не к чему вам лгать. Пойдёмте господа, - и Анри выудил маленькую шкатулочку из золота, сунул себе снадобье в левую ноздрю, и изящно чихнул, прикрыв нос платочком. - Обед готов, - закончил он речь и деликатно чихнул.
Казаки только деликатно кашлянули, но что делать? Нельзя не уважить приятного человека! Да и есть захотелось, целый день на ногах.
- Нас ожидает рыба под белым соусом, перепела в горчице, паштет, белое вино. Местные лепёшки тоже неплохи. Но на первое я угощу вас луковым супом.
 Казаки были удивлены. Но быстро шли вслед Анри де Сателену, отказываться нельзя - некрасиво. И вправду - был накрыт стол, вся каюта была наполнена неземным ароматом. Они уселись за стол, Жак наливал суп. Степан отведал угощение - типа жидкой каши, вкусно, но лука не ощутил. Были здесь даже кусочки сыра, но хлеба не полагалось. Впрочем, зато вино имелось. Затем пришла пора жаркого. Жак, или кто иной, выдернул все косточки, и только нежнейшая рыбья мякоть под маринадом из лука и моркови храбро осталась один на один с гостями. Понятно, что была съедена начисто. Однако, гости пытались подражать хозяину, в его единоборстве при помощи ножа и вилки. Казаки, как новобранцы от изящной кулинарии, храбро орудовали одними серебряными вилками. Затем были начисто уничтожены перепела, очищено блюдо и от паштета.
- Я рад что вы здесь, в гостях у меня. - говорил Анри, - Я бы желал отвести одного из вас под очи короля, Людовика XIII. Он  весьма умён и очень наслышан о вас, мои новые друзья. Кто бы мог из вас  остаться на судне?
Друзья были просто ошарашены окончанием действа. Собственно, их и не уполномачивал никто, а Большой круг не одобрил бы самовольства. Но положение спас Жак, который принёс кофе. Степан наступил под столом на ногу Демьяну, тот кажется, сразу сообразил, что надо делать.
- Капитан, хотел бы сообщить нечто  вам наедине, - и казак отвёл француза к окну, и заговорил совсем тихо.
Степан же, пока Демьян отвлекал де Сателена, быстро вытащил порошок из сумки. Не яд, но лекарство, снадобье для сна. Выторговал у одного бухарца. тот говорил, что делается оно из мака и вреда от него никакого, только польза. И казак добавил зелье в чашку с кофе, да и размешал получше.
 Наконец, собеседники вернулись и весьма довольные друг другом. Анри допил кофе, и вскоре стал валиться с кресла. Но казаки осторожно положили капитана на кушетку, и стукнули кулаком в дверь. Вошёл Жак.
- Хозяин уснул, и  нам наверное, уместно покинуть судно. Как то неправильно здесь оставаться  и вам  мешать.
- Без сомнения, господа. Месье очень хорошо о вас отзывался. Я вас провожу лично.
Гости не подали и вида, что были на грани паники, и спокойно спустились по сходням и взяли свою тележку. Они с трудом сдерживались, что бы не побежать и шли так быстро, что колеса ни в чём не виновной тележки едва не разлетелись.
- Сколько он будет спать?
- Бухарец божился на четыре часа.
- Мы должны всё успеть. Меня ведь и кадий ждёт! - вспомнил Степан, он же Ибрагим.
- А нас лошадки, - припомнили Демьян и Тимофей.
Они дошли до караван - сарая, Степан влетел внутрь, где едва не сбил почтенного человека в белых одеждах. Рядом с почтенным кадием стояли и два его помошника.
- Это ли достойный Ибрагим? - спросил седобородый слуга закона, посмотрев на вошедшего мужчину.
- Да, это я, - ответил Степан.
- Это он, - подтвердил и Мустафа.
Кадий прочитал краткую молитву, и присел в кресло. Перед ним лежали книги, заготовлена бумага, исписанная арабской вязью. Казак вытерпел процедуру до конца, занявшую не меньше часа, поставил роспись в книге кадия, как и Мустафа, и оплатил услуги учёного человека. Бумага с печатью и подписями заняла своё место у Степана. Другая бумага осталась у Мустафы.
- Помолвка завершена, любезный Ибрагим. Невеста как раз достигнет семнадцати лет, ты поступаешь как достойный и умный человек, не пытавшись сорвать не созревший плод.
- Да, Мустафа. Конечно. А эти деньги мой дар Малике,  - и он положил пять дукатов.
- Спасибо тебе. Я же, мой добрый друг, уже привёл покупателей на ваших коней. Достойные Эльдор и Хасан уж верно, закончили дела.
- Я рад знакомству, и да поможет тебе Всевышний! - прощался с гостем содержатель постоялого двора.
- Прощаться не станем. До свидания, почтенный.
Ибрагим, наконец, поднялся и пошёл во двор. И точно, друзья уже готовили коней, и жеребца своего товарища тоже. Увидев своего друга, Хасан и Эльдор оказались в сёдлах, ожидая друга.
- Всё, нам пора!
- Надо торопиться, пока не примчался наш Анри со стражей! - прошептал теперь уже Тимофей.
- Мы вернемся скоро, Степан, не волнуйся! - добавил и Демьян.
Казаки пошли на рысях, ведя в поводу вьючных коней. Шли в степь теперь налегке, с собой были лишь золото и серебро, да еда на дорогу. Степан с трудом смотрел на улыбающихся ему стражников на дороге, а перед глазами казака было лишь ожидаемое - скорая кровавая резня в этом городе.
Сильвестр в петле. Плавние на Кефаллонию
Ветер ударил встречный, когда они обходили Пелопоннес. Работали по пять часов подряд,  не выпуская вёсел из рук, но вот, Иван, и его товарищи по веслу, Карп, Василий и Ефим могли отдохнуть. Рубахи были просто мокрыми от пота, и Ибрагим приказал сбросить темп в два раза, галера прошла опасное место. Стали разносить гребцам их паек - вяленую рыбу и сухари.
  Иван торопливо ел, стараясь поспеть со всеми вместе, и дать возможность утолить голод товарищам с другой скамьи. Турки переговаривались, и теперь юноша немного понимал чужую речь:
- Прошли мыс . К Неаполису идём. Затем мимо Корфу.
- Опасно в тех водах. Венецианские галеры всюду ходят. Около Корфу испанцы стерегут море, просто не пройдешь.
- Наш паша ловок, как Иблис. И опять их всех обманет...
Мошкин отвлекся, и кожаная плеть ударила по сиденью рядом с ним.
- Начинайте! - прокричал Ибрагим.
Они снова стали упираться руками в рукоять весла и в такт сгибать спины, приводя в движение турецкое судно. В ночь пришли в Наварин, проведя тёмное время в безопасности. Отдохнули здесь сутки. Гребцы закатывали на галеру бочки с водой  и взяли на борт немного сухарей.
 Затем опять их позвало море. Правда, далеко от берега не удалялись. Скамья Ивана была с левого борта, и берега они не видели, только бескрайнее сине- зелёное море. Однажды, они увидели больших серых рыб, выскакивающих из воды рядом с кораблём.
- Что за рыба, Карп? - спросил юноша.
- Дельфин это, а не рыба. Рядом с Азовом тоже часто приходят в гавань.
- Вот чудеса господни! Так ведь сожрёт, Карп Иванович!
- Не ест он людей. Только рыбёшку, и то некрупную. Ты, Иван, больше людей берегись, вот они могут сожрать. Проглотят и не заметят.
Иван задумался о словах старого товарища, теперь ставшим  старшиной гребцов. Кто его знает! Немало плохих людей он видел, так ведь и хороших много! Ведь сам Карп, Микула, Василий да Ефим, все они люди хорошие, это точно. Решил так Мошкин и успокоился.
 Но вот. подул хороший и тоже добрый ветер, и гребцы втянули весла внутрь, и смогли поспать. Их не тревожили очень долго, давая отдохнуть живой машине галеры.
  Проснулся Иван по нужде, и с товарищами пошёл на нос корабля. Судно шло ходко, чуть раскачиваясь на волнах, косые паруса ловили ветер преотлично. Солёные брызги попадали на лицо Ивана, он вытер лицо ладонью, поправил колпак, и тут попался на глаза Ибрагиму.
- Сходи в трюм, принеси мешок сухарей и изюм, - приказал надсмотрщик, - поживее давай.
Юноша скользнул в люк трюма, присмотрелся получше. Темно было, хотя висели масляные фонари. Вдруг рядом с перегородкой он услышал шорох, и схватился за кусок каната, которым все лупили крыс, правда, без особого успеха. Зашуршало опять, потом, будто что  тяжёлое за балку дернуло.
- Домовой на корабле? - спросил он сам себя, - не слыхал раньше о таком...
Иван осторожно обошёл сложенные мешки, и увидел то, что не ожидал. Дёргающееся тело в пеньковой петле. Прыжком он ухватил человека за ноги, ослабив натяжение удавки. Руки с трудом держали тело, было тяжеловато, но отрезать веревку он не мог... С трудом подтащил один мешок, подложив под ноги висельнику, затем ещё один и ещё один. Теперь Иван смог снять петлю, впившуюся в шею несчастного, и самоубийца сполз на доски трюма. Перед ним, судя по одежде, был моряк палубной команды.
- Всё обошлось, Господь не допустил твоей смерти, - говорил Иван на ломаном турецком.
-Я должен был лишить себя жизни, должен, - прошептал несчастный, - меня принуждают принять ислам. Не оставляют выбора. И свои меня бросили здесь, - уже злым голосом заговорил человек.
- Как тебя зовут? - тихо спросил юноша.
- Сильвестр. Из города Ливорно.
- И мать и отец есть?
- Да, конечно.
- Вот, ради них и жить должен. Требуют принять ислам- прими, но не забывай Иисуса Христа и его крестные страдания. И он претерпел во имя людей.
- Но мы де здесь навечно, - сказал итальянец совсем грустно.
- Откуда ты знаешь как и что  будет? Молись в своём сердце и Господь тебе поможет.
Сильвестр, подумав, кивнул и крепко обнял Ивана. Тот постоял с минуту, спрятал верёвку, на которой висел новый его друг. Но вовремя вспомнил о провизии, и потащил сухари и изюм на палубу.
- Задержался ты. Бежать хочешь? - изрёк Ибрагим.
- Изюм искал.
- Ладно, но помни, я всё вижу и всё знаю! - изрёк свирепый надсмотрщик.
Мошкин осторожно присел на скамью, постаравшись не разбудить товарищей. Но чуткий Карп открыл глаза.
- Куда собрался? - прошептал он.
- Вернулся. Спи, - прошептал он в ответ, и сам тоже завернулся в грубый войлок.
 Без нужды теперь Апты- паша грести не велел, берёг силы невольников, волчьим чувством видел скорый бой с врагами.

Схватка у Кефаллонии
- Галера! Папский герб! - крикнул впередсмотрящий.
- Вёсла на воду, - командовал паша, - убрать паруса! Стрелкам занять свои места на палубе! Зарядить пушки и фальконеты!
 Гребцы занялись своей работой. Но, не смотря на её тяжесть, невольники прониклись общим делом со всей командой галеры, прямо как породный конь к жестокому седоку. И гоняет по кругу, и шпорами бьёт - ан нет, всё одно друг и хозяин для коня его всадник.
Рядом с галерой, от их весел саженях в двух, выросли фонтаны воды, поднятые ядрами. Потом они увидели перелёт, и гибельный чугун просвистел над их головами.
- Бог милостив, - прошептал Карп, и как видно, сглазил.
Два ядра угодило в гребцов их галеры - у пяти человек за три скамьи впереди оторвало головы, кровь брызнула аж до полотна растянутого над палубой, прикрывавшего невольников от солнца. Теперь передние скамьи гребцов  были словно окрашены киноварью, а кровь хлюпала под башмаками. Её приторный, одуряющий запах не мог перебить даже пороховой дым.
Выстрел из итальянского фальконета не произвёл впечатления на Апты- пашу по началу. Только грохнуло под ногами, и подумалось, лишь бы кальян не разбили. Но...Вдруг галеру повело вбок...Судно перестало слушаться руля.
  Воины на палубе отчаянно засыпали стрелами галеру генуэзцев. В ответ итальянские стрелки били залпами из двадцати, а когда и тридцати мушкетов. Падали убитые и раненые на турецком судне, тела утаскивали вниз, освобождая место для боя. Щепа летела во все стороны, как картечь, тоже нанося раны воинам и палубной команде.
 Ибрагим исчез с гребной палубы, Иван, особо не думая, бросил весло, и побежал на корму. Гремели выстрелы, а их корабль беспомощно вращался, с неисправным рулём. Юноша нырнул в трюм, разжился по пути фонарём и кое- каким инструментом, захватив и бухту толстой веревки. Где смог пробежать, где полз, по набору и доскам, отгоняя крыс. Страшно вспотел и торопился, но попал к рулевому устройству. Венецианцы были везучи- маленькое ядро наделало больших дел. Трос с  рулевого барабана был сбит, и разбита часть румпеля, хорошо, что самая малая. Иван принялся наматывать канат на оставшуюся часть, при помощи найденного здесь лома. Сил требовалось неимоверно много, и его пальцы просто трещали от напряжения. Наконец, всё получилось. В помещение влетел Ибрагим с ятаганом в руке, но увидев работу гребца, принялся помогать. Вдвоём дело пошло быстрее, и наконец, тросы были намотаны и закреплены. Осман не слова не сказал, только кивнул, и помчался наверх. Руль заскрипел, но подчинялся штурвалу, галера стала разворачиваться. Пушки опять загремели, видать нос судна развернулся в сторону противника, и пушечные мастера смогли выпалить. Теперь галера стала быстро сдавать назад, выходя из под обстрела. Наконец, прогремели хлесткие выстрелы четырёх фальконетов, и всё стихло.
 Иван сидел около румпеля, и, как маленький, держал во рту сбитый палец- кровь текла сильно, а перевязать было нечем. Ладони были тоже сильно сбиты, и порваны шаровары, так что коленки выглядывали наружу.
- Может, зря надрывался? - тихо спросил он сам себя.
Пошатываясь, он собрался выбраться из тесной каморки, но на пороге стоял сам Апты- паша, Ибрагим и Мехмет- эфенди.
- Он починил? - спросил паша у Ибрагима. Паша подошёл к рулевому устройству, потрогал тросы. Посмотрел на Мехмета, кивнул головой. - Корабельным плотником будешь. Жалованье два акче в день на всём готовом.
Поход в Азов
На казачьем кругу в Монастырском городке собрались сотни казаков. Воины степей бурно обсуждали то, о чём давно мечтали все - отомстить туркам и татарам за все обиды, и захватить Азовскую крепость. К казакам вышел сам Михаил Татаринов.   
- Ну что, братья казаки! Идём на Азов- крепость?
Мог бы и не спрашивать, и донцы только кричали в ответ то, что у них было на сердце:
- Все в поход идём!
- Разграбим и сожжём, или себе заберём? - спросил атаман Татаринов.
- Себе надо брать крепость атаман, чтоб казачья была навеки, - начал говорить уже старый Устьян Голованов, - хватит терпеть походы татар. И освободим всех русских полонянников в городе, то дело святое, за то нам все грехи на небе спишутся.
- Верно говоришь, Устьян!- закричали в кругу.
- И хорошо то,  что калмыки разорили ногайцев, и на помощь Азову они не придут. - взял слово атаман, - Как не нападут на наши станицы. Так что собирайтесь, доставайте порох и свинец, острите сабли да копья.  Готовьте струги для припасов, и пошлите гонцов в Запорожскую Сечь за помощью. Предстоит нам не легкая битва, а тяжкая война. Но теперь плакать будут не наши матери и жёны, а турецие да татарские глаза выплачут.
 Раззадоренные казаки стали собираться споро, но война дело непростое, и в один день припасы уложены не были. Но в апреле 7145 года большое казачье войско, в пять тысяч конных и с двумястами стругами двинулось в путь.
 Давно донские степи не видели такого войска. Казаки шли полками, разделив силы на восемь отрядов по пятьсот всадников, каждый вёл с собой  по два заводных коня. Больше тысячи станичников вели струги с припасами к заветному городу.
Сабли востры, кони быстры
- Ты Степан Иванович, - наказывал ему сам атаман, держа поводья своего скакуна,  - бери сотню с собой, да не забудь тех, с кем в Азове бывал - Тимофея Разю да Демьяна Шалого. Место вам известное, этот злой город турецкий. Казаков потолковей вперёд вышли, что бы всю сторожу татарскую посекли, чтобы не успели бы дать весть в город о нашей рати.
- Всё сделаю, Михаил Степанович, и спать не стану, а дойдем до устья Дона быстро. Диким котом порвём их шеи.
Татаринов кивнул, и лихо заломил шапку, что бы был всем виден казачий чуб, гордость каждого станичника.
- Хорош конь у нашего атамана, - сказал Степан другу Демьяну.
- А сабля-то как хороша, - добавил Тимофей.
- Да, просто диво, а не сабля, - согласился Степан Иванович, - Тимофей, ты распусти разъезды по степи, да сам с ними иди. Если чего, у нас с Демьяном четыре десятка казаков останется. Что случись, шли за подмогой.
  Тимофей подъехал к своим есаулам, и во все стороны, в весеннюю степь стали разъезжаться конные дозоры.
 Есаул ехал рядом с своими станичниками, а степь со всех сторон была словно зелёное море. Трава была ещё низкой, не спрячешься, но цветы стали распускаться. Бутоны лазорика (степного тюльпана) алели среди молодой травы, словно капли крови, упавшие на эту плодоносную землю. Осторожно вели коней воины, старались не потоптать  нежные цветки, ведь верили, что это рвутся к небу души погибших на чужбине казаков.
- Что Степан, грустишь?- и Демьян запел, протяжно и красиво:
Лазорик рос, в степи
Да на том он месте на прекрасном
И на той травке-муравушке,
Да на тех он цветочках лазоревых
А есаул задумался, и дума его была непростая. Всё мыслил о Малике, красавице- дочери Мустафы. Краса девица, сама ведь, как цветок лазоревый. Как чего с ней будет? Да ништо, как Бог решит, так и станется, всё думал он, и махнул рукой.
- Ты чего, Степан? - забеспокоился друг, - ничего. Не впервой в поход ходить.
- Дозорные гонцов не слали?
- Спокойно всё.
- На двадцать вёрст пусть вперёди нас идут. Через три дня мы сменим дозорных.
- Верно, устают люди, глаз замыливается. С тобой пойдём? - с надеждой спросил товарища.
Степан кивнул. Татаринов говорил, что бы блюл войско, да не зарывался. Так он же блюдет? А такого уговора не было, что бы казаку запрещали в степи погулять с острой сабелькой !
 К ночи выставили дозоры, стреножили коней, и принялись станичники кашу варить. Всегда крупы да зерна было немного, рыбы вяленой больше. Ну рыбёшкой без хлеба не наешься, но, Степан знал, что на стругах запасов на два месяца хватит... И если царь - батюшка хлеба не пришлёт, придётся обратно на Русь уходить. Нет, оборвал он себя. Шалишь! Возьмём Азов и того раньше! А то и изгоном, если повезёт.
 Воины поели, стали спать укладываться. Ложились на войлок да войлоком укрывались. Хорошо, что уже не мокро было в степи,  подстилка не намокала, и ночью не так холодно. Под одеялом из шерсти вполне неплохо. Есаул снял сапоги, положил заботливо рядом с собой, ведь знал, последнее дело в обувке спать. Нога преет и не отдыхает, потом заболит. Ну а вместо палаток у казаков было ночное чёрное небо с блиставшими звёздами. Сторожа глаз не закрывали, берегли коней. Демьян беспокоился, обходил стражу не раз и не два, но никто не подвёл. Старшину замечали, вполголоса здоровались.
Ночью беспокойств не было, разве любопытный сурок пришёл знакомится, кто там на его земле спать улёгся? Лисы подходили, привлечённые запахом варева, но близко совсем не совались.
    Но с рассветом опять двинулись в поход, и зарыли свои угли от костров, закидали дёрном остатки трапезы.
  На следующий день Степан с Демьян и десятком казаков поскакали на смену. Встать впереди вместо уставших товарищей. Но, правда, не они увидели Тимофея и его станичников, а к ним подъехал старший разъезда.
- Привет, Степан. Чего тебе не спится? И Демьяна с друзьями привёл? - шутил молодой казак.
- Да, надо вот кости размять, развеяться мы решили, - ответил есаул, - ну и друзей прихватили. Скучно одним. Только лисы да сурки.
- Оно конечно. Степь хороша, пока жара не упала...
- Собирай своих Тимофей, мы на три дня здесь, - добавил Демьян, как нечто неважное.
- Хорошо. Так и сделаем.
Все казаки Тимофея Рази собрались быстро,  выбравшись из своих секретов, даже непонятно было, как и прятались. Вскоре станисники двинулись на отдых
  Но и у есаула дел было много, и не спеша поехал с тремя станичниками по степи, той дорогой,  которая ведома была лишь казакам.
  Это кажется, что среди бескрайней земли, где иногда, словно по волшебству, растут кряжистые деревья, много дорог. Места кругом мол, много, иди да иди, придёшь, куда сам захочешь.  На самом деле путь, если не идти вдоль Дона, есть один толковый, ну два. Среди балок и оврагов, которых много в стране продуваемой всеми ветрами, есть немного источников хорошей воды. И именно от ручья к ручью, от источника к источнику ведёт настоящая степная дорога . Татары тоже её ведают, и обычно никто не уходит в сторону от таких мест.  И Степан знал все эти балки да овражки, холмики и ложбинки, где могли укрыться враги.
  Вот и сейчас, казаки не ленясь, проверяли эти места, так пригодные для засад и просто укрытий. Где конными, а где и пешими, ничего не упускали.
  За делом уже вечерело, и отряд стал готовится к ночлегу. Выбрали место хорошее, незаметное. И не холм, и не овраг, а ложбинка с холмиком рядом.
- Здесь и заночуем, - распорядился есаул, сам слезая с коня.
Два коновода собрали коней, стреножили, что бы не увели да сами не ушли, и расположились рядом. Уже горел малый костерок, согревая воду в котле. Хоть раз в день, а наесться надо, а то и сам ноги не будешь волочь, по себе знал Степан Иванович Шалый, есаул. Но было неуютно есаулу Шалому, плохо.
- Демьян, бери с собой двоих, пройдёмся перед сном, - словно другим голосом сказал товарищ, - что- то тревожно на душе, муторно.
- Пойдём...
Шли сторожко, не торопясь. Есаул всё смотрел на землю, будто тщился найти свою старую проторю. Внимательно искал, будто знал, что найдёт. Прошли с полверсты, оказались у балки небольшой.
- Вот оно! - зашептал казак.
Демьян опустил вниз глаза, и среди травы увидел то, что встревожило друга старого. Эта штука на дороге рядом с домом огорчает, особенно если наступишь. Нет, конечно не коровья лепёшка, но всё же. А здесь... Увидеть конский навоз, да точно не их коней, к беде...
- Ножи на готове держите, - прошептал он остальным станичникам.
Без звука и звона, с ножами в руках, казаки поползли вниз, туда, где видно кто-то прятался. Вдруг Степан исчез в кустах, что- то зашуршало, и есаул осторожно выполз, и обтёр окровавленный нож от крови. Знаком он позвал за собой остальных. У костра спали пятеро татар, накрывшись плащами. Казаки поняли без слов, и не раздумывая, бросились на лежавших. Убить такого врага- дело нехитрое, и четыре тела лежали на земле, а один был связан. Демьян, не обращая на кровь всё льющуюся из тел, и подёргивающиеся в судорогах руки и ноги, торопливо снимал добычу с тел, не забыл про сапоги, но оружие было взято прежде всего. Вот. он увязал всё в два больших куля, и повесил через плечо.
- Демьян, скачи с языком, - и есаул показал на связанного пленного, - К атаману Татаринову, доставь живым. Григорий! А ты с Демьяном поскачешь. А добро вот, Фролу отдай. Мы с мертвяками разберёмся, в речку бросим, что бы вороны да коршуны не выдали.
- Поняли, есаул, - ответили ещё не отошедшие от резни казаки.
Степан Иванович сам привязал к лошади пленного, проверил ремни не один раз, и только потом отпустил гонцов с полоном. Надо было самим возвратится к сотне, попробовать поймать крымцев по ночной поре.
 Сам же вместе с Фролом принялся мастерить волокуши, и их лошадки потащили скорбный груз. Раздетые до исподнего покойники заняли своё законное место среди толстых веток.
- Видишь, Фрол, спокойные нам попались, не перечливые, - ухмылялся есаул, - не топорщатся да в землю руками- ногами не упираются. И хорошие да ладные какие, когда мёртвые.
- Хорошо, что ты их нашёл, Степан Иванович. Наши все живы. Как узнал? Словно почуял ворогов-то?
- Пошли быстрее. Нам бы их ертаул раньше найти, чем они нас...
Молодой казак понял, и больше не спрашивал. Не хочет дядька Степан сказать или не может, так значит так оно и надо. Не след и говорить.
 Но вот показался долгожданный ручей, и убитые нашли в нём своё последнее пристанище, в холодной воде степного ручья. Обратно казаки поскакали, коней не жалея. Степан вернулся к своим, оставленных на ночлеге, забрал дозорных, и все вместе, в ночь пришли к ертаулу, всей сотне Степана Шалого. Тех кто спал, быстро подняли на ноги, и сотня построилась, предстоял ночной поиск.
- Знаешь, хоть куда идти ? - спросил Тимофей .
Степан глянул на товарища, ехавшего рядом  на своём жеребце. Но тот был серьёзен, не улыбался.
- Ведаю, - неохотно ответил есаул, - сейчас, пройдём мимо двух балок, и там, рядом со старым колодцем.
- Ну что же, так и пойдём.
Отряд дошёл до этого места. Казаки спешились, оставив конными половину. Степан чувствовал себя неуютно. А как ошибся?  Но вот, вернулись станичники, сразу подошли к Шалому, своему есаулу.
- Ты, видать. Степан Иванович, колдун большой, раз своим разумом постиг, где татарва прячется. Немало станичников так вот сгинуло, попали в засады.
-Ладно, Тимофей. Поутру их побьем. Сейчас темно, а то друг друга постреляем. Приготовимся, и накроем их всех, никого не упустим. Заряжайте пистоли и пищали, проверьте сабли и пики. Всех надо перебить.
- Так и будет, так и сделаем, - кивнул Разя..
За ночь казаки приготовились, засели рядом с местом ночевки татар, чтоб одни махом всех срубить. И, только стало светать, накинулись станичники на спящих. Началась пальба, татары кинулись к коням, да коников уже свели, и завязалась беспощадная рубка. Закончилось же всё быстро, порубили весь дозор крымцев до последнего, в плен не брали, да те и не сдавались. Погибло и казаков шесть человек, и татар шестьдесят семь, как лично посчитал по головам есаул. Убитых врагов потащили в реке топить по казачьему обычаю, а своим вырыли братскую могилу, всё честь по чести.
  Но и добычи набрали много, да и коней. Хмурым стоял Степан у скорбного места, где в землю легли станичники. Всё себя пытал- можно ли было по другому сделать? Так что бы никто из казаков не погиб?
- Не кори себя, Степан, - говорил тихо Тимофей, Сам знаешь- не угадаешь всего. А погибло наших мало, врагов- много. Значит, вышло всё хорошо. Сейчас помянем, и дальше двинемся.
- Ты пошли гонца Татаринову, чтоб доложил о сшибке.
- Всё сделаю. Пошли к кострам, есаул.
***
Здесь  стояли два дня, ожидая полки, шедшие к Дону. Степан и Демьян удили рыбу, проверяя свою казацкую удачу. Пару рыбёшек поймали, но, большого улова не было.
- Сетку надо ставить, глядишь и белугу возьмём. Лишь бы не большую.
- Ишь ты, есаул, какой разборчивый стал. И белуга уде не та пошла.
- Да я больше севрюгу люблю, Демьян. Поприятней рыбка.
Степан переложил удочки, и всё смотрел на реку. Шли и шли речные воды вниз, а они словно бежали за своей рекой, к морю. Немного уже осталось.
- Есаул ! -закричал Тимофей, - Подь сюда!
- Рыбу распугаешь!
- Да дело приспело. Подсыла взяли, в челноке спускался. Казаки его в заводи взяли, отсыпался.
- Один был?
- Да точно один, не беспокойся, - добавил Тимофей.
- Демьян, пойду я. Ты удочки не забудь, и рыбу тоже, - попросил Степан товарища.
 Мужчина встал, потянулся, отряхнул шаровары и неспешно пошел к коновязи. Рядом уже на своём коне гарцевал Разя, поджидая есаула.
- Поехали, что ли, - приговорил Шалый.
Кони на рысях принесли казаков быстро к своему стану. У костра сидел незнакомый человек, но в русской одежде, но не сказать что богатой, но и не бедной. Скорее, воинской. Степан спешился, и быстрым шагом подошёл к незнакомцу.
- Ну чего ты здесь?
- Я человек Кантакузена, турецкого посла в Российском Царстве. Из Москвы иду, в Азов.
- А чего один? Без свиты? Есть ли грамота от воронежского воеводы?
- Нет у меня ничего. Только письмо посла.
- Ну давай сюда, - и Степан протянул руку, - отдам, не бойся.
Человек вскочил, пытался сбежать, но подсечкой его бросили на землю, и , заломив руки, потащили обратно. Тот лишь вращал глазами, да видать , ругался и на незнакомом языке. Так что никто и не обиделся на резкие слова.
- Обыщи его, Тимофей, да про сапоги да шапку не забудь.
Станичники, как бывалые люди, прощупали и подкладку кафтана, и шапку и сапоги. В сумке было послание, скрепленное гербовой печатью, а в сапоге нашлась грамота, на тонкой бумаге, написанная арабским письмом.
- Дай посмотрю. Я прочитаю.
 Писано послом Кантакузеным всем пашам Крыма, Керчи. собирать войско да споро идти к Азову. Скоро придут казаки в большой силе, и городу грозит опасность. Под страхом гнева султана Мурада требую у вас помнить о вашей доблести и верности Империи Османов.
- Вот так- то казаки. Подсыл это.
- В куль да в воду! - закричали станичники, бряцая саблями.
- Нельзя самим, не по Закону. Атаману доставить его надо, что бы перед Большим кругом ответил.
Степные воины зашумели одобрительно. Ну а есаул отрядил восемь человек, чтобы отвезли лазутчика к Михаилу Татаринову.
Каланча пала
Две ночи ждал Степан Шалый, пока Луны не будет на небе, да даст бог, и небо тучами затянет. Так и смотрел с надеждой на закат, как прячется солнце в багровые тучи.
- Даст Бог и дождь польёт, есаул, - улыбался Тимофей.
- Да ты и саблю уж приготовил. Не сточи до рукояти, а то чем биться станешь? - подзадоривал друга Демьян.
- Ничего, у меня и пистоли добрые.
- Ну да. Каждый как пять коней стоит.
- Ладно, проверьте станичников. Что б и верёвки были готовы, и ломы, как случай станет ворота ломать.
 Наконец тьма упала на степь. будто чёрным покровом укрыв эти места от чужих взглядов.
- Демьян, коней - коноводам, и все к каланче! Десяток казаков только отряди с пищалями добрыми, что бы наши спины закрывали.
- Добро, Степан, так и сделаем!
 В полной тишине станичники готовились к штурму, и по десятку, по два подбирались ближе к турецкой башне.
Они подошли в ночь к каланче, перекрывшей русло Дона от казаков. Добрая Луна спрятала своё бледное лицо в чёрные тучи, и темень вокруг была страшенная. Есаул следил за своими, что бы никто огня не зажигал, фитильные пищали, у кого были, висели на ремнях, за спинами.
 Но вот, пронзительный свист разорвал ночь, как ножом разрезал. И у же с криками казаки стали кидать наверх веревки с крючьями, а с десяток принялись ломать ворота .  Сверху, и из малых оконцев громыхнули выстрелы, но так свинцовые пчёлы никого ужалить не смогли. Ворота подавались, и в щель межу петлями был немедленно просунут кованый лом, дюжие станичники наддали враз, и обитые железом двери с грохотом упали. Внутри каланчи горели факелы и фонари, и турки бросились рубиться. Хлёсткие удары стали о сталь слышались вокруг. Но надолго турок не хватило, и всех двадцать человек казаки посекли, потеряв пять погибшими, и с десяток пораненными.
   Мертвых казаков положили отдельно, уложили руки на животе, пока не окостенели. Трупы турок, раздев, и обобрав до нитки, крючьями потащили к Дону. Кто не был ранен из станичников, разделились. Одни обыскивали  башню, другие взялись копать общую могилу. Степан взял в руки мотыгу, расшвыривая ещё податливую весеннюю землю.
- Дай помогу, - прогудел Демьян.
- Да бери, - протянул рукоять уже порядком уставший Шалый.
Яма увеличивалась и углублялась быстро, и общими усилиями выкопана и выровнена быстро. Вниз положили найденные в башне турецкие кошмы, что бы лучше отдыхалось ушедшим навсегда землякам. Найденным полотном покрыли лица, и налив хлебного вина на прощание, засыпали последнее пристанище погибших казаков.
 За хлопотами приближался рассвет, а с рассветом подошли казачьи полки.
Резня в Азове
- Ай молодцы, казаки! - нахваливал своих отважных воинов атаман Татаринов, - отдохнёте, или вместе на город пойдём? Мы тут, без вас татар в степи побили, верстах в двадцати от  устья Дона. Триста русских невольников освободили. Господь нам за то поможет, станичники, не оставит в трудную минуту.
- На город! Со всеми пойдём! - закричали казаки ертаула, - не устали!
- Все на коней, и вперёд! - крикнул атаман, и первый послал своего жеребца вскачь
 Татаринов ехал впереди, за ним с войсковым знаменем, Белым оленем на красном полотнище, скакал знаменщик с десятком лучших станичников, а за ними шёл и полк казаков, пятьсот конных, не единого пешего. Слева и справа шли ещё два полка, и замыкал строй ещё один полк в пятьсот конных. Остальная осадная рать с пушками и припасами шла на стругах. Ждали ещё что запорожцы подойдут, да видно, не сегодня их было ждать, не в день 21 апреля.
  Казаки выскочили на окраину города, и с гиканьем понеслись по узким улицам к крепости. Жители в ужасе закрывали окна и двери, прятались в подпол. Другие бежали на прямую, через чужие дворы. к крепости Азова.
  Крики наполнили старинный город, люди схватив самое дорогое, бежали к ещё открытым воротам . Тележки, тачки- всё что было под рукой годилось, чтобы вынести узлы и зерно, нужное в долгой осаде. Кое - где завязались стычки, турки пытались отбиться, дать возможность убежать женщинам и детям. Но их всех без пощады посекли, не давая пощады, и не беря пленных.
 Но к воротам казаки всё же не успели. Степан видел, как с грохотом смыкаются заветные створки, турки, разгоняя толпу, успели подготовиться. Турки колотили кулаками в железо тяжёлых ворот, умоляя дать спастись. Всё наполнилось криком и плачем. Со стен сбросили сети, и люди, подобно муравьям, пытались вскарабкаться на стены Азова. Турки выпалили из пушек, отгоняя казачью конницу от укреплений города. Но казаки, как раззадоренные осы, спешившись, стали угрожать жителям. Станичники стреляя вверх, отогнали от стен горожан, захватив их добро, самих же пленных погнали обратно. Сотни людей у ворот были захвачены станичниками, но три тысячи жителей города укрылись за стенами. Степан видел, что стоят турецкие стрелки с пищалями, дымятся зажженные фитили, и идти сейчас на приступ просто неразумно. Но то понял и сам атаман.
- Двум полкам рыть апроши да ставить палисады, - приказывал Татаринов, - другим двум полкам стоять в степи, быть готовым татар от Азова отгонять.
 Работа закипела. Казаки не только умели на конях скакать и саблями рубить и колоть, но были  упорными и умелыми работниками, столярами и плотниками. Кирки и мотыги в их руках были ещё более страшны для осаждённых, чем пищали и пистоли. Со стругов по сходням  вытаскивали на берег пушки, пусть и небольшие, но нужные во время осады.
Азов- вольный казачий город
Степан вёл своих всадников к невольничьему рынку, к этим проклятым стенам и заборам.
- Сюда, ломайте ворота! - приказал есаул, - за ними русские люди томятся!
 Казаки спрыгивали с коней, проверили крепость ворот.  Трое, не сильно задумываясь о опасности, полезли через каменную ограду, и открыли тяжёлые засовы. Сам Шалый вёл в поводу своего коня, держа саблю наготове. Двор был засыпан мусором,  разбитые повозки, доски и палки образовали громадную кучу.
  Есаул быстрыми шагами шёл к первому дому, сложенному из грубых камней.
- Есть тут кто, православные? - прокричал он, проходя мимо малого оконца.
- Здесь, здесь мы, отворяйте! - раздались крики.
Казаки мигом сбили засов, и отворили крепкие двери. Навстречу, щурясь от солнца стали выходить радостные невольники. Одеты были не то что бы чисто, но и не грязно. При каждом их шаге раздавался звон железа от цепей на руках и ногах.
- Эвона как! - просто прошипел Тимофей.
- Спаси вас Бог за храбрость вашу и наше спасение! - благодарили пленные, кланялись избавителям.
Другой сарай порадовал станичников куда больше. Тимофей отворил ворота, а внутри услышал песни. Красны девушки были здесь, и старались поддержать себя добрыми словами.
- Не бойтесь красавицы, не обидим, - заулыбался казак, поправляя усы, да сбивая шапку на затылок.
 Он осмотрел это место, где держали в неволе пленниц. Они поднимались с настилов, покрытых соломой, и недоверчиво смотрели на станичника.
- Ой, девки! Так то казак, а не турок! - крикнула одна из них.
- Как есть казак и есть, - гордо отвечал отважный всадник, - турок да татар мы порубили.
- Какой ладный да храбрый! - произнесла та, что была посмелее.
Девушка подошла поближе, посмотрела на пригодего гостя, и встав на носочки поцеловала.
- Ох ты, Настёна! - крикнула другая.
- Ничего, красавицы, много ещё казаков неженатых ! - весело закричал Тимофей, не смущаясь. Нечего бывалому воину от девичьих поцелуев краснеть!- Выходите. Домой вернётесь, к отцам да матерям.  Турки здесь не прячутся?
- Нет. Все в крепость бежали, - ответили ему хором.
Казак кивнул, и вернулся к Степану. Станичники оживились, повеселели, увидев кого освободили, да так, что есаул топнул ногой да призвал к порядку.
- Всё надо осмотреть, да всех вызволить! - приказал Шалый.
Так обошли шесть больших узилищ, и освободили человек шестьсот, или больше. Людей отводили в дома, покинутых турками. где те могли отдохнуть и прийти  в себя, почувствовать себя опять свободными.
Оставался неоткрытым небольшой сарайчик. К нему подошёл сам Степан с десятью казаками. Остальные вызвались помогать девицам,  даже неугомонный Тимофей не устоял.
- Давай, есаул, открывай. Пора уж кашу варить, - добавил свою денежку ершистый Захар, - сильно есть хочется.
 Справный казак Захар, ничего не скажешь, но вот везде подвох ему кажется, неудобство для него. И всюду норовил сунуть свой длинный, хрящеватый нос, словно и не могли без него другие обойтись.
  Есаул покачал головой, и отодвинул задвижку и этой тюрьмы. Здесь тоже было темновато, особенно если с улицы зайти. Сидело на нарах двенадцать мужчин, тоже с крестами на шеях, но, бритых, с усами. Правда, кандалов на пленных не было
- Привет, братцы- запорожцы. И вы выходите на Свет Божий. Пришло ваше спасение.
- И тебе спасибо, мил человек, - ответил ему узник, - Всевышний не оставит тебя .
Другие пленные посмотрели, как казалось со страхом, на своего товарища, произнёсшего речь. Двое даже вдруг пошли к своим нарам.
- Господь вас спас из лап турецких, - вдруг произнёс вездесущий Захар, - помолимся же Иисусу Христу и матери его за избавление от иноплеменных!- и казак перекрестился, а за ним и Степан.
  Есаул удивлённо смотрел на освобождённых- никто из них не осенил себя крестным знамением! Степан потянулся к сабле, а Захар уже был с ней в руках. Вдруг «невольники» кинулись к своим кошмам, вытаскивая из под них сабли и пистолеты. Время словно замерло, и вязкие секунды разорвали выстрелы пистолетов Захара - тот сбил одного турка, и бросился с саблей рубить врагов. С остальных словно спало оцепенение- перед ними оказались не близкие, единоплеменники, а враги, и в полумраке сарая закипела быстрая схватка.
   Степан схватился с одним , одетым как русинский крестьянин, но с отличным ятаганом в руке. Этому есаул нанёс быстрый укол в бедро, и тут же в левую руку, повыше локтя. Хлынула кровь, как полноводный ручей, и турка хватило всего на пару секунд , затем он повалился на пол, пытаясь  глотнуть широко открытым ртом  хоть немного воздуха. С другими турками станичники покончили тоже быстро. Но есаул совершенно вышел из себя, держа за шиворот умирающего, и кричал по-турецки:
- Где ещё твои друзья? Где прячутся? Говори!
Но раненый обмяк и обвис, глаза потеряли блеск, и он перестал дышать.
- Всё кончено, Степан,  умёр турок. Всё, - успокаивал его Захар.
Казаки убрали сабли в ножны, среди них никто не был убит.
- Ты голова, Захар, - похвалил товарища Степан, - надо бы и других освобождённых проверить, от греха.
- Да, точно молодец,- согласился и Демьян, - но сейчас нам надо караван-сарай навестить, есаул. Времени нет, а торопиться надо.
У Шалого противно засосало под ложечкой. В бой идти особо не боялся, ну там к царю в Москву когда с письмом ездили - тоже не страшно. А тут? Показаться на глаза Мустафе да Малике? Обманул я, значит их, другим именем назвался, всё думал станичник.
- Поехали. А как к кому из казаков Малика попадёт? Из чужого шатра её потом не добудешь. Сам потом покоя лишишься. А турчанка чего? Не ты первый и не ты последний.
- Верно говоришь. Поскакали, да побыстрее.
Вдесятером добрались друзья- станичники к караван -сараю Мустафы. Ворота были сорваны, но никого из своих не было, да и турок не было видно. Не увидели казаки к счастью, ни убитых, ни кровищи.
- Посмотрите в сараях, но так, не убивайте никого.
- Постараемся, но дело такое, есаул... - неуверенно ответил Захар.
- Демьян, пошли со мной, - сейчас скорее попросил Степан Шалый.
Тот только кивнул головой, и с саблями наготове. станичники вошли в дом. Видно, что собирались хозяева в попыхах, на полу валялись подушки, полотенце. Сундуки были раскрыты и пусты. Демьян вдруг поднёс палец ко рту, указывая рукой на щель в досках пола рядом с сундуком. И вдруг Демьян закричал по- турецки:
- Малика, где ты! Ибрагим тебя ищет!
Степан сделал шаг назад, сначала не понял, а затем вздохнул, набрав в грудь воздуха побольше, и закричал тоже:
- Малика, это я, Ибрагим. Где ты?
В подполе что- то с грохотом упало. затем сундук отъехал в сторону, и на шее обомлевшего Степана повисла краса-девица.
- Не ждала тебя... Хотя наделась, так надеялась, - говорила она скороговоркой, смотрела в его глаза , не отрываясь, - совсем дома плохо стало, как ты уехал, - и заплакала, - отец через два месяца умер, и наследником стал его брат, Юсуп. Так я у его жён чернавкой была, света не взвидела, только надеялась, что вернёшься...
- А почему же не ты наследницей стала?  - забывшись, спросил Степан.
- Может у вас по обычаям живут в степи, Ибрагим,  а у нас по Закону. Женщина не может наследовать. А тут и казаки напали,  Юсуп с его двумя жёнами да пятью детьми в крепость убежали. Ты так странно одет, прямо как казак.
 И она посмотрела на его кафтан, шапку, сапоги и попыталась сделать шаг назад, но мужчина схватил её за руку.
- Я казак и есть. Степаном зовут. Есаул в нашем войске, за тобой приехал...
Малика сверкнув глазами, страшно закричала, вытащила свой нож из девичьей просторной одежды, замахнулась ножом на Шалого и побежала к окну. Дело спас Демьян, схватив девицу за талию и потащил обратно в комнату. По пути станичник заработал множество ударов по ногам.
- Хватит тебе девка, брыкаться, - ворчал он по- турецки. - жениться человек приехал. Честь по чести,  а она- ногами...Больно ведь...
Демьян смог принести красавицу и усадить на кушетку, но всё же держал за руку.
- Да отпусти, - всё шипела она, как рассерженная кошка, - больно делаешь же... - пыталась вырвать запястье из железных пальцев Демьяна.
- Да сбежишь ведь!
- И не подумаю. На мне же Ибрагим жениться обещал, о том и бумага есть.
- Так и будет. Пойдём. поп нас обвенчает, - говорил Степан, - Наш же обычай лучше. У нас наследуют родителям не только сыновья, но и дочери.  По нашему закону ты бы сейчас богачкой была. Караван- сарай был бы твой, как всё хозяйство,  как всё наследство твоего отца. Сама бы и распоряжалась.
- И замуж смогла бы пойти за кого захочу?
- Ну, не совсем. Но могла бы в крайнем случае и в монастырь уйти, - не стал врать Степан, - за тобой бы отец приданное дал.
Малика недоверчиво косилась на казаков, но бежать возможности не было. Она поглаживала правую руку левой, успокаивая боль от демьяновой хватки.
- Волосы не буду стричь. Как вы! - стала сразу условия ставить норовистая девушка.
Оба казака засмеялись, поглаживали усы. Степан так и не сводил глаза от Малики.
- Только мужчины, казаки, голову бреют, оставляя чуб. Это честь, отличие казака. Женщины волос не стригут, в косы завивают. Женатые под платком носят.
- Подумать надо. Как же тебя зовут по- настоящему?
- Степан Иванович Шалый. Полное имя моё  с отчеством по батюшке моему.

Битва у Кагальника
Думала правда, девица недолго, три дня, затем её походный поп покрестил, причём крёстным отцом вызвался быть сам атаман Татаринов. Затем, слушали казаки службу в церкви Иоанна Предтечи, разрушенной  турками, там же и венчались Степан с Меланьей. И звалась теперь его жена Меланья Михайловна. Даже имя похожее подобрали.
 Пленных турок поменяли на своих, русских, у крымских татар, но наперёд крымцев попугали, ежели вздумают татары русским носы да уши резать, то и самим без носов и ушей ходить придётся.
Теперь Степан с разъездами охранял город. Был настоящим азовским жителем, городовым казаком, жили с Маликой, теперь Меланьей, в просторечии Малкой, в доме её отца, опять перешедшим к женщине. Как и её постоялый двор. И подмога донцам пришла, запорожцев тысяча с атаманом. Встали они при апрошах.
 Так что теперь у есаула были с собой не только сухари, но и пирожки турецкие, жареные. И вправду всё ведь неплохо оказалось с женитьбой, говорил сам себе. И нескучно, и дома всё ухожено, да и обед на столе, не надо харчевню искать, или сухари грызть с вяленой рыбой.
Да, видно было так надо, что бы он Малику дождался, а она его. И чудно это ему потом казалось, будто в сказке какой. Но, и по казачьему обычаю оставил жене пищаль и пистолет- мало ли что. Так и научилась разумница, палить за три дня! Умна ведь, умна и книжница какая... Целых три книги у них дома, арабским письмом писанных.
- Чего задумался, есаул? - спросил Тимофей, - чего плохого удумал?
- Всё хорошо, Демьян. Непривычно как-то, да надо будет жену к отцу и матери отослать, в станицу нашу.
- Да Малка твоя не согласится, сам знаешь. Пока всё неплохо.
- Ладно, посмотрим. Не вернулся разъезд?
- Ждём. Бери есаул, подарок тебе на свадьбу, - и он подал Шалому медную трубку, - Глядишь, и Тимофей жениться, Настасья его охомутала.
Степан осмотрел дорогой подарок. Раздвинул, приставил окуляр к правому глазу, и посмотрел на дорогу. Тут же заметил возвращавшихся казаков.
- Дельная вещь. Спасибо, - тепло поблагодарил друга.
Уже жарко становилось, дело шло к полудню. Прискакали гонцы, один сходу спешился. и подбежал к Шалому.
- Турки с крымцами идут. Из Керчи, тысяч пять. Рать вся конная.
- Спасибо Захар. Коня поменяй, да скачи, не жалей жеребца, но атаману весть подай.
Вестники, пересев на свежих лошадей, поскакали к городу. Степан вздохнул, задумавшись. Мало ведь казаков, здесь сотня, не больше. Решил уходить к переправе, и там стоять накрепко.
  Ждали своё войско недолго, сам Татаринов пришел с тремя тысячами, оставив в городе две тысячи у крепости. Собрался совет, что да как делать. Решил поутру турок бить, как встанут в походный порядок, так и навалится всем вместе, одним ударом, прижать к речке Кагальнику, и перебить всех.
 Станичники сидели в засаде, укрылись в балках и оврагах. Турки с татарами береглись, но Татаринов хорошо скрыл от врагов казацкую силу, и тогда, как турки стали выходить  из лагеря, покинув строй повозок, ударил враз всеми силами. Погибло всё турецкое воинство, разбежалось. Казаки опять взяли большую добычу,  погнали пленных в пригород Азова.

Осада и штурм Азова
Палисад окружил стены города,  казачьи пушки стояли против ворот города, чтобы не вздумали турки какую каверзу учинить с вылазками. На приступ идти пока не хотели - ров в две сажени глубиной, да в две шириной прикрывали стену, пускай и не слишком толстую и высокую, древнего Азова - Азака.
- И чего стена? Ещё генуэзская? - спросил Тимофей у Татаринова, уважительно глядя на твердыню. Основательные башни, стены с зубцами. Выглядело всё весьма сильно.
- Ничего, взорвём...
- Четыре подкопа ведём,  атаман. Глубоко надо, видишь, ров какой широкий да глубокий.
- Пусть станичники расстараются. Город богатый, серебра много возьмём. Надолго добычи хватит.
 Тимофей сам спустился в мину. Там горели несколько масляных чадящих масляных ламп, и казаки, грязные и почерневшие, упрямо, ломами и мотыгами пробивали и вывозили землю из подкопа. Складывали грунт около входа, и уже ночью надо было утаскивать землю в город, что бы ничего не заметили турки со стен.
- Чего Афанасий? Скоро всё сладишь?
- Через пару дней доделаем. Затем бочонки с порохом поставим, да учнём землю забивать.
- А так, быстрее всю сделать? Времени нет совсем.
- А так, если сделать всё впопыхах, да на скорую руку, то огонь к нам пойдёт, а не к туркам. Надобно так сделать, чтобы вся сила взрыва в стену ударила.
- Ничего умелец, делай, как надо, - согласился и станичник.
Тимофей вернулся к атаману, рассматривавшему стену города в медную трубу.
- И чего? - нетерпеливо спросил Татаринов, - доделал умелец свою мину?
- Так два дня надо ещё, не меньше. Афанасий человек дельный, торопить его не стоит.
- Быстрее надо, хлеб кончается, да пороха мало. И царь Михаил Фёдорович вестей не шлёт. Не взорвём стену, попробуем ночью взять приступом город. Не выйдет - уйдём.
- Как уйдём, атаман?
- Пошлёт султан тысяч пятнадцать войска, нам в поле против них не удержаться. У нас ведь всего пять тысяч бойцов, сам знаешь.
 Всё было готово через три дня,  полки казаков встали в палисадах, подошли к стенам, приготовив лестницы  к приступу. Небольшие пушки донцов открыли огонь по стенам города, турки стали отвечать. Укрепления окутались пороховым дымом.
  Но вот, раздался оглушительный взрыв! Вверх поднялась земля, в стороны полетели камни. Камни разрушили палисад станичников в нескольких местах, стены города остались недвижимы! Восторженный вопль раздался с турецких стен, и такой же крик разочарования пронёсся среди казаков. Худо было, но не унывали донцы, трудились, работая в минах, рвах, строили земляные укрепления.
  Незаметно шло время, и вот, дозорные 22 мая увидели струги под царским знаменем, спускающиеся по Дону. Стали готовить угощение для посланцев русского царя.
   Встречать дорогих гостей отправился сам Татаринов с есаулами. Поймали канаты со стругов, и подтянули к пристани. На головном судне стояли боярские дети, и один из них первым сошёл на берег. За ним встали боярские дети, в дорогой одежде, и при саблях, рядом встали и подьячие Приказа.
- Степан Чириков, сын боярский, послан с Воронежа. Письмо тебе, Михаил Татаринов от государя Михаила Фёдоровича. К письму две тысячи рублей, порох и ядра, да пушек десять. И мастер немецкий, Иоган Арданов. Большой кудесник по пороховой части, тоже прибыл на наших стругах.
- Благодарю тебя, то что поспешал, пришёл вовремя. Прошу вас, гости дорогие, откушать чем Бог послал.
Стол был накрыт добрый, серебряной посуды хватало, была ради такого случая собрана со всего Азова. Так что воронежский дворянин восхищался, рассматривал искусную чеканку на кубке. Турецкая вязь была изящна, и покрывала дно сосуда для питья.
- Богато стали жить казаки, - удивился Чириков, - да и город добрый себе взяли.
- Так  не нам, а государю Михаилу Фёдоровичу взяли Азов под державную руку, всему царству Российскому на славу, - ответил атаман, - мы себя от нашего царства не отделяем.
- Хорошо говоришь, Михаил Татаринов. Помните присягу, и царь вас не оставит. Сам же Государь не может с Большим полком прийти, война с Литвой опять на носу. Так что не обессудьте, казаки. Но хлеба, пороха, свинца и серебра привёз много.
- Спасибо, удружил. - и атаман встал с лавки, -  Ну вот вино, да угощение наше, всё для вас, гости дорогие! Большое дело вместе делаем, для всей Русской Земли!
- И за вас пью, казаки! - поднял кубок Чириков, вставая.
Пир продолжался, осушили до дна несколько бочонков вина, люди повеселели, и горести не казались совсем неизбывными.
 Пир закончился, и опять шла тяжкая работа. День за днём, день за днём шла схватка, но уже под землёй. Турки вели контршурф, но работу казаки услышали, и подвели под вражеских копателей малый тоннель, и подорвали рабочих . Больше солдаты гарнизона Азова не пытались вести подземную войну.
 В день 18 июня опять казаки ждали приказа идти на приступ. Всё было готово. Сильные руки держали лестницы и сабли с пистолетами. Сам Татаринов встал в первые ряды станичников.
- Атаман, ты бы сзади встал, да приказывал, - с укором сказал Тимофей.
- Так оно правильно будет. Я сам поведу донцов на стены, - ответил атаман.
Оглушительный взрыв сотряс тишину. Пламя, дым и земля поднялись выше стен, и словно съели кусок  укреплений, как гигантский змей- дракон. В земле зиял огромный провал, и туда продолжала рушиться гоская стена.
  Крик восторга и вопль ужаса с разных сторон сотряс воздух раннего утра, и казаки побежали к пролому, другие, приставив лестницы, карабкались на стены. Турки стреляли из мушкетов не переставая, убитые и раненые казаки десятками падали на землю.
  Степан со своими бежал к пролому. Быстрота сейчас всё решала. Он чуть было не наступил на труп турка, с разбитой вдребезги головой и присыпанного известковой пылью. Убитый превратился в чудовищную серую статую, только с кровавым киноварным потёком. С той стороны к пролому подбегали турки, уже ставили мушкеты на подсошники.
- Пищальники! Пали по туркам!
Казаки стреляли вразнобой, но точно. Куски свинца выхватывали из рядов одного за другим, но вот и турки дали залп. Станичники без команды присели, и убило и ранило лишь пятерых, и дело дошло до сабель и ятаганов. Шалый схватился, судя по нарядному тюрбану воина, с начальником. Со Степаном рядом были Демьян и Захар. Казак припомнив, вытащил пистоль и выпалил в турка. Не стоило дразнить бога, проверяя его доброту.  Затем вдвоём напали на здоровенного османа, зарубившего до этого казака. Захар зарубил  османского смельчака .
 Станичники рвались к второй стене мимоходом порубили турецких пушкарей, тянувших свои орудия к пролому. Теперь казаки не ленились и упершись в лафеты руками, катили пушки к ещё занятым турками городу.
   Степан увидел ворота второй линии стен. Есаул кинулся к орудиям.
- Захар, глянь, другое тоже заряжено? - попросил он товарища.
Казак мигом осмотрел канал ствола, обрадованно кивнул. Османы тащили к ним заряженные орудия, видно надеясь сразу выстрелить по станичникам! Но удача была опять с донцами! Теперь пушки были наведены на турок, и ядра полетели в створки ворот. Восторженный крик был свидетелем точности выстрела! Пало последнее препятствие!
  Теперь штурмующие из взятой башни карабкались на вторую стену города, отрезав последнюю надежду защитников. Им больше некуда было даже бежать!
 Но бой продолжался, и отчаянный. Турки не зря захватили полмира, и просто не могли поверить, что кучка отчаянно смелых и умелых людей смогла взять такую крепость, так посрамить и омрачить славу турок!  И пальба из пистолетов и пищалей не переставала, но бесстрашные донцы выбивали защитников, устилая их мертвыми телами переходы башен и стен. Убитые и умирающие лежали повсюду. Казаков тоже погибло немало.
  Турки с первой стены, собравшись с силами, попытались прорваться через слабые заслоны казаков, уйти за стены, и то им почти удалось. За дело взялись сами есаулы, атамана никак не могли найти в сутолоке боя.
 Один полк, не участвовавший в приступе,  бросился на турок. Казаки, теперь веером, на горячих конях, принялись рубить турок саблями и колоть пиками, оттесняя к реке. Побоище продолжалось недолго, берег реки был усеян телами убитых. В плен никого не брали. Станичники деловито принялись собирать добычу и оружие, складывая в кучи сапоги, сабли, пистолеты и пищали. Да и серебра нашли много. Старшины собрали всё, что бы затем разделить на всё войско, добытое в бою казачьей саблей.
  Но турки в двух башнях держались крепко. Набрали, видно, пороха и свинца, и палили в казаков из бойниц.
- Чего там, Тимофей? - спросил Степан, - Всё не получается их там достать?
Рядом сидели два станичника, а рядом с ними прислонены к стене  шесть пищалей. Они деловито и споро заряжали, подсыпали порох на полку, и ставили оружие рядом со стрелком.
- Никак, - прошетал товарищ, целясь из пищали в бойницу башни.
Дым окутал стену, Разя схватил ещё одну пищаль, заметив турка в проёме башни и опять выстрелил.
- Может быть, тебе ещё кого в помощь?
-  Если на смену, Степан. Человек бы восемь толковых было бы кстати.
- Сейчас пришлю.
- Вот, видишь, и рядом в башне тоже турки, а там, напротив, везде всё наши казаки засели, - объяснял Тимофей.
- Ничего. Управимся. Порох кончится у вражин, тогда их побьём. Правильно, что без ума в башни под турецкий свинец не лезете. И так много наших погибло. Демьяна видел?
- Он вместе с Татариновым на стену поднялись, больше не видел, - и он в печали покачал головой, - там турки из башни картечью выпалили. Мёртвый на мёртвом лежат.
- Пойду посмотрю, - тяжело вздохнув, ответил есаул.
Крепость была захвачена. Ну казаки в поисках турок обыскивали все подвалы, закоулки. Привезли и телеги, на которые складывали тела убитых казаков. И радость от победы и печаль по убитым товарищам стояли совсем рядом в этот день и час.
  Степан Шалый поднялся по лестнице на стену, переступив через трёх убитых турок. На винтовой лестнице в башне лежало ещё несколько тел, а на верхнем ярусе, у бомбарды  четверых изрубленных до неузнаваемости тел.
 Бывал он в битвах но здесь... На стене перед башней был просто завал из трупов. Десятки казаков были убиты, видно, выстрелом из злополучной бомбарды. Кровь уже застыла, сделавшись подобием вишнёвого киселя, и приставала к сапогам. Но Степан переворачивал тела, пытаясь найти Демьяна и Татаринова.
- Это Кузьма, а это вот Василий лежит и Иван... А это, не иначе, Герасим, -тихо говорил есаул глядя на изуродованное чугунным дробом лицо, - да что ж вы, братья, разлеглись? - повторял он, укладывая мёртвых, вынимая из остывших рук сабли и пистолеты. Показался край синего шёлка, и Степан освободил Войсковое знамя, залитое кровью. Подумав, есаул вывесил его в бойницу башни. Но вот, под телом казака Шалый с трудом вытащил тело атамана. Он отдышался, и взвалил убитого себе на плечи и медленно пошёл вниз.
 У стены стоял посланец царя, Степан Чириков. С удивлением смотрел на станичников, занимавшихся теперь скорбным делом- как они собирали своих убитых и раненых товарищей.
- Вот, нашёл я, - сказал Шалый, - атаман наш убитый...- и снял шапку.
- Михайло, точно он,  - узнал его Ефим, один из старшин казацких, - спасибо, есаул.
 Старшины принялись поправлять тело, сложили уже непослушные руки мёртвого на животе. Другие казаки принесли носилки, и уже на них уложили тело, и понесли атамана в развалины церкви.
Чириков тоже снял шапку, горюя о атамане. Не мог быть в битве царский посланец, Михаил Федорович не хотел вступать в войну с турецким султаном, а боярский сын был на царёвой службе, себе не хозяин.
 Станичники поднялись на стену с Шалым, и принялись сбрасывать вниз убитых бусурман, и взялись мастерить из двух корабельных блоков, канатов и досок, площадку, чтобы опускать вниз мёртвых товарищей.
Скорбная работа продолжалась долго, убитых были сотни и сотни. Степан укладывал тела , как и его товарищи, не чураясь крови. Но вот, заметил рукав демьянова кафтана, и будто пальцы дрогнули.
- Помогите тело приподнять, - попросил он.
Втроём подняли убитого, а под мёртвым лежал Демьян, весь залитый кровью, своей и чужой. Лицо было тоже было всё в  кровище. Степан достал свою баклажку, и платок, и принялся промывать глаза и рот раненого. Тут он закашлялся, сплюнул, и сказал, и , прищурившись, сумел посмотреть на товарища:
- А, Степан... А я вот... Взяли крепость? Атамана ведь убило, сам видел...
- Да взяли Азов. И сам ещё на всё посмотришь. Сейчас отнесём тебя, помоём, перевяжем, всё хорошо будет, не помрёшь. А Татаринова я нашёл, отнёс старикам нашим, всё честь по чести.
 Есаул уже вздохнул с облегчением, увидев, как опускают со стены раненого друга. И опять, до самой ночи помогал собирать мёртвых казаков. Всего убитых насчитали больше тысячи ста человек, донцов и запорожцев. Вся добыча, взятая в городе, была разделена на четыре тысячи четыреста равных долей, на всех живых и мёртвых казаков.
Не было атамана, что бы порадовать Ивана Горыновича, поблагодарить за удачу в таком страшном бою, встал за атамана в реку старейший из станичников, и приговаривал:
- Тебе это, наш Иван Горынович, прими от нас благодарность!
 И целую неделю бросали в реку тела мёртвых турок, принеся эту жертву Ивану Горынычу, древнему казачьему божеству.
Вольный город Азов
Тимофей, Демьян и Степан шли по богатому торгу Азова.  Изменилось многое в городе, стены станичники подновили, дома отстроили. Вместо Михаила Татаринова стало два атамана - Осип Петров и Наум Васильев. Пришло в город ещё тысяча казаков, и теперь станичников было здесь почти пять тысяч, большая сила. Крымский хан больше пяти тысяч рать .не поднимал
В город всё приходили люди с Руси, селились, занимались ремёслами. Купцы везли свой товар со всех окрестностей города. Часто приходили вести от черкесов, старых врагов крымских татар, приходили посланцы, заводили разговоры о дружбе.
   Но, казаки береглись, боялись измены, разрешали торг вести только вне стен. Чего только не навезли купцы из Персии, Бухары и России! Богато зажил Азов. Не Астрахань конечно, но это только пока.
 Навстречу товарищам шли и другие казаки и казачки прицениваясь, покупая что- то и просто радуясь хорошему дню да изобилию в их городе.
- Квас, кому квас! - кричал разносчик.
- Сбитень, хороший да свежий! - зазывал ещё один продавец питья.
- Пироги рыбные, мясные с зайчатиной! Покупай, казаки да купцы, удалые молодцы! - кричал улыбчивый мальчишка, - вот, купи, деньга за пару! - приговорил юный торговец.
- Чего хочешь, Малка? - спросил Степан жену.
- Так рыбный всё лучше будет,- с подозрением молодая женщина смотрела на угощение, - Да и дома в тануре еда готова...
- А мне с зайчатиной, - заметила Анастасия.
Не вернулась Настёна на Русь, женился на ней Тимофей, стали жить в Азове. Да и другие невольницы повыходили замуж за станичников. Казаки, правда не чурались и пленницами, как и Степан Шалый, взяли жён среди татарок и турчанок города.
- Вот, полотно хорошее, - показал есаул жене, - здесь и шёлк есть и парча.
Малка чуть прищурила свои тёмные глаза, осторожно брала ткань, переворачивала изнанку. Настёна всё смотрела не на ткань, а на накрашенные ногти степановой жены. Непривычно всё же... Ну а Малка удивлялась, как Анастасия лицо белит, и румянами пользуется.
  Степан в торг не лез, знал, что жена потолковей его в разговоре с купцами будет. Вот и сейчас... Малка подбоченились, что- то быстро затараторила по-турецки купцу, показывая на ткань. Говорила долго. Купец принялся деревянным мерилом отмерять куски ткани, ловко отрезая их ножницами. Затем Шалый расплатился, зная, что цена хорошая.
- Степан, твоя жена для Анастасии не договорится? - попросил Тимофей.
- И мне тоже, - добавил Демьян, - жене, Екатерине, в станицу перешлю и родных порадую.
 Струги плыли с Дона в Азов часто, и товары увозили в Воронеж и дальше по городам России. Путь был всё же ближе в Азов, чем в Астрахань. Много стали хлеба привозить, а не только поташ, осетровый клей и шерсть.  Даже крымцы покупали хлеб охотно на этом торге.
  А так, казаки принялись заниматься здесь излюбленным промыслом- ловить и солить рыбу, а уж места здесь были очень богатые.
 Малка услышав слова мужчин с готовностью кивнула, и начала дальше торговаться. Вскоре друзья шли с торга нагруженные тючками с гостинцами. И сегодня, в воскресенье, собрались в церковь сходить.
 Эта была просто гордость казаков, отстроенный храм во имя  Иоанна Предтечи, красивый да ладный, но пока без росписей, но очень богато украшенный иконами, с паникадилами из чистого серебра.
- Потом к нам бы зашли, - позвал Степан, - посмотрите, как живём.
- Да дела всё, но сегодня можно было бы, - согласился Тимофей.
Демьян в ответ просто кивнул головой. Его жена должна была добраться сюда из родной станицы недели через две, не раньше.
 Люди обустраивались в городе, здесь было уничтожено рабство, больше иноземные корабли не приходили за невольниками в гавань Азова. Татары не могли ходить походами на Белую, Великую Русь, и теперь походами тревожили Польшу.

Огонь свободы

Снова бой у Кандии и сорок мучеников греческих
Галера опять пряталась в скалах, Апты -паша поднялся на гору с неразлучной подзорной трубой. Пытался разглядеть в морской дали парус, или флаг. Уже пять дней он сидел здесь, надеясь на поживу. Непросто стало за эти четыре года, на корабле не хватало уже пятнадцать гребцов.
- Проклятые казаки! - просто шипел от ярости паша.
- Шербет, Эфенди? - спросил верный Мехмет, - судьба будет к нам милосердна, и галеры венецианцев нас не минуют..
- Нам не нужно пять, мой верный воин, нам нужна только одна...
Анте Мариоли, он же Апты-паша так и сидел на складном стуле, подобно вороне на ветке, ждущей добычи. Но, ближе к вечеру, кажется, он увидел парус или флаг.
- Мехмет, глянь в трубу, а то мои глаза устали...
- Точно, паша, корабль!
- Быстро, отплываем! - вскочил Анте и побежал на галеру.
Мехмет схватил два сидения и припустил вслед господину, стараясь не наступать мягкими туфлями на острые камни на горной дороге.
 Паша взлетел на сходни, мигом поднялся на корму и закричал:
- Поднимайте якоря и уходим!
Команда забегала, на лицах появились улыбки, турки почуяли поживу. Теперь, как отощавшие зимой волки, османы быстро и целеустремленно выполняли команды капитана.  Вёсла вспенили море, и корабль заскользил по волнам, таким тёмным в предзакатное время. Барабан бил неутомимо, но гребцов было много меньше нужного, и скорость была недостаточной.
 Иван теперь стоял на корме, и наблюдал за работой Ибрагима. При нём был его плотницкий ящик. Помочь друзьям на вёслах он не мог, за весло браться теперь Мошкину не дозволялось, да и товарищи смотрели на него с подозрением. Как же, и Ибрагим и Мехмет общаются с ним весьма вежливо. Мимо пробежал Сильвестр, теперь его товарищ, парусный мастер на галере.
- Венецианский бриг прямо по курсу! - раздался крик вперёдсмотрящего.
 Иван присел на скамью. Его дело такое- смотри, да жди, потом беги исправляй...
Галера меняла курс, делая это при помощи весел и руля, стараясь атаковать в борт противника. Трещали фальконеты, но залпа носовых орудий пока не было. И моряки Святого Марка открыли огонь первыми. Три тяжёлых ядра убили десятерых гребцов и троих из палубной команды.
Апты паши - был в ярости, но ошибки не совершил, и подобравшись к венецианцу, снёс половину палубной команды своей картечью. Упали мостки, и турки бросились на абордаж. Команда была перебита очень быстро, и даже приказы турецкого капитана не смогли остановить резню. Сам паша прыгнул на палубу парусника, пытаясь остановить убийство, но вокруг валялись убитые, и остались лишь несколько живых венецианцев.
- Вы что? Проклятье, я вас самих посажу на вёсла! - орал он в исступлении, .
На воинов палубной команды тяжело было смотреть. Они опустили глаза, как нашкодившие дети, и ещё немного, казалось, принялись бы плакать и сморкаться, слыша подобные слова любимого паши.
- Не удержались. Прости нас. доблестный Апты- паша. Можно ведь и греков нахватать? Их и посадим на вёсла!
 Капитан задумался, махнул рукой своим людям. Проклятье, они, как волки, почуяв кровь, не могли не убивать! Он с трудом смог успокоится. Зашёл в капитанскую каюту и взял хороший штурманский сундучок, это его порадовало. Но тут он увидел голову капитана судна, поставленную в тарелке на комод и это его разозлило опять.
- Две тысячи дукатов пропали, - прошипел Анте Мариоли, и взошел на палубу.
Ибрагим подгонял моряков, а те занялись привычным делом- понесли самое ценное с венецианского брига, и крепко прикрепили канатами нос судна к корме галеры. К веслам, награждая затрещинами, потащили десятерых матросов, взятых в плен. Слабое возмещение тем сорока, которые были нужны.
 Венецианский бриг занял место в укромной бухте  и остался ждать под охраной десяти молодцов нового хозяина, готового заплатить Апты- паше золотом за столь приятное приобретение.
  Судно Анте Мариоли огибало Пелопонесс, Апты стремился опять в Пирей, свой любимый дом, к жене и подросшим детям.  Мимо же турецкой галеры проплывала греческая большая шхуна, и турки принялись маневрировать, приближаясь к рыбакам. Иван удивился, чего это? Неужто Анте Мариоли по рыбе соскучился?
 - Сбрось паруса! - кричал Анте в рупор грекам.
- Что случилось? - закричали с судна в ответ испуганные рыбаки, - у нас нет запрещенного груза!
- Остановится! Мы осмотрим ваше корыто! - ответил паша,- иначе ударим из пушек!
Пират не побрезговал сам взойти на пропахшее рыбой судно. Воины осматривали трюм, без интереса осматривая улов,  и вдруг, принялись вязать обомлевших греков.
- Султан обещал не обижать греков! Есть фирман! Падишах накажет вас! - кричал капитан греческого судна в отчаяньи.
- Разве я обидел вас? Наоборот, вам оказана честь, работать на вёслах лучшей галеры Оттоманского флота! - смеясь ответил Анте, и махнул рукой.
Турки потащили греков на галеру, не слушая их причитаний. Набралось тридцать восемь человек. Бережливый Ибрагим не побрезговал уловом, и унёс с шхуны три полные корзины рыбы, затем судёнышко пустили на дно. Не хотел паша оставлять следы своего преступления.
Теперь гребцов хватало, и Апты успокоился, принялся подсчитывать барыши. Иван помогал увязывать груз в трюме. Полотно, сукно, немного шёлка. И корабельный плотник увидел то, от чего обмерло его сердце- множество абордажных сабель и кортиков, взятых на венецианском бриге. В его руках было то, о чём так долго мечталось. Оружие, и его надо спрятать.
- Иван всё сделаешь, потом на палубу иди. Надо блок на вантах посмотреть, - приказал ему Ибрагим, - да делай быстрее!
- Здесь немного осталось... - оправдывался прилежный работник, показывая на свои труды.
Он остался один, и схватив пятнадцать сабель, потащил их в тайную каморку, её он строил украдкой, как раз на этот случай. Темновато было в трюме, и он опять отбил ногу, только зашипел от боли, сумел не крикнуть от злости. Тут, на сладкое,  сабля упала на пол, но, слава богу, никто не услышал. Иван же просто не дышал ... И всё спрятал, боясь, что кто- нибудь войдёт и поймёт, чем он занят. Но такой случай, такую удачу терять было нельзя. Иван глянул на доски, прикрывавшие оружие. Было незаметно, и он с облегчением вздохнул. Только сейчас заметил, что взмок, словно мышь после дождя. Но быстро пошёл на палубу, заниматься своими блоками и канатами, злить Ибрагима совсем не стоило.
***
Ночь прошла без шума, а утро разорвал яростный крик Ибрагима. Иван в изнеможении сел на пол в своей каморке, так устав после вчерашней работы.
- Куда делись двое! - орал надсмотрщик, хлопая кнутом по палубе, пугая гребцов, да и всю команду.
- Что случилось? - раздался голос Мехмета- эфенди.
- Пропали двое, видно , бежали.
- Русские, итальянцы или греки?
- Греки, - уже тихо признался Ибрагим.
- Худо дело. Пойду доложу паше.
Апты спокойно пил кофе, раб наливал ароматный напиток прямо в чашечку господина. Упоительный аромат наполнил каюту, и вкус сладостей просто великолепно подходил к чуть горьковатому, с лёгкой кислинкой, но крепчайшему кофе из самого сердца Эфиопии. Так по крайней мере говорил Анте Мариоли торговец на Стамбульском базаре, получив за три фунта пару золотых.
- Господин,- закричал Ибрагим, распахивая дверь, - беда! Два гребца грека сбежали!
Бедный паша чуть не поперхнулся от громоподобного рева надсмотрщика. Но допил чашечку и встал, подошёл к Ибрагиму уже с перекошенным от злости лицом.
- Аллах свидетель, что ты так кричишь, словно нас тащит палач на рыночную площадь? Или тебе слон наступил на причинное место? Передай Мехмету, что бы не вздумал пускать на судно слуг пирейского паши. По крайней мере, без меня.
- Хорошо, эфенди, - Ибрагим низко поклонился и вышел.
Дальше день продолжался по обычному, работа, кормёжка. Но уже показался долгожданный Пирей.
***
   Вечером в своём закоулке перед маленьким итальянским образком молились двое. Русский и итальянец, Иван и Сильвестр. Еле горел фонарь, и два христианина усердно клали поклоны. Иван смог стащить иконку с итальянского судна, работая в трюме. Оба знали о наказании, которое бы грозило им, они лишились бы своих отчаянных  голов.
- Что бы я без тебя делал, Джованни, - восторженно шептал один другому.
- Одному молится тоже плохо, Сильвестр. Ты и так под топором ходишь, тебе как отступнику от ислама смерть грозит, если Апты дознается, что молишься перед иконой.
- Бежать бы надо, как греки ушли. Море тёплое, доплывём.
- Греки здесь как жабы в озере. Раз, и везде дома. И под защитой султанского фирмана. А нас с тобой все первому же разъезду сдадут, да бакшиш получат. И хороший бакшиш.
- У Италии спрыгнем в море? До Сицилии всяко не доплывём.
- Ничего толкового не придумать, кроме бунта. Надо эту галеру захватить, Сильвестр. Пятнадцать сабель у меня есть. Гребцы- больше половины наших, русские, да казаки.
- С абордажной командой они  не справятся, - зашептал Сильвестр, - надо отравить турок отравить ?
- Паёк не мы выдаём, не выйдет. Хотя придумано неплохо.
- Тогда взорвать надо, - предложил отчаянный итальянец, - надо только порохом разжиться, да подложить под палубой, где воины спят и сам паша.
- Как бы вдребезги галеру не разбить! Но молодец, опасно, но если повезёт, всех разом побьём. Ты брат мой, насчёт пороха будь наготове, а я спрячу так, что никто не найдёт.
- Джованни, переговори со своими. Они должны знать, что должны накинуться на османов. Вдвоём мы команду не уничтожим.
- Так и сделаем. А сейчас спать, а то завтра в Пирее будем галеру разгружать. Работа нелёгкая.
Пирей. Два фирмана султана и семья паши
Галера встала у доков, и из трюмов гребцы принялись разгружать честно награбленное пашой. Иван вроде бы мечтательно рассматривал Акрополь, но вот мимо него прошли товарищи с его скамьи и он мигом потерял интерес к древностям. Тоже схватил мешок и двинулся вслед остальным на сходни.
- Смотри- ка,  сам плотник -эфенди изволит с рабами мешки таскать, - зло зашептал Карп Кондраев, старшина.
- Не дерзи, рожа неумытая, любимцу Апты-паши,  - добавил Василий Климов
- Точно. Нельзя ему с нами знаться, - ввернул и Ефим Жилин, шедший позади Ивана.
- Тихо вы... Не мог подойти....В лабазе переговорить надо, важное дело. - прошептал Мошкин, уже сходя на грубые камни пристани.
Теперь Карп шёл рядом, пристально посмотрел на товарища, и незаметно кивнул. Василий затянул протяжную невольничью песню, она Мехмету и Ибрагиму нравилась, да и голос у казака был сильный. Теперь Мошкин и Кондраев могли перекинуться парой слов.
- Дело слаживается, - шепнул Иван Карпу, - вы со мной? Сабли есть.
- Рискнём. Всё одно помирать. С другого борта гребной палубы  Киреев Григорий, казак. Его возьмём?
- Многим только  не говори, пропадём. Остальные тоже к делу  пристанут, как начнётся.
Мехмет, что- то насвистывая себе под нос, открыл ворота склада, и зажёг фонарь внутри помещения, и повесил его на крюк. Ибрагим встал у ворот. Поговорить, обсудить всё подробно здесь не получалось... Но главное, он смог подать весточку гребцам, как подумал Иван, с досадой поглядывая на беззаботного Мехмета, усевшегося на тюки.
- Быстрее давайте, - закричал осман.
Они уложили кладь на поддоны, и пошли обратно. Карп сделал совсем хмурое лицо, опустил голову, так что смотрел себе только под ноги, и зашептал:
- Молодец Иван. Только надо подумать, как воинов на галере истребить. С двумя сотнями мы не сдюжим.
- Взорвать попробую... Порохом разживусь только, - так же тихо ответил Мошкин.
- Да ты же из возчиков... К зелью подход надо знать.
- Из пушкарей я, Карп. Из Тульской крепости.
Казак мигом вскинул лицо, и по нему разошлась широченная улыбка. Но бывалый воин опомнился, и опять стал считать камни на дороге.
- Тогда дело пойдёт... Будем загружать припасы, постараемся пару бочонков утащить...Больше никто знать не будет.
И казак замолчал. Другие гребцы не были словоохотливы, но вскоре весь груз перекочевал в лабазы, а на пристани  стоял уже всем давно знакомый еврей Исаак бен Лазар, поджидая старого товарища. Апты - паша уже спустился на пристань в сопровождении слуг, тащивших его денежный ящик, как вдруг прискакали два гонца.
Один сходу спрыгнул с коня, почтительно достал свиток в футляре, прислонил его кт лбу, а затем отдал паше. Апты сначал поцеловал печать, затем свиток, и поклонился гонцу.
- Следуй в Стамбул, грозный паша. Армия османов должна отбить Азов у неверных. Ты тоже назначен в поход.
- Слушаю и повинуюсь, - и Апты- паша опять поклонился.
Гонец вскочил на горячего жеребца и поскакал дальше, за ним рысил и его товарищ.
- Завтра отплываем! Мехмет, понял?
Тот только кивнул и бегом, только сапоги по камешкам зашуршали, побежал исполнять приказ хозяина. Паша же подошёл к Исааку. Хитрый еврей увидел, как встревожен пират, и хлопнул в ладоши слуге, собираясь уйти.
- Пойдём ко мне в дом, надо всё там и решить.
Анте почти применил силу, ухватив за локоть несчастного Исаака, тот лишь горестно вздохнул и изрёк:
- Господь нас вдохновит, эфенди!
Купец кивнул, и господа и их слуги не спеша пошли в усадьбу Анте Мариоли.
***
Рано утром, едва рассвело, когда первые лучи солнце окрасили море из чёрного  в красноватый цвет, матросы палубной команды принялись отвязывать канаты, удерживающие судно у пристани. Но тут раздался крик:
- Послание от паши порта Пирея доблестного Гассан - бея славному Апты- паше!
На пристани стояли пятеро важных турецких чиновников и с десяток стражников. Апты- паша соизволил подойти к борту судна и прокричал в рупор:
- У нас приказ самого султана немедленно идти в Стамбул!
- Почтеннейший! Мы должны проверить, нет ли среди твоих гребцов греков? Фирман нашего падишаха обещает им защиту! Их нельзя неволить и заставлять работать без платы!
- Нет у меня греков! - почти честно ответил пират.
- Ты должен поклясться!
- Так я и клянусь! Всего вам наилучшего, почтеннейшие, я должен исполнять приказ великого султана! - ответил Апты - паша, возвращаясь к рулевому, ожидавшему его приказов.
 Галера медленно выходила из гавани. Даже пирейские чиновники залюбовались прекрасным судном, и красным флагом с полумесяцем и звездой, оттоманским знаменем, развевающимся над его кормой. И вправду, картина была просто превосходной.
  Но Анте Мариоли стоял с перекошенным от злости лицом, не замечая ни солнца, ни морских волн.
- Проклятье.. Сложновато мне будет теперь сойти на берег в Пирее.

Стамбул и Азов
Галера шла быстро, когда под парусами, когда и на вёслах. Останавливаться без крайней нужды Апты - паша не смел, только быстро брал воду и сухари для команды. Миновали Эвбею, прошли мимо Фракии , не заглянув даже в Фессалоники. Рядом, параллельным курсом шли еще с десяток судов, но галера Апты- паши была самой внушительной.
  Вот, тяжёлые суда стали заходить в бухту Золотой Рог. Корабли были украшены флагами, были настолько нарядны, насколько это было возможно, ведь сам султан Мурад мог наблюдать за ними. Вдоль линии галер не спеша прошла небольшая каторга, под знаменем самого капудана - паши.
  Галеры швартовались недалеко от султанского дворца, рядом с складами, принадлежавших лично Повелителю Половины Вселенной. Все припасы, учитывая важность похода, отпускались именно из имуществ Султана Мурада.
  Оружие загружали не гребцы, а приписанные к мастерским работные люди. Невольники на галерах только укладывали важный груз в особом трюме, где стояли на страже воины палубной команды. Затем там же были получены сухари, и корабль за кораблём отплывали в Галату, получать бочонки с порохом.
  Суда были загружены под завязку, и рулевой вёл галёру Апты- паши через Босфор очень осторожно.  Пробиралась целых два дня, затем вся эскадра пошла к Синопу, а затем и Трабзону. В Трабзоне началось...
 Апты был в дурном настроении, просто сидел и пускал дым из трубки с длиннейшим чубуком. Табак был преотличный, из далёкой Америки. Иногда Анте хотелось побывать в тех местах, но нужно обзавестись хорошим парусным судном. Деньги были, но нужно было суметь уйти с османской службы и без головы не остаться. Он опять затянулся ароматным дымом, и отпил глоточек бодрящего напитка. Перед ним стоял кальян  и обычная чашка кофе.
  Но паша не орал, не призывал больше Аллаха, а видно смирился с неизбежным.  И оно наступило... На пристани каждое судно ожидало по две сотни туркоманских пехотинцев. Это не были янычары султана, от слова совсем. Дикая необузданная толпа поднялась на судно, и эти горе - воины попытались покинуть свои места и спуститься в трюм, но матросы галеры их не пускали.  Тут уж Апты не стерпел.
- Мехмет! Наведи на этих сынов Иблиса фальконеты! Воины! Мушкеты!
  И абордажная команда мигом выставила перед собой воронёную сталь. держа руки на цевье.
- О премудрый господин! Зачём нам ссориться? - закричал  предводитель туркоманов, Касым-бей.
- Они мне не друзья, что б я с вами ссорился. Будут мне дерзить, мигом всех перевешаю.
- Ты не посмеешь меня повесить... - выступил вперёд самый сильный из воинов.
Это был здоровенный мужчина, с чёрной окладистой бородой, с чалмой на голове, одетый в халат, штаны и грубые сапоги. Сабля тоже имелась, но, недорогая.
- Пожалуй, - криво улыбнулся Апты и выстрелил смутьяну из своего пистолета прямо в живот.
Тот упал на палубу, схватил себя за рану и дико заорал, ударяя каблуками сапог о дубовую палубу.
- Выбросите за борт эту падаль, - приказал капитан.
Туркоманы выхватили из ножен сабли, и видно собирались напасть.
- Касым-бей, ты сам покупал этим воякам клинки? - смеясь, спросил Апты, - По сколько? За два акче пара? Если вы не опустите свои железки, я в море утоплю каждого из них. Мехмет, фитили на фальконеты!
Пушкари встали с дымящимися пальниками у малых орудий. Касым увидел это все,и понял, что Апты шотов убить их всех и проорал что- то своим. Те неохотно убрали оружие в ножны, и сели прямо на палубу. Мехмет и Ибрагим небрежно схватили умирающего- один за руки, другой за ноги и перекинули его через планширь. Туркоман мигом оказался под водой, даже не булькнул.
 Порядок был водворён, и Апты - наша вернулся к своему кофе, а слуга принёс и кальян. Касым-бей пытался подняться к капитану, но тот лишь брезгливо махнул рукой, отгоняя бея, как нечистую муху. Тот был сочтён недостойным, и остался со своими на нижней палубе. Небожителям не было дела до жалких чёрных людишек.
***
Галеры шли одна за одной, выстроились за катергой капудана-паши,   словно утята за мамой  уткой. Около Керчи стояло множество кораблей, Иван столько и не видел никогда. Одни суда шли, тяжело груженые, видно, в Азов, другие возвращались в Черное море, но все заходили в Керчь за водой и кормом.
 Апты сам сошёл с судна и пошёл к паше города со слугами. Вернулся дико разозлённый и приказал немедленно отплывать. Иван, работая на палубе, слышал эти крики :
- Затеяли эту бойню, а никто не подумал, что в Керчи воды хватает только на гарнизон! А уже тридцать тысяч ушло к Азову! Попомните мои слова, мало кто вернётся домой!
 Было ещё начало июня 1641(7149) года. Галера подходила к крепости на Дону. Здесь стояли несколько парусников под разгрузкой, и две малые сорокавесельные галеры на рейде, видно, для обеспечения большого войска. Сейчас один из этих небольших кораблей тащил за канат большой турецкий парусник. Пытались пристать и другие галеры капудан- паши.
- Вот это да , - прошептал Иван.
Небольшая бухта превратилась в целый муравейник. Огромный лагерь, навесы, видимо, привезённые с собой лабазы. Лес, похоже, тон весь был привозной. От многих домов остались лишь обугленные остовы, да и те были обрушены, что бы не мешать пальбе. Часть города вне стен, была, как видно,  выжжена казаками, а не турками. И от крепости все дома на пушечный выстрел были  разрушены.
   А крепость сильна...Три ряда стен. Как её казаки взяли? Мошкин смотрел и не верил.  Но вот, галера встала на якорь. Апты всё ходил по верхней палубе, но наконец, смилостивился, и приказал опустить сходни. Туркоманы покинули галеру  и двинулись к якорю. Палубная команда пыталась покинуть судно, прогуляться. Но Апты - паша просто вышел из себя. и схватив плётку, несколько раз ударил матросов.
- Аллахом клянусь, запорю каждого! Здесь уже через месяц будет смерть бушевать, и не от пуль и ядер этих разбойников, - и он кивнул на стены, над которыми вился флаг с Белым оленем на синем фоне, - а от болезней желудка. Молюсь, что бы чума не пришла. Пусть гребцы спешно выгружают оружие и порох, и отплываем!
 Мошкин опять стал помогать в трюме гребцам. Но хватить и утащить вожделенный бочонок пороха не получалось. Воины зорко смотрели за каждым... Иван схватил свой бочонок и пошёл по сходням вниз. Рядом был Карп, старый товарищ. Он тихо произнёс:
- Берегутся они Иван, видишь, не выходит у нас порохом разжиться.
- Ничего, бог даст, получится...
На берегу Мехмет сдал бочонки с зельем старшему складов по счёту, получил бирку, и тут же потерял всякий интерес к пороху. Теперь перетаскивали оружие. Все мушкеты были даны по счёту. Но .... Мушкеты носили в ящиках, а на галеры несли пустые...
- Карп. Как отвлечётся стража, пару бочонков в ящик от мушкетов турецких положим, - предложил Мошкин.
- Годится...
И тут, словно счастье им улыбнулось... Стражнику вздумалось закурить. У его начальника нашлась нагайка для такого занимательного случая, что бы вразумить неумного. Случился переполох с криками и воплями, воины обрадовались развлечению.  Тут и два бочонка с зельем Карп и Иван схватили, уложили в ящик,  быстро потащили на галеру. Но зрелище порки привлекло всех, даже Апты- паша оставил чашечку с кофе и наслаждался криками бедняги.
  Заговорщики почти бегом поднялись на судно и  оказались в трюме. Но и здесь, стража услышав вопли, побежала наверх. Теперь дело решали мгновения. Иван схватил один бочонок спрятал в одном тайном месте трюма, а другой уложил в свой ящик для инструментов.
  Мошкин дышал, как загнанная лошадь, наконец, ополоснул лицо из пожарной бочки. Сразу полегчало, правда и пить хотелось очень.
- Дай и я, Ваня, - попросту сказал Карп.
Он поливался долго, отдышался, снял колпак и вытер им лицо. Не удержался, и хлопнул товарища по плечу.
- Быть тебе Иван нашим атаманом! И умён ты, и удачлив! Всё при тебе! Но пора нам на берег выбираться, а то Ибрагим не дремлет.
Оба. привычно пригнувшись, и словно ныряя, быстрыми шагами выбрались на палубу из трюма. Сбежали по сходням, но порка уже закончилась. Главное, про их существование на время забыли, увлекшись этим нехитрым развлечением.
   Товарищи взяли ещё ящик, и понесли. Их друзья по скамьям гребцов опомнившись, тоже принялись за работу. Через час всё было закончено, и Апты приготовился отплыть. Но собственная  голова паше  была весьма дорога, и он  сначала сходил к капудан - паше, и тот отпустил лихого капитана.
***
Галера шла теперь ощутимо легче без  тяжёлого груза и двух сотен воинов. Мошкин прошёл на нос, осмотрел форштевень судна.
- Иван, что там ищешь? Нос в галеры обломился? - смеялся Хусейн, один из пушкарей галеры.
- Всё отлично. Но надо посмотреть. Ветер упадёт, если плохо закреплено, худо будет.
Мошкин сделал озабоченное лицо, и вошёл в переднюю надстройку, где стояли три орудия. Пушки могли бить только по курсу галеры, и Апты наводил орудия, маневрируя галерой. Но ведь красота какая! Итальянская работа, расточка- лучше не бывает, да и хобот ствола богато украшен. Всё же и пушкарём был в острожке, и тяга к ремеслу имеется... С трудом он покинул батарею и прошёл по палубе на корму мимо гребцов. Провожали его невольники совсем не добрыми взглядами, даже Микула- старый товарищ, и то сычом смотрел, просто только отвернись - зарежет.
  Апты опять привёл галеру в Стамбул, и вместе со всеми судами капудан- паши опять забрал припасы и воинов султана для силистрийского паши. Шли быстро, с головного  судна вымпелами подгоняли все гребные суда каравана. К Азову пришли из Босфора за десять дней.
  Они причалили, и услышали оглушительный грохот пушек с позиций отттоманской армии. Иван со всеми невольниками перетаскивал груз на судно, посматривая на крепость. Пять башен из одиннадцати как не бывало, около вала была громадная ямина, словно взорвалась стопудовая бомба. Мошкин, положив мешок. спросил у турецкого солдата, охранявшего склад:
- Что же это?
- Казаки взорвали наш подкоп. Разом полторы тысячи человек эти дети Иблиса убили. Уже два штурма было, хорошо хоть не нас Хусейн - паша посылал, а немецких наёмников. В общем,- и он усмехнулся, - нету больше тех немцев, и их разбойники убили.
Карп Кондраев стоял рядом и слушал. Сам с расспросами не лез, с его то невольничьей одеждой о чем -то спрашивать? И даже отвернулся, что бы скрыть радостную улыбку. Когда караульный отошёл, старшина тихо сказал Мошкину:
- Здесь побежим... Проплывём по реке, и в крепости, у наших будем. Я уже и две тростинки смастерил, - и сунул в руку Ивану одну.
Мошкин кивнул в растерянности, и только подумал - а как де другие? Сильвестр, да и казаки, и Нилов и дети боярские? Но тут они прошли на берег, и план Карпа просто рухнул в тартарары. На берегу их ожидали пять носилок с ранеными, одетыми на диво чудно. Видно, это и были начальные люди немцев.
- Wasser...Wasser... - просил один из раненых, ухватив Ивана за рукав.
 Тот кивнул. Быстро сходил с ведром к колодцу и набрал чистой воды. Из кружки, как маленьких напоил каждого из израненых. Апты прогуливался рядом, со своей неизменной трубкой. Кивнул впрочем, одобрительно, увидев что делает его плотник. Сам подошёл к страдальцам, посмотрел на их руки и ноги.
- Иван, займись делом - перевяжи каждого. Чистое полотно возьмёшь у моих слуг, - приказывал паша.
- Да чем лечить-то! И трав нет никаких.
- Солёной водой промой раны, она заразу убивает. Потом чистой промоешь.
Мошкин принялся исполнять. Карп только вздохнул и пошёл на корабль вместе с Жилиным и Ниловым.
  Тяжёлое дело помогать страдальцам, Иван разжился и подорожником, прикрыв раны этими листами.  И дома его мать часто им пользовала, и слышал про эту дельную траву, что от горячки помогает. Занимался ими часа два, и пора было покидать эти места.
  Галера отчалила, и пошла по тихим волнам Азовского моря в Чёрное море, а там и в Стамбул. Как ни странно, никто из немцев не умер во время перехода.
  Только пришли в султанскую столицу- и опять отчалили. И так ходили под Азов шесть раз.  Самый страшный был последний в этом году... Сентябрь месяц, тепло, но жары той уже не было. Теперь красивый город превратился просто в адово место. Апты стоял на носу галеры, осматривая берег, а судно же стояло на рейде. Над берегом кружили просто целые облака ворон и чаек.
- Ещё немного пройдём вдоль берега!  - приказал паша.
Мошкин, будто по делу, со свои деревянным ящиком и канатом через плечо, тоже оказался на носу судна.
- Чего там, - сгорая от нетерпения Иван спросил вперёдсмотрящего.
- Чего...Разбили нас разбойники. Весь берег трупами завален, живых не видать никого. Как бы и нас султан не казнил, под горячую руку. Да и в руки казаков попадать не след, - рассудительно закончил турок.
  Прошли по морю ещё с версту, как показалось Мошкину, и дальше стояло уже множество турецких палаток. Рядом вповалку лежали воины, пушек не было видно, лошадей - тоже.
- Правь туда! - скомандовал паша, - Стрелков на нос! - решил, видно, не искушать бога.
С берега стали махать флагами, Анте внимательно рассматривал людей, и, махнув рукой, приказал подойти к берегу. К кораблю, словно не замечая моря, прямо в воду стали заходить турки, впереди шёл человек в роскошном парчовом кафтане, за ним шла его свита, человек пятнадцать и, как видно,это была  личная стража.
   Апты - паша, подумав, приказал опустить для беглецов верёвочные лестницы. Когда вельможа в богатом наряде поднялся на борт, сам хозяин галеры подал ему руку и низко поклонился.
- Благодарю тебя, Апты - паша, что пришёл за нами.
- Больше я не смогу принять людей на своём судне, Гуссейн- паша, -ответил он, - галера переполнена.
- Значит,  надо отплывать. Я уверен, что Аллах позаботится об этих несчастных. Я велел им идти в Керчь, ведь она не так уж и далеко. Ты доставишь меня в Силистрию?
- Без сомнения, Гуссейн - паша.
- Я должен к следующему году собрать новую армию и опять идти в Азов. Мы обязательно победим.
- Без сомнения, - опять согласился Апты- паша, - случилось просто недоразумение, которое скоро разрешится и вы сможете наказать разбойников. Моя каюта в вашем распоряжении, эфенди.
Приободрившийся Гассан- паша прошёл в покои капитана судна и не выходил оттуда. Стражники силистрийского паши расположились вместе с абордажной командой галеры. Через двенадцать дней галера пришла в Силистрию.
Новый поход на Азов
Шахматная доска с поставленными на ней фигурами притягивали взгляд бывалого пирата. Перед ним же сидел юнец, но весьма умный, как оказалось, загнавший его в хитро расставленную ловушку. Мужчина ещё раз оценил расстановку фигур, то что его король под шахом, и он получит мат или через хода или через пять.
- Я сдаюсь, Тодор, - произнёс он почти весело.
- Мама! Я выиграл у отца, - восторженно закричал почти юноша, и подбежал к женщине, занимающейся сейчас шитьём. Та поцеловала сына в щеку и счастливо улыбнулась.
Анте Марич, или Мариоли на итальянский манер, благоденствовал в своём пирейском имении. Он отдыхал здесь уже  с неделю. Поход был назначен лишь на осень, эскадра капудана паши должна была отплыть десятого сентября.
Но здесь было спокойно и хорошо. Рядом сидела с шитьём счастливая Злата, ну а его сын,Тодор, только сейчас выиграл у отца в шахматы. Мария сидела чуть поодаль и играла на лютне. Её ловкие пыльцы извлекали из инструмента нежнейшую мелодию. Его дети знали и нотную грамоту, и Анте Мариоли, он же Апты-паша, гордился своими отпрысками.
  Служанка принесла поднос с кофейником, чашками и сладостями.
- Садитесь, - позвала всех женщина, отложив шитье.
Семья была в сборе . Мария чинно брала орехи, варёные в меду, а Тодор их просто ел серебряной ложкой. Злата лишь посмеивалась, глядя на детей . Анте тоже был рад отдохнуть и пообщаться с семьёй.
- Что думаешь делать, Тодор? - спросил отец, - какую службу выберешь?
- Пока не решил, - опустил глаза юноша.
- А ты? - спросил он у дочери.
- В монастырь пойду, чего ещё?
- Да что ж ты, доченька? - вскинулась мать, - в монастырь!
- Да уж лучше, чем четвёртой женой, - твёрдо ответила Мария.
- Ничего. Придумаем чего.
Но тут со двора послышался грохот, страшно лаял Турок, бросаясь на чужих.
- Худо дело! - крикнул Анте, - Мария, Злата, берите самое важное и быстро к подземному ходу!
Пират быстро собирал дорогое, что у него было здесь, укладывая золото, оружие, драгоценности жены.
- Русе! - заорал Мариоле, - беги в порт, ни о чём не думай! Исаака приведи, сам знаешь куда!
- Хорошо, господин!
 Анте с облегчением увидел, как привратник перелез серез забор с другой стороны и был таков. Тодор был тде не из трусливых и собирал вещи осень быстро, набивая кожаный мешок.
- Молодец, сынок. Уйдём, не думай.
- А кто это? Рвутся в наш дом?
- Стражники пирейского паши. По фирману султана. Так что главное сбежать сейчас, потом оправдаюсь. Ну, пошли вниз.
Анте откинул портьеру, за которой была тайная дверь. Ключ нашёлся на связке, среди других ключей.
- Я и не знал, - удивился Тодор, хватая вещи.
- Фонарь не забудь.
Мужчина вошёл в подземелье, поправив портьеру, и закрыл дверь изнутри. Тусклый свет освещал подземный ход. Известковые блоки образовывали свод этого тоннеля, ведущего глубоко под землю. Они шли вдвоем и продвигались дальше и дальше. Но, камни были подогнаны хорошо, люди не спотыкались, ноги не хлюпали в жиже, и вода не капала за шиворот.
- Долго ещё? - спросил юноша.
- Привыкай. Зато голова на плечах останется.
Но вскоре ход стал подниматься вверх и они уперлись в каменые ступени лестницы. Над головой темнели створки люка.
- Вот мы и дома...- засмеялся Анте, - поднимайся, сынок.
Мариоли откинул люк, створки с грохотом упали на каменный пол. Рядом легли и четыре мешка их поклажи, а отец с сыном уселись на лавку.
- А где мама и сестра? - спросил Тодор.
- Вот, смотри, - и отец показал на вещи Златы и Марии, - здесь они, не беспокойся.
- А как же нас пёс, Турок?
- Турок погиб, - говорил и вправду печально Анте, - он задержал здодеев, что бы мы могли убежать. И Русе смог скрыться, и верно, тоже придёт сюда.
Тодор заплакал, вспоминая весёлого лохматого друга. Он всегда с радостью встречал его на дворе, лаял. Мог снять любую беду, просто положив свою тяжелую лапу на ногу, забавно выпрашивая косточку.
- Не надо ... Наш друг погиб как храбрец, защищая хозяев. Он ведь нас любил, а за тех, кто дорог, можно отдать и жизнь.
- И я бы за тебя умер, отец.
- Нет, погибну это я за тебя, а ты за меня должен жить и хорошо жить, - говорил отец сыну, - понял ли меня? - и положил свою руку ему на плечо,
 Юноша качнул головой, начиная понимать отца, и посмотрел в его глаза. Тодору сложно было это понять, но кажется, он смог ухватить суть. И Анте на это крепко надеялся.
- Говорила я тебе, Мария, что придут скоро наши мужчины, - улыбнулась Злата, - наш отец выбирался из любых передряг.
Девушка же кинулась к отцу, повиснув у него на шее. Мужчина же гладил дочь по спине, силясь успокоить испуганную Марию.
- Всё хорошо, всё хорошо, - шептал он, - ничего они нам не сделают.
Наконец девушка прекратила плакать, и подняла покрасневшее лицо на отца, и принялась поспешно вытирать глаза.
- Сейчас поедим, - Злата старалась всех успокоить, -  Колбаса, копчёное мясо и хлеб есть, от голода не умрём. Ну и изюм тоже имеется.
- Мы с Тодором всё важное забрали.
- И твою соболиную шубу, матушка тоже взяли, - добавил сын, - управились мы.
- Тогда садитесь за стол, - женщина напомнила всей семье.
И точно, с каждым кусочком хлеба и жестковатого мяса, беда словно уходила в сторону. Оставалась рядом тревога, но, казалось, уже не грозила семейству Мариоли.
Дом был хитрый, вроде бы смотреся снаружи, как лабаз. Окошечки маленькие, но жилой, хороший, с печами. Так что отсидеться здесь было вполне возможно.
- Господин, всё сделано, - домашние услышали голос Русе, - Я предупредил твоего помошника.  Мехмет укрыл судно в дальней гавани.
- Исаака нашёл?
- Должен встретить их на закате, эфенди.
- Значит, всё хорошо.
- Только он говорил, что хочет взять с собой троих сыновей.
- Ничего, пусть приходит. Всё верно сделал, Русе. Злата, дай поесть привратнику.
Нашлось и блюдо, а на него положила женщина мелко порезаное мясо и половину большой лепёшки, в глиняную кружку был налит горячий чай. Угощению было оказано внимание, и вскоре блюдо было очищено, а Русе с удовольствием отпивал глоток за глотком бодрящий напиток.
 ***
Привратник выскользнул из дома, закутавшись в тёмный плащ. Еврей был не только нужен, а просто необходим в таком плане Анте - паши, сбежать из Турции. да ещё со всем богатством. Дело было задумано непростое, но возможное. Надо было только до Франции добраться.
И к вечеру раздался шум в доме, и Русе привёл гостей. Купцы были одеты в дорожную тёмную одежду. И было пришедших всего четверо, гости явились даже без слуг.
- Привет тебе, Исаак бен Лазар!Это моя  жена  Злата и наши дети, Мария и Тодор.
-А это мои сыновья- Самуил, Соломон и Давид, - назвал своих отпрысков бен Лазар.
- Прямо Ветхозаветные мудрецы, - кивнул в ответ паша.
- Моя гордость и надежда. Садитесь со мной рядом.
- Ты явился без слуг, Исаак?
- Лишние глаза и уши, почтеннейший Анте. Подумал, что не надо брать с собой лишние уши.
- Русе стар и его жена тоже. Они не могут обслуживать нас всех.
- Тогда я бы купил семейную пару у тебя, добрейший Анте Мариоли. Кто- то толковый и, по возможности, недорогой, нас бы совершенно устроил.
- Завтра Николо и Зара приступят к своим обязаностям. Пятьдесят дукатов? - спокойно спросил пират у ростовщика.
- Конечно. Я буду рад.
Супруга Русе накрывала на стол, и каждый почувствовал, как он проголодался за этот день. Обед был превосходным. Даже с вином, которого Апты- паша совершенно не терялся. Собственно, здесь был такой же дворец, второй дворец в Пирее Апты-паша.
 Так прошла неделя, и однажды Русе покинул тайный дом Мариоле, и отправился в гавань. Морской воздух опъянял пожилого человека, и его радовали новые впечатления. Спешащие в порт и из порта торговцы с тележками, ломовые повозки с тяжеленными мешками, и рядом с ними торговцы, отгоняющие праздно шатающийся бедный люд. Шли разносчики лепёшек, воды, всего нужного страждущему человеку. Не только люди, но и бродячие собаки, пытающиеся найти здесь некоторую любовь и пропитание. Привратник был осторожен, и опасался шпионов пирейского паши. У продавца напитков стояла парочка таких ухорезов, но Русе раньше сам был воином на галере, и он был привычен к таким людям. Однако, проверил всё же любимый булатный нож, спрятанный в полах своей просторной одежды.
 Но вот, ему попался на пути продавец лепёшек, толкавший к пристани здоровенную тележку, источавшей неземной запах свежего хлеба.
  Русе, с посохом в руках, осторожно продвигался вдоль складов пристани, стараясь держаться в тени построек. Но вот, он увидел наконец, Мехмета- эфенди и Ибрагима, пускавших дым из своих трубок.  Рядом с ними стояла пустая тележка. К ним и подъехал хлебник, и отдав ему деньги, люди Апты - паши перегрузили провизию, и покатили вдоль пирса. Русе не отставал. Но вот. и отыскалась пропажа- галера была на месте!
 Стрела опустила поддон, и лепёшки, взмыв вверх, очутились на галере. собрав округ себя страждущих.
- Здравствуй, Мехмет- эфенди! - неожиданно поздоровался привратник, - привет и тебе, Ибрагим!
- Русе?!- не поверил Мехмет, - а где хозяин? Где он?
- С ним всё хорошо, эфенди. Я пришёл сообщить, что он жив, и он скоро опять выйдет в море. Только утихнут козни Пирейского паши.
- Был недавно гонец, Русе, - озабоченно говорил Мехмет, заложив руки за ремень, -   Через неделю мы должны выйти в море, иначе его султан казнит. Так было и сказано в фирмане. Опять нас ждёт  курс на Азов. Сейчас я принесу бумагу.
Русе так обрадовался, что сначала подумал о приказе султана, затем припомнил о грамоте  пирейского паши, что тоже грозил его господину всеми карами. И надо было придумать, как пройти между Сциллой и Харибдой.
- Мехмет, давай фирман. Надо нам обдумать, как можно будет обмануть пашу? Как господин с семьёй попадёт на галеру? В гавань он прийти не сможет.
- Нужна небольшая шхуна, Русе. Сгодится и большая рыбацкая лодка.
- Фелюка сгодится? У меня есть такая, сам в море иногда хожу.
- Наверное. Ты же, Русе, ведь умеешь на парусах работать, сможешь доставить хозяина к нам. Нельзя к другим обращаться, могут выдать.
- Через три дня будь готов , Мехмет. Мне опасно опять сюда приходить. Полно соглядатаев в порту, сюда шёл, троих точно видел.
- Ладно, тогда через три дня после полудня, у мыса. Будем ждать.
- Пойду я, Мехмет, - и Русе встал с лавки.
Эфенди обнял старого друга, почувствовал крепость его рук, потом ещё раз пожал руку на прощание.
 Опять к Азову
Галера шла к Азову с большим грузом для армии султана. Апты повеселел, в открытом море бояться ему было некого. Но, сейчас на судне была вся семья паши, и Исаак бен Лазар с тремя своими сыновьями. И кроме того, в трюмах корабля был богатый груз- парча, шёлк. 
  В Азовское море шёл большой караван из судов, правда что и зачем- было непонятно. Так в неведении шли до самой крепости. Правда, когда бросили якорь в бухте, Апты - паша схватил подзорную трубу, не веря собственным глазам.
  Проклятые варвары разрушили всё! Ну, вернее, то что оставалось от турецкой осады. Земляные укрепления казаков, ставшие знаменитыми, тоже были взорваны. Такое гигантское пепелище...
- Какая обида для Гуссейна - паши! И победа от него убежала, обманули его казаки! - произнёс Исаак, - оскорбили просто!
Апты посмотрел на своего давнего приятеля. Не друга, но приятеля точно. Рядом с Исааком были и его сыновья, такие же любопытные и вьедливые.
- Насчёт фелюки всё точно Исаак? - спросил, уж верно, в пятый раз паша, - ты не ответил на мой вопрос? - сказал пират уже стальным голосом.
- Точно. В третьей декаде ноября будет нас ждать, - успокоил старый еврей пирата,
- Как же я узнаю, что это то судёнышко? Рыбаков много ходит в водах рядом с Корфу. А Корфу- это Венеция...
- Это даже хорошо. Сможем быстро переправиться  и попасть в Банк Святого Георгия...
- Исаак, послушай. А ты слышал о Америке? Говорят там богатые земли, и свободное житьё, - размечтался Апты- паша, - купим поместье, негров, будем честно богатеть, - продолжал Апты- паша, - а то я слыша, что султан Мюрад казнил четырёх пашей, участников Азовского похода.
- Честно разбогатеть? - мягко улыбнулся старый еврей и в сомнении покачал головой, - На манне небесной?
- Что ты слышал о казнях?
- Как и ты...Читали фирман на базарной площади, что султан Мурад наказал трусов и предателей. Не беспокойся, Апты- паша, за твою голову награду не объявляли. Но. тебе не стоит сходить на берег. На всякий случай.
- Ладно, разгружаемся и уходим.
У пристани невольники чуть - ли не бегом вытащили груз на берег. На камнях гавани стоял сам Гуссейн- паша и приветственно кивнул. приглашая сойти на берег. Апты - паша посмотрел на Силистрийского пашу, кивнул в ответ, но исчез в кормовой надстройке.
 Здесь Злата и Мария готовили немудрящий походный стол для мужчин, выкладывая рыбу и рис на серебряные блюда. Хлеба не было, да и откуда ему взяться? Но были сушёные финики и инжир.
- Что там, - волнуясь, спросила жена.
- Город разрушен, египетская пустыня. Гуссейн -паша предлагал сойти на берег.
- А ты?
- У меня разве выросли ослиные уши? Тодор, позови Исаака и его сыновей, Соломона, Самуила и Давида на обед.
- Как они говорят, мы едим только кошерную пищу.
- Тогда ничего не получат.
Сын паши быстро вышел из каюты, и вскоре все расселись за трапезой. Повар под руководством Златы творил чудеса, делая просто невозможное из столь ограниченного рациона.
Еда была и правда неплохой, точнее очень вкусной, даже изысканной. Сначала Исаак сидел с видом постника и отшельника, отщипывая по маленькому кусочку от лепёшки, подобно птице Божией. Анте с полуулыбкой посматривал на своего гостя, и принялся ещё за одну рыбёшку.
- Очень вкусно всё получилось, Злата, - похвалил паша свою супругу.
- Очень вкусно, - согласился и младший, Самуил, - Давно не ел такого.
Но запах, а так же пример своих сыновей, склонили логику этого философа к необходимости поддерживать плоть свою, пускай и не совсем кошерной рыбой. Соломон, будучи мудрым, как древний царь Иудейского царства, очистил рыбу от костей и положил в тарелку отцу. Сначала старый еврей словно по случайности ел кусочки рыбы и лепёшки, словно не замечая разницы. Затем стал насыщаться и более открыто, не отказавшись и от добавки.
 Затем слуга принёс кофе, порадовав обитателей кормовой каюты. Тем временем, разгрузка была окончена, а Анте Мариоли смотрел за изменением ветра. Северо- восточный был наилучшим из возможных для путешественников.
- Ничего не поделаешь, мы в походе, - важно изрёк хозяин галеры, - к вечеру отплываем.
Он даже не желал ждать до утра, опасаясь козней Гуссейн- паши. Силистрийский владыка был силён, влиятелен и хитёр. Так что смотреть с ограды султанского дворца на гавань Золотой рог. не имея при этом ни рук ни ног ни даже туловища- это было совершенно неприемлимо.

Взрыв и схватка
Иван опять проверил запасы пороха. Бочонки, такие основательные и крепкие, так притягивали его взгляд. Он схватил один , и прикрыв опасный груз мешковиной, пошёл к передней надстройке, где ночевали воины абордажной команды. Каждый шорох, каждый скрип отдавались в его голове. Мошкин два раза прятался, просто ложился на доски, когда среди колеблющихся теней ему показалось, что в трюме идут два турка. Пересилив себя, подошёл ближе, и увидел, что это лишь тени от связки верёвок в неверном свете двух масляных фонарей. С трудом вздохнув, снял башмаки,  поднялся по лестнице, слыша богатырский храп воинов на палубе. Загородка была сработана, и в ней Иван спрятал бочонок. Также занял свое место и второй бочонок. Теперь ему нужен был фитиль или свечка...
  Галера укрылась в небольшой гавани, напротив Стамбула, но в Азиатской части Оттоманской Империи. Мошкин рылся в своём чулане, в отчаяньи вспоминая, куда могла запропаститься свеча. Нет, иконка, слава богу была на месте, значит, здесь рылся не Ибрагим...Мошкин задумался, старался привести мысли в чувство...
 Нужен был Сильвестр!
  А если так, без этого итальянца? Иван, посмотрев на погасшие огни в окнах кормы судна. Видно, обитатели покоев Апты- паши крепко спят, и нечего зря боятся. На галере царил полумрак, светили лишь два фонаря на носу, и один на корме корабля. Проклятье, сегодня Сильвестр должен быть среди дежурной команды .
- Ладно, - прошептал бывший стрелец, -  дело такое..
Он взял фонарь, направившись к носу судна. Старался не шуметь. Гребцы, увидев его крадущимся по палубе, не издали ни звука. Но раздался страшный крик.
- Плотник! - кричал Апты, - какого чёрта тебе фонарь понадобился?
- Я хотел покурить, эфенди! - почтительно ответил Иван, - выменял добрый табак!
- Утром покуришь! Спать, а то кнута отведаешь!
Мошкин поспешно вернул фонарь на место, и скромно удалился, и паша сам проверил, что он улёгся спать. Иван прождал часа два, и на носу нашёл Сильвестра, истово молившегося, и клавшего земные поклоны перед их иконкой.
- Сильвестр! - зашептал Иван, - Господь услышал наши молитвы! Всё сделаем сегодня, но мне нужен огонь.
- Прости, но от свечки осталось немного... - и итальянец отдал другу приличный огарок сальной свечи.
- Принеси уголёк от жаровни, - и протянул жестянку, - это что бы руки не обжечь.
- Схватят,  Мехмет и Ибрагим часто палубу обходят. Здесь меня жди.
- Джованни, побаиваюсь я. А как увидят? Что делать?
- Нас и за икону могут повесить. Настало время, - и Мошкин подтолкнул товарища.
Иван посмотрел, как итальянец пошёл наверх, а сам нырнул в трюм. Он назубок помнил все закоулки, и скоро сабли, завернутые в мешковину были в его руках. Обратно пробирался осторожно. Но вот, и родная скамья, где крепко спят товарищи- Карп Кондраев, Жилин Ефим, да Климов Василий. Иван осторожно присел рядом, стараясь что бы его груз не звякнул .
- Карп, - стал он будить товарища, взяв за плечо, - проснись, время пришло...
- Иван? - спросонок, протирая глаза, спросил казак, - что такое?
- Сегодня... Я оружие принёс. Пятнадцать сабель.
- Когда? - прямо зажглись глаза невольника.
- Ты услышишь. Раньше не начинайте.
Иван услышал гаги на палубе, и повернулся, ожидая увидеть надсмотрщика, но это был долгожданный Сильвестр.
- Я принёс, Джованни...- и подал горячую жестянку, закутанную в мешок.
- Карп, присмотри за Сильвестром. Он с нами.
А Иван, скинув башмаки, босиком побежал на нос, стараясь не громыхать и не удариться в темноте о острые углы. Смог бы, полетел бы, но приходилось передвигаться на своих ногах. До рассвета было недолго, и время уходило. Он торопился, и очень,  вытащил затычки из бочонков, по горсточке пороха рассыпал на крышке, и воткнул в каждую по куску свечи. Перекрестился, что бы бог дал удачу, и угольком зажег фитильки, но ушел не раньше, чем увидел язычки пламени на каждой свечке. Времени было секунд десять...
  Он бежал быстро, словно чувствовал спиной, что сейчас раздастся взрыв. Но даже не ожидал, что громыхнёт настолько сильно... Спину обожгло так, словно на неё налили ушат кипятка, и он закричал от боли, упав на живот и руки . Он сам загорелся, но поспешно сорвал пылавшую рубаху, и затоптал её босыми ногами.  К нему бежали Карп с тремя саблями,  и Сильвестр с кувшином, и тот сходу окатил его водой.
- Ох ты.. - только и смог произнести Иван, - побежали на корму!
- А я на нос, добивать янычар!  - крикнули Жилин и Яков Постников с саблями в руках. За ними ринулись восемь бывших гребцов, теперь опять казаков и детей боярских, заждавшихся случая отомстить.
На носу, у развороченной взрывом надстройки, валялись обожженные трупы турок , оставшиеся в живых прыгали за борт. Османы кричали, что на них напали и обстреляли из пушек, и в отчаяньи прыгали за борт, надеясь спастись от гибели. Никто не подумал о мятеже невольников.
- Назад, псы! - неожиданно раздался бешенный голос Апты- паши, - на место, в своё пекло! За работу, негодяи!
 Паша был страшен. Полуодетый, со своей знаменитой булатной саблей в руках, он выскочил из своей каюты, навстречу опасности. Пират и вправду был неустрашим.  К нему, не думая ни о чём больше, бросился Иван, сам голый по пояс.
   Зазвенели клинки, и хорошо, что Мошкин смог отпрыгнуть от первого, самого страшного выпада  Апты- паши. Но бывший стрелец вспомнил все уроки отца, который каждый день учил своего сына рубить и колоть саблей. Но, каждый отбив или удар отдавался болью в спине. Тут, зарычав, пират нанёс улар сверху, открывшись, и Иван нанёс молниеносный укол прямо под правое ребро, в печень. Кровь хлынула потоком, осман, скрючившись от боли, упал на палубу.
  Но тут рядом с Мошкиным в палубу ударила стрела. Оказалось, пятеро турецких воинов , оставшихся в живых, принялись стрелять из луков. Одна из стрел ударила в грудь русину, первому бросившемуся к лестнице. Легкое копье, сулица, брошенное рукой янычара, угодило в бок Григорию Кирееву, казаку. Раненый осел на палубу, держась обеими руками за рану. Дело становилось невесёлым.
- Вперёд, вперёд! - закричал Мошкин, взбадривая товарищей.
За ним побежали десять человек, кто с саблями, а кто и с палками, У ступеней в руку Ивана, у плеча, воткнулась стрела, вырвав кусочек кожи. Но он, подпрыгнув, достал саблей шустрого стрелка, правда, заработав и в ответ скользящий удар саблей по голове. Оставшихся перебили товарищи.
   Мошкин устал, задыхался, и кровь заливала левый глаз. Рядом стояли тяжело дышавшие новые друзья, смотревшие с восторгом, на человека, ставшим их предводителем. Они ожидали, что же делать дальше.
  Но бой ещё продолжался. На носу от десятка казаков  отбивался отчаянный Ибрагим, уже ранивший двоих.  Он кричал и рычал, и был словно неуязвим от сабельных ударов. Карп никак не мог достать своим клинком османа, сам заработав рану на плече. Ефим его перевязал, похлопал по плечу друга.
- Сильный турка, ничего не скажешь, - произнёс он.
- Ничего, сладим, - прошептал раненый.
 Мошкин видел всё это, и так, забыв про раны, схватился опять за саблю. Но, чуть подумал, и покачал головой, вспомнив учение.  Иван подобрал на корме, у убитых янычар, абордажное копье, и, так и босой, побежал на нос галеры. Ибрагим просто рассвирепел, увидев корабельного плотника.
- Ты?! Ты!!! - кричал он как бешенный, с выкаченными глазами, и его седые усы просто встали дыбом от ярости.
 Турок бросился прямо на него, не обращая внимания на других. Казаки просто отхлынули в стороны, словно волны от попавшего в них камня. Ивану пришлось припомнить уроки боя с копьем. Он сделал шаг назад правой, отклонил корпус, и бедный Ибрагим налетел животом на наконечник копья. Сначала умирающий и не почувствовал боли, затем пытался рубануть стрельца сверху. Пытался дернуться назад, соскочить с острия, но лишь страшно закричал от боли. Иван держал древко, как охотник в схватке с огромным кабаном. Но вот, Ибрагим ослабел, и повалился вниз, глухо ударившись головой о палубу. Бывшие невольники смотрели на корабль, на себя, на предводителя. Вставало солнце, словно поглаживая своими яркими, пускай уже и прохладными, но ласковыми лучами свободных людей.
Они победили. Дело было сделано.

Казачий атаман Каторжной

Жертва Горыновичу
Здесь лежали обожженные тела, десятки обезображенных трупов. На палубе же стояла на коленях, подняв руки, моля о пощаде, вся палубная команда.
 Казаки принялись сноровисто и привычно выбрасывать тела убитых за борт, раздев перед этим до гола.
- Опять привычное дело. Соскучился даже, после стольких годов, -  всё приговаривал Трофим Сепяго, не чураясь крови мертвецов, - это всё тебе, Иван Горынович, за то, что спас нас! - закричал он, выставив окровавленные ладони перед собой.
- Что ж ты, козаче, делаешь? - округлив глаза, спросил чуть испуганный Микула.
- Всё по обычаю нашему, благодарю за удачу нашу, - говорил Трофим, выбрасывая очередное тело.
Иван же так и стоял, прислонившись к носовой надстройке, так и стоявшей, со снесённой напрочь крышей.
- Больно то так, - только шептал Иван, - совсем больно...
Карп притащил скамейку, и усадив друга. Ефим раздобыл ведро с водой и полотно. Затем, подумав, притащил откуда-то оливковое масло.
- Может водки? - с сомнением спросил Жилин.
Кондраев посмотрел на раненого, и отрицательно покачал головой. Знал он такое. Дай  удальцу сейчас скляницу крепкого вина, упадёт и дня три не проснётся.
- Позовите сюда Сильвестра, и детей боярских- Якова Постникова и Илью Васильева. Медлить нельзя.
- Всё сделаем, - ответил Кондраев, - атаман. Всё исполним, не сумлевайся.
- Так я же не атаман?
- Сегодня станешь, Иван. Все уже решили. Держись. Встань.
Иван стоял, шатаясь, кровь сочилась из ранки на голове, руки и капала из бока. Вся одежда, то есть штаны, были в крови и копоти. Но к нему подошли шесть казаков с османским щитом в руке.
- Встань на него, атаман, - и Карп на секунду задумался, - атаман Каторжной, - все вокруг, не только казаки, одобрительно закричали, - Поднимите щит!
  Удалец, весь израненный, встал босыми ногами на холодную медь щита. Его чуть качало, и он осторожно опирался на плечи товарищей, больше всего стараясь не упасть в эту секунду. Да, вспомнилось ему, а был ведь простым стрельцом, затем невольником, гребцом и плотником на галере османов, теперь же стал казачьим атаманом. Как же сейчас Елена свет Фёдоровна поживает, вдруг вспомнилось ему, и он улыбнулся. Не люб был её отцу простым стрельцом, а стал теперь и не воеводой, но атаманом! Капля крови опять попала в глаз, но Иван стоял ровно, и поднял вверх правую руку приветствуя и благодаря за славу.
***
Каторжной сидел и ждал, пока его отмоют от крови и пороха. Ефим полил спину маслом, и повязал чистым полотном. Вымыл голову, и тут же, не обкладывая, сбрил и без того короткие волосы , оставив маленький ещё чуб.
- Ничего, скоро отрастет, не думай, - обнадёжил его Карп.
Иван стал бить озноб, но теперь уже казак, держался. Сам замотал сее руку, проверил пальцы, сгибаются ли. Тогда вздохнул и успокоился,
- Карп, все пришли? И чуть не забыл- стражу у каюты паши выставьте.
- Позаботились, атаман.
 Атаман с трудом встал, не дело что б перед ним стояли, не боярин небось. Были здесь дети боярские, Сильвестр, Карп Кондраев, Жилин Ефим . Подошёл и Трофим Сепяго.
- Раз решили меня атаманом поставить, должны меня слушать и делать, как укажу. И выбрал я себе двух есаулов в помощь - Карпа Кондраева да Жилина Ефима,
- Отчего так? - нахмурившись, спросил Яков Постников, сын боярский.
- Выбрали меня по казачьему обычаю, - жестко сказал Каторжной, - А в есаулы я поставил Карпа и Ефима за смелость, ум и за то, что помогали мне при заговоре против Апты.  Надо решить, что делать. Куда идём? Под Азов, или в Италию?
- В Азов пойдём, там казаки недалече. Оттуда и на Русь пройдём, по Дону, - ответил Постников.
- Тоже хотел бы на Дон- батюшку, но лучше в Италию, - не согласился Кондраев, - побьют нас там, потопят. Дойти до Азова - дойдём. А в бою против турок на этой каторге не совладаем. Сами знаете, как паша умел кораблём управляться, как своей рукой- как грести, как повернуть.... Много чего. А сейчас у Азова турецкие галеры реку стерегут, все казаков после войны берегутся. Потопят нас.
- Согласен, - согласился и Иван Васильев, - в Италию пойдём, а там и домой вернёмся, если Бог даст.
- Что другие выборные скажут? От русинов, греков, итальянцев?
- В Италию пойдем, - кинул Микула.
- В Италию, - решил Димитрис
- Нам туда лучше всего, Джованни, - улыбнулся Алессио Реджи, - и Сильвестро пусть будет нашим старшиной. И мы на парусах умеем работать. Дойдём.
- Сильвестр? Сам что скажешь? И мне нужен добрый рулевой на судне.
- Я справлюсь, Джованни, - просиял итальянец.
- Другое. Не хочу это на себя брать. В каюте, на корме семья Апты -паши, его слуги, четыре купца еврея со слугами. Что делать станем? И сорок пленных турок. Решайте что со всеми пленниками делать, но по совести и по уму. Я пойду пока осмотрю судно.
Иван пошёл на нос, осмотрел повреждения, которые мам и сотворил. Верх носовой настройки был снесён полностью, но орудийная палуба не пострадала, как и мачта. Нужно было соорудить временный навес. Ну и прибрать обломки. На корме , рядом со стоявшими на страде казаками, так и лежало тело Апты- паши. Дюжий станичник отдал , ни говоря ни слова, саблю Апы- паши в роскошных ножнах атаману Каторжному. Иван кивнул, и повесил себе на пояс дорогое оружие.
- Атаман, надо теперь Горынычу отдать тело паши. Стал ты удачлив, но обычаи надо блюсти.
- Хорошо, - кивнул Каторжной.
- Сам, один. Никто тебе не поможет, - предупредил есаул.
Иван потащил мёртвое тело за руки, с трудом поставил Апты к борту, и взявшись за ноги, перебросил через борт и прокричал:
- Это моя жертва тебе, Иван Горынович!
- Всё ты сделал как должно, атаман. И теперь и Горынович тебя не забудет. Счастлив ты да удачлив, Иван Семёнович Каторжной
- В чём же моя удача, Карп? Что татары меня сонного поймали, да на галеру туркам продали, а я здесь семь лет в невольниках?
- А может это тебя нам сам Горынович послал, во избавление? И ты не только себе свободу добыл, но и скольким помог? Да разве мы бы без тебя свободу добыли? Было двести янычар, а ты их одним махом побивахом? Не испугался порохом их взорвать, своей жизнью жертвовал? Нет, Иван, тебя нам сам бог послал, и никак иначе.
   Иван сумрачно глянул на есаула, да смолчал. Не смог и слова вымолвить. И прав вроде казак, и не прав. Непонятно было, да на душе муторно.
 У руля уже стоял Сильвестр с помошниками. На боку сумка, а пара итальянцев разглядывала карту, и лежал на столе компас. Большой компас был и рядом с рулевым колесом.
- Карп, ты в картах понимаешь чего?
- Не очень. У нас свои книги, на это непохоже. А Матку, или компас и я ведаю.
- Да и мне научиться надо, - заметил Иван, проведя пальцем по расчерченной толстой бумаге.
- Тебе отлежаться надо бы, атаман.
- Сильвестр! - обратился Каторжной к рулевому, - уходить надо, пока тут туркам не попались. Флаг турецкий кормовой не снимать.
- Всё сделаем, экселенц, - ответил итальянец, - но путь неблизкий, хотя за месяц, ручаюсь, дойдём. Пойдём на юг, на Кикладских островах можно будет водой разжиться, обогнем Пелопоннес, и дойдём в Отранто или Бриндизи. В тех водах лучше всего идти  под папским флагом.
- Отчего? - не понял Иван.
- Ни испанцы ни венецианцы не тронут. Скажем, что идём в Чевиттовекья, в папский порт.
- Толково, молодец, Сильвестр.
- Григорий Киреев ранен, атаман. Копьем в рёбра попали. Вынули, да худо стало- железо в ране осталось, - говорил, запинаясь Жилин, - как бы не помер и он. Илью -русина, кто вчера погиб, честь по чести похоронили. Зашили в мешок да в море опустили с христианской молитвой.
- Спасибо Ефим. Пойду я, - прошептал Иван.
Гребли теперь турки, пускай и медленно, но судно вышло из бухты, и поставив паруса, двинулось прочь из Босфора. Над передней надстройкой сделали навес, и там уже стучали топоры мастеров, чтобы устранить повреждения.
  Атамана же есаулы утащили отдыхать, и чуть ли не силой уложили на койку. Голова раненого атамана беспощадно кружилась, и ему казалось, что он чуть ли не летит над морем, но, наконец  смог забыться.

Сны о Елене
Иван прошёл в дом купца Канюшкина, и остановился перед девичьей, сомневаясь, можно ли войти. Вроде бы всё похоже, а вроде бы и нет. Дубовое дерево терема, резьба украшала дверь, те же петли кованые, а вот коврики будто чудные, турецкие. Ещё подумал, откуда они здесь?
 Елена же лежала в кровати, он испугался, неужто умерла? Но нет, дышит, и такая же красивая, как и раньше, печальная только. услышала его, и открыла глаза, и села. Только спала отчего то и в платье, да и опашень на ней был, даже убрус на голове, и лицо белилами накрашено.
- По здорову ли Елена свет Фёдоровна? - спросил он.
- Здорова  я. Наверное. Жив ли ты Ванечка, или мёртв давно? - говорила девица, и не испугавшись, - хотя дождя- то сегодня в ночь не было. А умершие только в дождь и приходят, то каждому ведомо.
- Жив, я , жив, - радостно ответил он, - теперь всё хорошо.
- Ждать- то тебя когда?
- Не знаю, видно, скоро. Ты замуж не вышла, Елена Фёдоровна?
- Всё надеюсь, что вернёшься. И матушка твоя, Евпраксия, ждёт, верит, что вернёшься.
- Значит, точно вернусь.
- Когда же? Долго ждать-то?
- Так через год и ожидай. .Осенью буду дома.
Как сказал Иван эти слова, так словно смазалось всё... Увидел он и Святую Софию Царьграда, громадные стены этого города, затем опять Азов показался, опять громадный город, и кто- то шепнул ему, что жто Смоленск. Потом он шёл по большому каменному мосту, украшенному статуями, к круглому замку, затем  оказался в незнакомом месте, в дворце, где даже потолки расписаны, да так красиво, что и глаз не оторвать.
  Затем заболела страшно рука, и он вскочил с койки, чуть не разбив голову о потолочный брус.
Через два моря
Иван отоспался, и переодевшись, ходил теперь не босяком, а истинным казачьим атаманом. Среди добычи нашлись и сапоги хорошие, и одежда, чистая да ладная. Теперь и бывшие невольники были одеты в доброе платье, хотя и турецкое. Но- надо было беречься. Шли от острова к острову, набирая волу и расплачиваясь за сухари и вяленую рыбу. Димитрис, подумав, со своими греками сошел с галеры на Фере. Каторжной, честь по чести, дал каждому из добычи по пять талеров денег, да штуку полотна на всех.
- Прощай Димитрис, - говорил Иван, - жаль расставаться, но здесь твой дом недалеко. В другой раз не попадайся туркам! - засмеялся он невесело.
 - Счастливо и тебе до дома дойти, атаман. Жаль, не увидимся больше.
Грек хотел хлопнуть по спине Ивана, как старого друга, но вспомнил, про его больную спину и отдернул ладонь.
- Да ничего, Димитрис. Заживает уже. Прощай, - и сам обнял грека.
Первые скитальцы, вернувшиеся домой,  весело переговариваясь, шли к греческой деревне рядом с гаванью, на галере же поспешно поднимали якорь, а пленные турки принялись работать вёслами, что бы уйти побыстрее из опасного места.
  Иван поднялся на корму, проверил часовых, и сделал знак, что бы они  его пропустили. Круг принял решение, что атаман сам решит,    что леать с пленными. Скажет утопить- так утопим, выкуп взять - значит так тому и быть.
  А сейчас Иван сомневался. В себе сомневался, но как представил, что связанных женщин в море бросать придётся- сразу Елену вспоминал, и свою мать. Да и руку всё мозжило...Ну евреев казаки да русины не думая бы утопили, это точно, да надо посмотреть, может и польза какая выйдет...
  Но вот, вторая дверь отворилась, и он вошел внутрь. Говорить решил по- итальянски, худо- бедно за шесть лет Сильвестр его научил.
   В каюте, отделанной дорогим деревом, горели четыре масляных фонаря, отгоняя тьму. Слуги стояли рядом с семьёй Апты- паши, словно заслоняя от страшного разбойника, захватившего их судно.
- Добрый день.  Галера теперь моя,  по праву. Мы её саблей взяли, как и свою волю. Вы супруга Апты-паши, а это его дети? - говорил атаман жестким голосом.
Женщина прижала сына к себе, дочь спряталась а материнской спиной. Малец де смотрел сушим волчонком,  даром, что не рычал. Пытался вырваться из материнских рук, хватался за кинжал. Четверо, судя по одежде, евреев, стояли у окна, тихо переговариваясь между собой.
- Убивать я вас не желаю, хотя так было бы проще. Но и разрешить выходить я вам на палубу не могу. Попытается кто из семьи бежать, тот пусть знает, что будет виновником смерти остальных.
Женщина кивнула. Тоже сделала и девочка. Юноша всё таращился на него, но после окрика матери, кивнул также.
- Я думаю две тысячи дукатов будет честной суммой за ваши жизни? - спросил он у вдовы.
- Я согласна, - тут же, и видно с облегчением, ответила женщина.
- Но это не касается казны Апты - паши. Выдайте ларец с серебром немедленно.
- Он неподъёмный. Пусть его стража заберёт.
Иван подозвал караульных, и они вчетвером с трудом вытащили железный сундук .Теперь казаки повеселее станут, подумалось атаману. И дело им найдётся - деньги разделить.
 Женщина открыла письменный стол, достала тяжеленный кошель, и атаман оценил его вес. Прямо как пищаль, не меньше.
- А нам, можно выходить на палубу? - спросил иудей, - да, хотел бы вам представить- это мои сыновья- Самуил, Соломон и Давид. Наши слуги- Николо и Зара. Это Злата Мариоли, Тодор Мариоли и Мария Мариоли. Их слуга Русе. Семейство Апты- паши. Если уголно, мы сойдем на берег здесь,  никому ничего не скажем, я вам ручаюсь, - быстро говорил он, - Ах да, Меня же зовут почтенный Исаак бен Лазар.
- Иван Семёнов Мошкин,-  назвался атаман, - Каторжной, - поспешно добавил бывший стрелец, - Сколько же выкуп дадите?
- Ну - с,  - не спеша начал Исаак, подняв глаза к потолку, - Самуил мальчик больной, толка с него никакого. Одни лекарства на него, а они так дороги. Ну может быть, только для меня, его отца он нужен  Скажем, сто скуди? - и он с надеждой глянул на строгого атамана, - ладно.. Средний, Соломон...Умным не назовёшь, но всё же...
- Четыре тысячи скуди за всех, в том числе и слуг, почтенный Исаак. Будучи невольником, видел неоднократно, как ты брал награбленное Апты -пашой  и с немалой для себя выгодой. Так что это немного.
- Хорошо, - поспешно согласился бен Лазар, - две тысячи сразу, и две тысячи на месте?
- Каком же месте?
- Меня должна ждать фелюка недалеко от Корфу. Как раз, в начале декабря мы будем там. И вот твои деньги, - купец поспешно открыл свой сундук и выудил из него тяжеленный мешок с серебром.
- Договорились, - ответил Иван и покинул каюту.
***
Иванова казна теперь была непривычно велика для него. Он сроду больше пяти рублей в руках не держал, а тут такое... Каюта его была под замком, и стража была рядом. Что же изменилось? Он стал вместо Апты?
  Атаман шёл на палубе, и увидел игру в зернь. Освобожденные невольники бросали кости на крышку бочонка, и ожесточенно спорили.
- Я выиграл! - орал русин
- Нет, ты жульничал, - кричал другой, итальянец.
И итальянец бросился с ножом на товарища, ставшего вдруг злым недругом. Иван, зарычав от злости, ударил в живот ногой одному, и по шее другому. Ефим и Карп, подлетев, скрутили обоих.
- Разве кто- то разрешил игру! - кричал он.
- Как ты смеешь бить меня! - итальянец пытался вырваться из лап Ефима, - я не раб, ты- не господин!
- Ты не барин, - хмуро заметил русин.
- Ты, батька, - говорил сорокалетний казак атаману вдвое младше его, - свяжи их вместе, да брось в море. Всё по обычаю, так должно будет.
В животе Ивана стало совсем пусто, он бессильно обернулся, посмотрев на пожавшего плечами Якова Постникова, боярского сына, спросившего в день мятежа :«А почему атаманом станешь ты, Иван?»
Карп же и Ефим, привычные к такому, уже привязывали спинами друг к другу двух смутьянов. Они ещё не верили в скорую смерть, а Кондратъев ожидал лишь приказа атамана. Но тут к нему рванулись Микула и Алессио Реджи.
- Клянись, Джакомо! Я клянусь за всех вас, и своей шеей! Экселенц! Я клянусь тебе за все наших, что такого не повторится! - горячо шептал старшина итальянцев, - во имя крови Христовой!
- Не губи, Иван, христианскую душу. Осатанел Яшка. Не будет больше такого. Сам его посеку, что бы хоть задница вместо головы думала. Значит, меня повесишь за их грехи, если пожелаешь.
 Иван стоял, и невыносимо болела спина, и рука опять ныла. Ему на плечо легла рука Якова.
- Вспомни Иван, про тех, под чьим началом служил. Сотника, десятника, полковника. Каково им бывало? Решай и умом и сердцем.
Атаман припомнил, что их десятник Дулёв Афанасий Петрович,   бывало часто ставил в караулы тех, кто приходил не в свой час, или ещё чего было, но никогда голове, полковнику Трубчеву, не выдавал, жалованья не лишал. Бывало, и порол кого. По казачьему обычаю, знал, казнить надо, но решил так...
- По заступничеству вашему пусть будет. Сами их накажете. Но если кто за зернью, или поножёвщиной будет замечен, из того землячества старшина будет в воду брошен. И пусть и старшины станут как дьяконы, нести службу христианскую. Нет у нас иереев, так вы за них станете.
- Всё по совести сделал, Иван, - сказал, поклонившись, дюжий Микула, потащив Якова к другому борту, - ремень мне дайте!
Алессио забрал своего смутьяна, и принялся охаживать плетью его спину.
Иван устало поплёлся к себе, кутаясь в войлочный плащ. Ветер был прохладный, хоть в этих местах в декабре сроду снега не бывало.  Есаулы, не говоря ни слова, шли за ним. Галера же шла под парусами, весла, символ рабства, были втянуты внутрь.
***
 Иван опять выбрался на корму, ума набираться под началом Сильвестра ди Ливорно. Компас научился понимать, карты читать почти умел. Но не сразу давалась хитрая наука. Надо было привыкать.
  Итальянец же дождался полудня, схватил буссоль, что бы, как он говорил, точно узнать широту, где находится галера.
- Запоминай, Джованни, в полдень солнце находится в зените, и его высота над горизонтом, это и есть широта.
- Понял, Сильвестро.
- И, на карте, отмечены цифры широты.
- У нас считают буквами.  По - вашему, много проще. Я уже научился считать индийскими цифрами.
- Вот, видишь. Не просто так ты попал сюда, - повторил итальянец слова донского казака, - в добрый час для нас, и в недобрый для турок. Ты Сальваторо(Спаситель), а не Джованни.
 Море, как широкая и бескрайняя дорога вела их домой. Каторга, ставшая символом свободы, приближала их к родным и близким, а вольный ветер надувал их паруса.
  Иван с надеждой смотрел на волны, бившие в форштевень галеры. Вперёд смотрящий сидел в вороньем гнезде, обозревая всё вокруг. День шёл неплохо. Атаман спустился, и увидел сидевших за маленьким столиком семью бен Лазар. Исаак, увидев Каторжного, знаком приказал сыновьям удалиться, и они юркнули в кормовую каюту.
- Экселенц, - поздоровался Исаак на итальянский манер, - знаю, хорошо справляетесь с своими людьми и галерой.
- Стараюсь, Исаак. Стараюсь. Да думаю, может быть, всё же утопить мне и вас, и семью Апты-паши от греха! А то ведь мигом погоня за нами кинется из Албании.
- Разумно, не спорю. Да дело в другом- раскрою уж секрет пиратского семейства. Собирался бежать Анте Мариоли, он же Апты-паша. Гнев был на Анте пирейского паши за кое- какие делишки. Хотел уйти далеко, во Францию , а то и в Америку. Всё спрашивал, про Карибское море, да про земли свободные. Так что не станет его жена к туркам обращаться, не беспокойся.
- Хитроумный Исаак. Я тоже слышал, как ты предавал и продавал и Апты- пашу и других, если дело было в деньгах и дорогом грузе. И ты можешь соблазнить оттоманского пашу богатым грузом галеры.
- Бывало всякое, - усмехнулся в бороду Исаак, - как по-другому? И тебе пришлось посадить пленников на вёсла?
- Это не парусник, - огрызнулся атаман.
- Вот об чём и речь... Всегда одни гребут, а другие рулят. Теперь ты среди тех, кто рулит. И скоро, как тебе верно говорит Сильвестр, - быстро сменил направление беседы бен Лазар, - повесить на корму папский флаг с ключами Святого Петра. И ещё тебе совет - проси покровительства у папы римского. Только с его грамотой ты дойдёшь до дома.
- Отчего же? Нас не пропустят? Ведь зла мы никакого не замыслили?
- Экселенц... Представь толпу народа, человек сто пятьдесят. И что о вас подумают нечастные обыватели? То, что идёт вольный отряд, а значит, прискачут жандармы и захотят вас повесить от греха.  А со знаменем папы - вы богомольцы или грешники, люди не страшные для других.
- На диво ты умён, Исаак...
- Живу среди монстров, мне приходится думать,
- Так почему тебя не утопить, почтеннейший?
- Так как в ваших сказках говорится, добрейший атаман. «Я тебе ещё пригожусь» Мои братья живут в Варшаве, Вене и Венеции. Я напишу грамоты, с просьбой тебе помочь. И этим я сделаю твоё возвращение легче.
- Пиши только на итальянском, Исаак, что бы я мог прочесть, что ты написал. И пиши простой речью, без изысков.
- Я рад, что тебя встретил, - искренне засмеялся бен Лазар, - даже адреса приложу. Не часто увидишь, таких как ты. И смельчак, и умник, - всё хитрил он.
 Купец удалился и вернулся с письменными принадлежностями, и уселся, старательно выводя буквы на бумаге, затем дал прочитать Ивану. Тот кивнул, тогда были прикреплены и печати к толстым листам.
- И вот, тубус, что бы грамоты не повредить, - и Исаак отдал футляр, и сам вложил бумаги, - и, может, мы ещё  встретимся в Италии, помогу, чем смогу.
***
Галера ждала фелюку, продвигаясь то к Корфу, то к Кефаллонии, уже три дня. Но вот, раздался крик из вороньего гнезда на мачте судна:
- Фелюка слева по борту!
- Сильвестр, правь на фелюку, - приказал Каторжной.
Сам Иван уже с подзорной трубой принялся изучать горизонт, и тоже увидел небольшой парусник.
- Ефим! Пусть казаки приготовяться, и фальконеты с пищалями зарядите!
- Сделаем! - с готовностью побежал исполнять есаул.
Казаки проворно заряжали пушечки на вертлюгах, впрочем, не забыв и носовые громадные пушки. И турецкие пищали, все пятьдесят, были готовы для боя.
  На помощь поднялись и три десятка русин Микулы. Казаки их обучали сабельному бою, да как из пищалей палить, но равняться они с донцами не могли. Сам Иван часто смотрел на их неуклюжие движения и выпады, вспоминал, что отец его учил саблей рубить и колоть аж с пяти лет. А с пищалью стал управляться в десять годов, и грохота не боялся, а пальцы берёг. Но залп в пятьдесят пищалей всегда лучше, чем в двадцать.
  Но уже показались косые паруса небольшого судёнышка, и на палубе суетились лишь трое  человек, опуская паруса, и берясь за вёсла. Иван, вспомнив, пошёл вниз, в капитанскую каюту.
- Фелюка пришла, Исаак, - начал он, - кто должен встретить?
- Тодор, иди встречать Русе на палубу, - говорил бен Лазар, - И не мудри, ради нашего общего Бога.
- Нас отпустят, Тодор, - добавила Злата, вытирая слёзы, - всё будет хорошо.
Юноша кивнул, и вместе с Иваном вышел на палубу. Фелюка была уже крепко пришвартована, и её раскачивало в такт с галерой. Был сброшен веревочный трап, и по нему поднимался пожилой, усатый здоровяк, с немаленьким тесаком на поясе.
- О, Тодор! Давно тебя не видел, мой господин! А где же Анте? - и он повернул голову, и обомлел.
 На него были наведены три мушкета, и вышел вперёд незнакомый молодой воин, с повязкой на правой руке, и в лучшем парчовом кафтане его господина, и с его саблей на поясе.
- Русе, ты сейчас заберёшь семью Мариоли и бен Лазара, - говорил твёрдым голосом удалец с голубыми глазами, - Не вздумай шутить.
- Но то же галера Апты- паши? - пытался понять реальность слуга .
- Теперь я, атаман Каторжной, главный на этом судне. Забирай своих хозяев,  добрый человек, и все вместе покиньте галеру. Команда хотела их утопить, но всё же мы не стали слишком жестокими.
- А где тело моего господина?  Я бы его похоронил, как должно.
- На дне морском. Если ты жаждешь того же, то легко можешь очутиться рядом с Апты- пашой.
- Не надо больше никого убивать, добрый человек, - обратилась Злата к Ивану, - Всё верно, Русе. Нас пощадили, - сказала стоящая на палубе женщина, - надо уходить, пока не поздно. Всё кончено.
Слуга поник головой, но не стал спорить, а начал переносить скарб на фелюку. Затем по верёвочной лестнице галеру покинули усталые, и напуганные беглецы. Тодор всё оглядывался, смотрел на громадное судно, словно надеялся увидеть своего погибшего отца.
Повстанцы у берегов Сицилии
Они шли к Италии, надеясь пристать к Чевитавеккья, портовому городу Папского государства. Но для этого надо было пройти мимо Сицилии, Реджо. Теперь на их корме развивался флаг Великого Понтифика, но всё же они надеялись избегнуть галер Венецианской республики.
- Будь осторожен Сильвестр. Наш купец Исаак наведёт на нашу галеру любого охотника за призом. Они сошли с судна три дня назад?
- Так и есть екселенц.
- За два дня они дошли до Корфу. День, пожалуй, бен Лазар потратит на разговоры, ну а завтра жди на горизонте венецианцев.
- Джованни Сальваторо...- обратился штурма галеры к атаману, - Нельзя же так не доверять людям. В конце концов, тогда бы ты мог их оставить на галере...
- Сильвестр! Мне уже исполнилось двадцать четыре года, а не шестнадцать, когда меня взяли в плен. Евреев бы повесили, ‘то ты знаешь лучше меня. Люди давно в плену, а здесь были женщины...
- Я понял Джованни. Ты опять прав. Алессио! - прокричал Сильвестр сидевшему в вороньем гнезде, - сразу кричи, если увидишь судно!
- Так и сделаю!
 Иван остался на площадке рулевого, всё присматривался к работе шустрого уроженца Ливорно. Он поражался его уверенности, как ловко управляется парусами, и из катерга так слушается его смуглых сильных рук. Сильвестр долго смотрел на атамана, улыбнулся и знаком подозвал к себе.
- Попробуй и сам екселенц. Это не так сложно.
- Непросто ...
- Не сложнее, чем взорвать янычаров  и убить Апты- пашу. А я ведь видел, как он убил двоих офицеров на нашей галере.
- Ладно, - с сомнением Иван взялся за рулевое колесо.
Сразу почувствовал, как отдаётся сила моря ударами волн в лопасть руля. Это была тяжёлая работа. Он кивнул Сильвестру, понимая.
- Когда волнение сильное, штурвал вращают втроём, а то и вчетвером, - объяснял итальянец.
 Так до вечера , до времени раздачи сухарей и рыбы, Каторжной был здесь, у руля, пока за ним не пришли Кондраев и Постников.
- Атаман, должно часть денег раздать по обычаю. По равным долям, по казачьему обычаю. Нас двести два человека осталось. Грекам дали по пяти талеров, вот люди и волнуются.
- Пусть старшины раздадут по десять. Но за зернь и драки, первых я из и повешу.
- Верно атаман, - заулыбался Карп, - нельзя с ними по другому. И казны останется...
- Четыре с половиной тысячи дукатов, да двадцать тысяч пиастров. Деньги понадобятся. Сколько здесь зерно стоит? За пуд?
- Не очень понял... Окка зерна у турок стоит два акче.
- Значит, почти тридцать акче или десять алтын за пуд...Дома- то на торге обычно алтын за пуд просят...- только почесал голову атаман, - в день человеку надо фунта три хлеба, не меньше... Пиастр- это пятьдесят акче...Да здесь человеку прокормиться в месяц, не меньше пиастра надо!
- В Италии хлеб недешев, экселенц, но бог милостив...- пожал плечами штурман.
 Но тут раздался крик с мачты, Иван сначала не понял, и поглядел на Сильвестра. Тот же махнул рукой на вперёдсмотрящего. Атаман достал подзорную трубу, и увидел на горизонте галеру.
- Надо на Сицилию править, экселенц. Испанцы папский корабль не тронут.
- Поворачивай, - согласился атаман.
Принимать бой было глупо. Посечь бы они врагов посекли, но так управлять судном, как убитый им Апты- паша, он бы не сумел. К счастью, уже вечерело, и к несчастью, упал сильный ветер.
- Опустить паруса! - приказал ди Ливорно, - вёсла убрать!
Остался лишь малый парус на носу, чтобы можно было управлять галерой. Ночь была тяжёлой, но зато счастье и удача отвела от них неприятелей, и утром, когда сильный ветер прекратился, они увидели землю, и совсем недалеко.
- Где мы, Сильвестр?
- Надо ждать полудня, тогда дам точный ответ.
 Но это было лишним. Вдруг раздался пушечный выстрел, и все бросились к правому борту.
- Чего там? - спросил Иван у штурмана.
- Подзорную трубу?  - и получив то, что просил, продолжил, - выстрел против ветра- мирные намерения. На судне испанский флаг. Так, поднял сигналы, требует спустить паруса.
- Делай.
- Спустить паруса! - закричал ди Ливорно, - теперь говорит, что высылает к нам шлюпку с осмотровой командой.
- Пускай, всё равно идти к ним.
С испанской галеры спустили шлюпку с десятью гребцами и шестью солдатами и офицером, с шёлковым шарфом через плечо. Гребцы работали споро, и вот, лодка встала у борта галеры повстанцев. Итальянцы палубной команды закрепили шлюпку, и офицер с солдатами проворно забрался по трапу. Встречал офицера Каторжной с есаулами, казаки и русины тояли с мушкетами, держа их на плече. Рядом с Иваном стоял Сильвестр, подсказывать.
  Испанец церемонно кивнул, держа руку на эфесе шпаги. Это был худощавый господин, с изящными усиками и бородкой, не поленившийся одеть поверх своего кафтана кирасу, а на голове был шлем с серебряной насечкой, сразу оцененный Иваном рублей в двадцать. Но было заметно, что и испанец ошарашен, поражён и выбит из колеи, увидев слуг папы римского в таких нарядах. Но гранд есть гранд, и кабальеро представился:
- Лейтенант Гильермо Гомес, помошник капитана Рикардо Сфорца. Вы точно на службе у его Святейшества Урбана VIII?
- Нет. Мы взяли эту галеру у Апты-паши Мариоли на шпагу, завоевав себе свободу своей храбростью. А знамя папы римского подняли в знак уважения. Я же атаман, капитан галеры, Иван Семёнов Мошкин, по прозванию Каторжной. Мы были в турецкой неволе.
- Отлично, - лейтенант проявлял недюжинную выдержку, - Диего, - обратился он как видно, к своему помощнику, - возвращайся и доложи капитану. Я останусь здесь. Вы не против? - обратился он к Каторжному.
- Нет. Буду рад гостю.
- Мы пойдём вслед нашей, испанской галере, - сказал лейтенант.
- Сильвестр, - правь за испанским судном. Ефим, прикажи туркам взяться за вёсла.
  Испанец поднялся на корму вместе с Иваном, даже не дожидаясь приглашения. Атаман иногда косо поглядывал на лейтенанта, а тот на него. Было неприятно, словно он опять попал в плен, и опять заболела спина.
- Отличная галера, скорее галеас, сеньор, - недоверчиво продолжил испанский лейтенант, -  Как вы смогли захватить такое судно и перебить янычар? Они страшны в рукопашной.
- Я их взорвал, - просто отвечал атаман, - а Апты - пашу я одолел в рукопашной и зарубил. И его сабля теперь моя по праву, - и он показал саблю, обнажив клинок.
Гильермо Гомес сначала недоверчиво смотрел на клинок, на людей, стоящих перед ним, и вдруг улыбнулся
- Но господь наш Иисус Христос помог вам и спас из лап неверных, - и перекрестился правой рукой, сверху вниз и слева направо.
 Теперь испанский офицер внимательно смотрел на бывших невольников  их вождя. Но вот, и эти люди, стали креститься. Сверху вниз, но справа налево. Тогда Гомес вытащил шпагу и салютовал атаману, подняв клинок вверх и поднеся эфес к козырьку шлема.
- Это был смелый шаг, без сомнения, - сказал он.

Мессина
Григорий Киреев сидел, прислонившись к каменной стене барака. Другой казак подошёл к турецкому самовару, взятому с галеры, налил тёплой воды в кружку и отдал раненому. Грудь казака была замотана чистым полотном, но кровь сочилась из незалеченного до конца бока. Наконечник так и не удалось вынуть из раны.
  В бараках остались сто пятьдесят человек. Итальянцы покинули Мессину, и получив проездные грамоты смогли вернуться домой, к друзьями и близким. Силаестр ди Ливорно пожелал остаться.
  Но вот, прозвучал колокол, и привезли обед, не слишком богатый, но обычный теперь для бывших невольников. Солёные оливки и хлеб из муки грубого помола, и немного обычного вина.
- Что, Иван, не ожидал, что и здесь как в остроге сидеть будем? - спросил его есаул.
- Выходит, что виноват я . Утопил бы полон, пришли бы в Анкону или Чивитаввекья, и глядишь, уже домой бы шли.
- За это я тебя и люблю, атаман. Не очерствел ты сердцем. Не смог бы ты беззащитных казнить, да это и хорошо. А был жестоким да хитрым, сейчас бы у Апты -турка служил, мы бы к тебе «эфенди» обращались...
- Да я... - Иван вскочил, покраснев до своего чуба.
- Не обижайся, Каторжной, я всё честно сказал. И Бог тебя нам дал, с катерги вывел, и отсюда ты нас  выведешь, - добавил Кондраев.
- Верно сказал, Карп, - согласился и Ефим Жилин, - а сейчас и поесть надо, силы беречь.
- Карп, вот, возьми деньги. Надо с рыбаками договориться, прикупить чего.
- Да есть тут... Рыбка солёная, анчоусом называется. Ну, килька по нашему. У нас, на Дону по два алтына за пуд. Но, алтын пустой бочонок стоит.
- Вот, заплатишь, - и Иван отдал десять пиастров, - и лекаря бы для Гришки. Мучается человек, а у нас никто не берётся вытащить наконечник копья из его раны.
- Ладно, пойду,  - Карп поднялся. огорчённо махнул рукой и потопал к ограде.
***
Две недели они недели тяжело прошли. Есаулы и старшины с трудом справлялись, наводя порядок. Уже и драки были, и ведь между своими. теми людьми  которые прошли вместе столь трудный путь.
Иван сидел за шахматами, играл сегодня с Сильвестром. Итальянец закатал рукава, словно  играл в карты, а не в эту благородную игру. Атаман задумчиво крутил подросший ус, потрогал и щетину на щеке- нет, можно и завтра побриться, решил он.
- Что экселенц?
- Да так, сел, будто в карты играешь...
- А это? Привычка...
Игра захватывала обоих, и никто не обратил внимания на вошедшего Ефима. Он постоял с минуту, затем выдал:
- Сегодня, через два часа нас ждут. Сам лейтенант Гильермо Гомес приходил. Сказал, что назначена, - и он выговорил медленно, - Аудиенция. Вот как, атаман. Хочет нас лицезреть сам вице - король Сицилии,  граф Хуан Альфонсо Энрикес де Кабрерар де Модика. Тебя атаман,  ожидают, и твоих начальных людей.
- Есаулов и старшин, - добавил Сильвестр, держась за пешку и раздумывая, куда же её поставить.
- Всем чиститься, стричься и бриться, - указал Каторжной, - верно проверили, да узнали,  кто мы есть такие.
 - Точно...- тихо проговорил Сильвестр,  поставив наконец, фигуру на доску.
- И ты идёшь.
- А чего я? - удивился ди Ливорно.
- Штурман. Кормщик, по- нашему, по- русски. Должен идти с нами, как начальный человек.
  Их брили и чистили, словно на свадьбу или похороны, как показалось Ивану. Слава богу, так стричь было не надо волосы, подбрить только. Голова блестела, словно самовар, взятый с галеры. Щеки и подбородок смотрелись тоже неплохо. Нашли среди вещей свежие рубахи и хорошие кафтаны.
 В назначенное время прибыли две кареты, каждая запряженная парой коней. Из одной вылез старый знакомец, лейтенант Гомес, сегодня выглядевший сущим франтом. Его кафтан украшал кружевной ворот, на рукавах подобные кружева свисали едва не кончиков пальцев. Усы гордо торчали, выдавая боевое настроение их хозяина.
  Вышел а ограду атаман Каторжной, есаулы Ефим Жилин да Карп Кондраев, кормщик Сильвестр ди Ливорно и старшина Микула Григорьевич. Фамилии у русина не имелось, да откуда у холопа прозвище? Человек пана Концевича, вот и всё.
- Добрый день, сеньоры, - поздоровался первым испанец, но шляпы не снимал, - в этом экипаже поедет со мной. В другом вы, господа офицеры.
Говорил по- итальянски Гомес с акцентом,  но понятно. Все расселись, Иван сидел в экипаже, напротив бравого испанца. Одежда, конечно, попутчика была непривычна для Каторжного. Шляпа с пером, кафтан, но не застегнутый. Штаны короткие, из хорошего сукна, но до колена. Ниже колена чулки. А на ногах башмаки с пряжкой. И запах... Будто бы испанец какими притираниями пользовался. Испанцу, видно было по его глазам, тоже любопытно. Но оно конечно, не видел человек раньше казаков, можно понять.
  Сабля Ивана была между коленей. Длинная перевязь была удобной. Да и в парчовом кафтане по холодному времени было неплохо. Хотя какой холод- вода не замерзала, ни льда здесь , ни снега, но внтер, бывало, был холодный. Сапоги тоже были знатные, козловой кожи, да и штаны неплохи,
- Могу ли я спросить, сеньор? - с трудом начал испанец.
- Да. конечно.
- Этот наряд. Турецкий или русский?
- Взято саблей. Что тут скажешь? Но и у нас похожие  кафтаны. Туфли турецкие никто не одевает.
Лейтенант Гомес кивнул, и замолчал надолго. Он поглядывал в окно, видно, ожидая когда они приедут. Достал и часы из кармана, посмотрев который час. Ну, часы взятые на корабле были у Сильвестра.
  Но вот, кучер что- то крикнул по-испански, Иван не разобрал. Но  экипаж остановился, и атаман вышел первый. Дом был и вправду хорош, но рассмотреть не удалось, карета по пандусу довезла прямо до дверей. Рядом стоял уже Гомес, а их экипаж уступил место второму, и уже рядом стояли пятеро вожаков освободившихся невольников. Дверь им открыл служитель в красивом наряде, а другой, с посохом пошёл впереди них. Иван, да и его спутники, по русской привычке, войдя в дом, снял шапку, чем вызвал шёпот у присутствующих.
Их привели в залу, где толпились гости,  мужчины и женщины. Мужчины одеты на манер Гомеса, а женщины... Платья в пол, жесткие воротники, только прямо и шея обнажена, и ключицы да и ... Аж смотреть неприлично. Под потолком висел светильник, на диво красивый. из бронзы и хрусталя, светивший десятками восковых свечей. Высокое кресло стояло у противоположной стены, а на нём гордо восседал испанский вельможа.
- Капитан Иван Семёнов с офицерами! - объявил дворецкий и ударил в пол своим посохом.
 Сидевший сделал знак дворецкому, и тот подвёл к важному испанцу бывших невольников. Испанцы и итальянцы смотрели на роскошно одетого атамана, с саблей на боку,  бритой головой и ещё неотросшим чубом . Также как капитан, выглядели ещё двое из гостей.
- Хуан Альфонсо Энрикес де Кабрерар, адмирал Кастилии, граф де Модика, вице- король Сицилии, - назвал вельможу слуга.
- Иван Семёнович Мошкин, атаман Каторжной, - назвался первым испанскому гранду..
- Есаул Ефим Жилин.
- Есаул Карп Кондраев
- Сильвестро ди Ливорно, штурман.
- Микула, - назвался старшина русинов, - Николай Григорьевич.
- Нам стал известен ваш подвиг, отважные сеньоры. И я, как вице - король, желаю пригласить на службу королю Испании столь храбрых воинов. Капитан получит в месяц жалованье в тридцать скуди, его офицеры по десять скуди, а воины- по пять скуди. Капитан, кроме того станет владеть богатым домом в Мессине. Привилегия уже написана. И каждый из вас получит также офицерский патент.
Иван тяжело вздохнул, смотря на руку испанского гранда с королевским письмом . На пальцах, державших столь важную бумагу, блестели дорогие яхонты, словно капельки крови, готовые упасть на мраморный пол дворца, словно готовые разделить его жизнь на две половинки - до этого часа, и то что станет после.  Он вспомнил, как клялся на Евангелии царю Михаилу Фёдоровичу, а священник принял его обещание. Мать и отец, братья, да Елена, недоступная, словно Луна в небе, стояли перед его глазами. Но их  теперь будто скрыл занавес, густой туман, который должен был навсегда их разделить, ведь оставшись здесь, прошлое было бы потеряно навсегда.
- Что тут скажешь, сеньор Хуан Альфонсо Энрикес де Кабрерар. Честь велика, да я клялся служить перед святыми иконами царю Михаилу Фёдоровичу. Я крестное целование нарушить не могу, - ответил атаман.
- Что скажут твои офицеры? - медленно проговорил испанский гранд.
- Я тоже должен вернуться, - заявил Кондраев.
- Должен уйти, - сказал и Жилин.
- Дело такое, - начал Микула, с радостью смотря на грамоту, возвышавшую его из бывших холопов в дворяне,-  я и мои люди останемся здесь, экселенц и будут рады службе испанскому королю.
- Сколько у вас воинов? - спросил граф.
- Сто семьдесят семь, - ответил Микула
- Я принимаю вас и вашу службу, сеньор Никколо. Я предлагаю вам золото за галеру, ваше судно, взятое на шпагу у турок, отважный и верный Иван Семенович. Двадцать тысяч дукатов, это честная цена за это судно . И ещё три подводы, и дорожная  грамота для того, что вы  могли дойти до Рима.
- Спасибо за честь и ласку, сеньор.
- Через три дня выйдет шхуна из Мессины в Реджо. Отец Марчелло должен попасть в Рим, к его Святейшеству, я попрошу проводить вас.
- Спасибо за помощь, одним было бы трудно дойти в чужой стране даже до великого Рима.
- Отчего же вы шапки сняли, если не секрет? - не сдержался адмирал, - дворянин обнажает голову только перед королём.
- Так у нас принято. В церкви, на погосте, в доме. Из уважения к хозяевам дома.
***
Русины собирались, гордый собой  Микола следил за земляками, подбадривая своих людей. Бывший невольник у турок и панский холоп становится лейтенантом на службе короля Испании. Было от чего радоваться, но он был сейчас очень грустен. И зол, то ли на себя, то ли на собственную судьбу. Его навсегда покидали товарищи, друзья, к которым он привык.
- Ну, прощай Микола, - обнимая старого соратника, - так что расстаёмся, - говорил Иван.
- И за гроши спасибо, атаман. Жаль, что и вы не можете остаться, браты, - говорил русин казакам, - неплохо здесь. Тепло, вольно. А война для вас дело привычное.
- Я должен вернуться домой, - тихо ответил Каторжной, - прости, Микула. Тебе нельзя уйти с нами, а нам нельзя здесь остаться.
Атаман сел на лавку, и смотрел, как счастливые люди, его бывшие товарищи по неволе, уходят за поворот улицы. Микола обернулся, и на прощание помахал рукой.
- Не грусти, атаман. Для них здесь и вправду лучше. Иногда и сам  думаю - как нам идти? Как бы поляки нас в поруб не посадили. А их, пашенных крестьян,  поляки головой своим панам бы выдали, - говорил Карп, - До Голландии бы дойти, а там на корабле, до Архангельска. Милое дело, Иван Семёнович, на море до дому добраться.
- Тоже далеко Карп. Через столько стран тогда пройти придётся... А нам бы Григория ещё вылечить.
- Рим город славный, там лекаря найдём, не сомневайся, атаман.
- Что за город, Рим, Карп? - призадумавшись, спросил Каторжной.
- Да большой, как Москва, - вмешался Ефим, - я вот в столице был, с посольством. Там три стены, города - Кремль, Белый город и Китай город. Ну а посад обнесён валом, да проезд есть. С конца в конец за день не обойдёшь. Ну а Рим, как говорят, поболе будет. И церквей не счесть.
Иван слушал, и не верил. Что же за город? Как там люди живут? Сколько ж тыщ там живёт? Ну их Тула... И крепость тоже большая, да каменная, но людей меньше живёт. Верно, что раз в десять.
- Завтра отплываем. Скарба много с собой у каждого, но донесём. Своя ноша не тянет, - всё шутил Ефим.
- Носилки надо. Для Григория, - напомнил Иван, - пищали в мешковину заверните, что бы народ зря не тревожился. Два самовара не забудьте. Если что, один до дома сам донесу, ни за что не брошу.
- Всё сделаем, Иван. Сухари у нас  есть на дорогу, и рыба вяленая, вино.
Казаки, дети боярские, и целый один боевой холоп собирались в дальнюю дорогу. Мешки да тюки стояли в бараке, есаулы проверяли, что бы ничего не позабыть, вникали во всякую мелочь. Люди волновались, в первый раз ожидая плавания на корабле в качестве гостей, а не невольников.

Рим есть Рим
Странники в Вечном Городе

Они смотрели и надеялись, когда же капитан судна подготовится к недолгому пути. Иван прогуливался по пристани, мимо старых бочек. Проехал торговец рыбой, толкая тележку перед собой.  Напротив двигался водонос, с полной бочкой пресной воды. Бочонок стоял на четырёхколёсной тележке, и болезненно худой человек предлагал за медяк большой кувшин воды из горного ручья. Разносчик предлагал какие - то заедки , стоила у него еда недорого.
- Чего не двигаешься! - кричал монах на своего длинноухого друга, - пошли быстро! - и тащил упирающегося всеми четыремя копытами осла на пристань.
- Вам помочь, почтенный? - спросил Ефим немолодого иерея.
Надо сказать, монах не был излишне благообразным или заморенным тяжелым постом человеком. Выглядел в своей темно- серой рясе вполне неплохо, имелась и объемистая холщовая сума на боку и непременный посох, лучший спутник странника.
- Это вас я должен проводить в Вечный Город?  - спросил, улыбнувшись, монах, - я так понимаю, капитан Иван Семёнович? - спросил он.
- Да Иван Каторжной это я, - назвался Мошкин, - вы же отец Марчелло?
- Точно. Но нам пора подниматься.
Отец Марчелло оказался весьма энергичен и заботлив к своему питомцу. Осёл был крепко привязан, к мачте, на его голову была одета торба с овсом, что бы серый не скучал.
 Шхуну  вытащили на рейд лодки, и она, подняв паруса, подгоняемая свежим ветром, споро пошла в Реджо. Переход занял немного времени, которое монах тратил в основном на то, что лопатой отправлял за борт ослиный навоз.
  На берегу, предъявив грамоты вице- короля Сицилии, странники обзавелись аж четыремя повозками. На одну, подложив побольше сена, уложили Григория Киреева. Скарб уместился, и даже место осталось. Но понятно, идти надо было пешком. Город был небольшим, но с нарядными церквями и домами. Люди оглядывались на иноземцев, а Иван решил, что в общем, одежда итальянцев, горожан и крестьян, весьма похожа на русскую. Фра Марчелло бодро шестовал впереди, и вёл в поводу осла за собой, и привёл путников к лавке.
- Здесь торговец нежадный, Джузеппе Реджи. Купить надо сухарей, крупы и рыбы вяленой, вина  в дорогу, Овса для мулов.
- Котлы у нас есть, - заметил Иван
- Хоть что-то есть, - и монах постучал в дверь.
Открыл, как видно, хозяин. Улыбчивый, и даже радушный человек, особенно увидев монаха. Правда, настроение Джузеппе ухудшилось, увидев здесь пару десятков здоровенных мужчин с оружием.
-Я уплатил подати вовремя, - заявил он сразу, на всякий случай отступая внутрь, и готовясь бежать.
- Мы не сборщики налогов,  - разрешил от сомнений хозяина атаман, - нам надо купить припасы в дорогу.
- Так и есть, Джузеппе, - заметил фра Марчелло, - нам нужно еды на неделю пути.
  Торговались долго.  Хлеб и правда, был в четыре раза дороже, чем дома. Но монах ценой был доволен, и Иван уплатил по уговорённому, и два работника купца уложили мешки с провиантом на подводы.
- Почти как в поход идём, - заулыбался Ефим, положив руку на эфес сабли.
Монах посмотрел на казаков осуждающе, истово перекрестился и помянул Господа и всю кротость царя Давида.
Каторжной подошёл к подводе, возле которой не спеша ходил, держась левой рукой за бок Григорий Киреев. Казак сильно осунулся, похудел и был уже больше похож на старца, чем на молодого и сильного мужчину.
- Как ты, Григорий? - спросил атаман.
- Ничего... Только бы уж помереть быстрее...
- Лекаря найдём, не беспокойся. Вот, плащ надень, - и Иван укутал раненого.
- Человек сильно болен? - спросил монах Каторжного.
- Ранили на галере, Наконечник в рёбрах застрял.
- Попрошу синьора Анджело, он отличный хирург, - обнадёжил казаков фра Марчелло.
 Иван обрадовано кивнул, хотя и не понял, что такое «хирург», правда, понадеялся, что это лекарь.
***
Таких дорог русские и не видели никогда- сложена из крупных камней, ровная и почти без грязи. Когда они собирались в путь, Каторжной думал, что сейчас придётся толкать подводы, вытаскивать из грязи колёса.
- Это Виа Паулина, капитан, - говорил монах, так мы быстро дойдём до Капуи, а дальше пойдём по Виа Аппиа, Аппиевой дороге, до самого Рима. Но после Капуи опасно. Много разбойников. Через десять миль будет постоялый двор, мы смоем переночевать в безопасности. Тихое, хорошее место, честный трактирщик
- Это хорошо. Людям надо отдохнуть и обогреться, - и Ивану тоже стало зябко, атаман закутался в войлочный плащ.
 Было в этих местах волгло и сыро. Здесь, в тёплой Италии, зима была по русским меркам, очень тёплой. Снега здесь не бывало давно, но холодные дожди чуть не через день накрапывали, а то и лились ливнем. Они двигались по дороге целый день, и ночлег был бы очень кстати для всех. Быстро темнело, но вот в сумерках они увидели слабые огни, как видно, мелькали масляные фонари на доме.
- Переночуем, - оживился монах, и пошёл вперёд, договариваться.
Казаки подвели подводы, привязали мулов. Ефим оставил пятерых охранять добро, но скарб понесли внутрь. Большой зал был мрачен, с еле горящими под высокой притолокой масляными светильниками. Четыре больших стола, восемь лавок, громадный очаг у одной стены, прогоняющий холод и сырость в доме. На горящем огне камина готовилась баранья туша, которую медленно переворачивал мальчишка, видно, помошник, трактирщика.
- Надо бы еды, харчевник, - сказал Каторжной, посмотрев на за столом сидевшего мужчину у входа.
Обычный человек как показалось, правда поклажа странников его слишком заинтересовала, особенно когда из одного тюка  мелькнула дорогая парчовая ткань.
- Джакомо, трактиршик. Есть овечий сыр, хлеб, и солёные оливки и красное вино, - ответил содержатель заведения, наконец оторвавшись от кружки  с вином, - но для воинов есть и копчёная свинина. Всё обойдётся в два пиастра, - добавил он.
- Хорошо. Есть ли место для ночлега? Нет ли молока для раненого?
- Вы пьёте овечье молоко синьор? - не поверил трактирщик.
- Коровьего молока, Джакомо.
- Здесь люди бедные. Коров никто не держит. Козье ещё можно поискать, - неуверенно ответил хозяин подворья.
- Хотя бы козьего.
- Всё сделаю. За ночлег ещё два пиастра, и утром я вас накормлю.
- Годится, - и Иван заплатил.
Каторжной сел за стол, рядом присели и есаулы, и монах. Они заняли три стола в харчевне. Русские сняли и шапки за столом, удивив постояльцев. Видно, хозяин повеселел, увидев столько постояльцев.
 За четвёртым сидели пятеро странных  людей, которые всё присматривались к казакам, не забывая про своё вино в кружках. Вскоре служитель принёс им зажаренную тушу барана на большом блюде, и те принялись обрезать мясо большими ножами и складывать жаркое на свои тарелки.
  Странникам тоже принесли еду, а вот фра Марчелло довольствовался лишь солёными оливками и хлебом. Но перед трапезой, он медленно встал, и громко стал читать молитву. Казаки, да и дворяне с крестьянином встали, соскучившись по церковной службе за годы турецкой неволи. Бывшие рабы истово крестились, правда непривычным для монаха образом, впрочем, просвещённый священник не протестовал. Харчевник принёс и вино, так что ужин вышел почти праздничным.
- И долго вы были на галере Апты- паши? - спросил монах, отламывая от хлеба маленькие кусочки.
- Да, так выходит что только Пётр и Яков с 7146 года, по вашему с 1636, остальные и того дольше в рабстве, - объяснил атаман, - я вот семь лет был на катерге. Карп, - и он показал на медленно пережевывавшего вяленую свинину казака, - одиннадцать лет.
- Но господь прекратил ваши мучения и вывел вас из плена египетского, - заключил фра Марчелло.
- Бог поступил проще. Он по молитвам нам послал Ивана, и он всех нас спас.
Монах замолчал, перекрестился, и с любопытством опять воззрился на молодого человека, ставшего предводителем этих на вид, весьма суровых людей.
- Карп, как поедят наши, смени караульных у подвод.
- Сделаю, - кивнул есаул.
После ужина, странники отправились спать. Условия были простые- топчаны с соломенными перинами. Но всё же это было лучше, чем спать на улице, по кустами, сжимаясь от холода и колкого дождя. Здесь же лежал и богатый скарб странников.
Почти никто не заметил, как вернулся Карп, и что-то долго шептал на ухо атаману. Затем Кондраев улёгся на солому, положив рядом и турецкую саблю.
***
Ефим и Карп долго сами приглядывали за постояльцами, неторопливо поедающих барана. И казаки, люди привычные ко всему, увидели то, что не заметил Иван. У этих, как бы крестьян, были здоровенные тесаки на поясах. У одного отрезано ухо, и он это не очень ловко скрывал полями шляпы.. У другого были рубцы на запястьях от кандалов, и это было так заметно, особенно кто часто имел дело с кандальниками.
- Смотри, выходят во двор по два, осматриваются. Наши подводы им покоя не дают.
- Да может и по нужде. Дело такое, вино кислое...
- Нет, Ефим. Да ты смотри, они и вина больше не пьют. Сейчас, дождутся, как мы спать ляжем, да постараются побить караульных и угнать наши упряжки.
- Пойду, посмотрю, - заметил Жилин, - атаману скажем?
- Нет, наш Иван со священником беседу ведёт.
И тут как раз Кондраев услышал приказ атамана, сменить караульных. Есаул знаком поднял восьмерых, кто поел. Бывалый станичник покачал головой, нахлобучил шапку, не забыл про плащ, и с товарищами вышел во двор. Донцы дело знали, никто не дремал. Люди переговаривались, присев на соломе подвод. Мулы были выпряжены, стреножены и вроде бы тоже спали, привалившись к ограде.
- Может, быть, ошиблись мы, Ефим?
- Нет.
Они опять прошлись вдоль каменной ограды харчевни. Жилин прислушался к шороху в сарае и на конюшне. Не подал казак и вида. и вернулся.
- Карп, вернись, и скажи атаману, что б больше вина не пили. И спали вполглаза.
Ефим же присел со своими на телегу, затем, попросив закрыть его принялся заряжать восемь пистолей. Для бывалого человека, пальцы которого быстро вспомнили старое ремесло, дело было привычным. Оружие в полах широких плащей не было заметно со стороны. Незаметно шум и разговоры затихли, и люди оказались в плену дрёмы. Жилин смотрел на казаков, присевших, привалившихся к повозкам, которые словно крепко спали, и ничего не слышали.
  Ждать пришлось долго...Но вот, заскрипели ворота сарая и конюшни, и наружу высыпало человек двенадцать. Плащи и войлочные шляпы прикрывали лица незнакомцев, и судя по тесакам, дубинам и топорам в руках,  это были разбойники.
  Жилин взял в руку пистоль, спрятав под плащ, всё так же делая вид, что спит. Семён и Терентий, сидевшие около колеса, тоже взялись за оружие. Но вот, нетерпеливый грабитель схватил за повод мула, и тогда Ефим выпалил ему в бок. С трёх саженей казак не промахнулся и кусок свинца отбросил злодея к стожку соломы. Терентий тоже попал, правд а, в ногу неизвестному, Семен промахнулся. Загремели выстрелы из пистолей остальных станичников, и нападавших стало не больше, чем казаков. Ефим выхватил саблю, а пистоль стала в его левой руке подобна палице. Он легко ушёл от удара тесаком, нанесённым сплеча- бандит, видно думал, что этот выпад будет сокрушительным. Но в ответ Ефим просто сделал шаг в сторону, развернулся, и нанёс укол острием в горло. Противник, залившись кровью, упал на землю. Другие казаки тоже навалились на грабителей. Схватка долго не длилась - донцы быстро порубили всех разбойников.
  Из харчевни ещё  слышался шум и грохот, перемежаемый человеческими  воплями. Трое с Ефимом бросились в харчевню, пробежали коридор, и в свете лампад у икон увидели тоже зрелище, которое они оставили во дворе. Несколько убитых, лежащих на полу между топчанами, и отца Марчелло человеколюбиво перевязывавшего двух раненых.
- Отпусти их ради Христа, пожалевшего даже на Крестном древе разбойников Дисмаса и Гистаса. Если ты их отведёшь полицейским, их казнят, - просил за них священник, - они ранены, осознали свою вину и смогут начать новую жизнь.
- Но, - и  Иван тяжело вздохнул, - если они опять попытаются грабить и убивать, этот грех будет на тебе. Ты должен подумать и о тех, кто не может себя защитить.
Фра Марчелло всё выслушал, перекрестился. Затем он долго молился, клал поклоны перед образами, и присел рядом с связанными разбойниками.
- Как вас зовут, добрые люди? - спросил он.
- Пьетро и Паоло, мы братья, падре, - тихо ответил за двоих один, видно, старший, - мы не станем больше грабить людей на дорогах.
- Целуйте крест, - и монах поднёс к их губам распятие.
 Ефим всё так и смотрел на это. раздумывал- рассмеяться или нет. Но Пётр и Павел уже целовали руки священнику, и атаман сам разрезал им верёвки на руках. Прощённые грешники долго кланялись и почти бегом покинули харчевню.
 Наконец, вошёл в спальный покой, где никаким покоем и не пахло, но кровищи было, как на скотобойне. Лежало десять трупов, и казаки деловито проверяли кошели мертвецов, собирая всё ценное. Прибежал и трактирщик, но увидев эту картину, стал хвататься за сердце. Джакомо весь побледнел, ухватился руками за дверной косяк, но есаул не дал ему упасть, схватив за шиворот. Мужчина бессильно оглянулся, а Жилин потащил его к атаману, в зал. Здесь было хотя бы чисто... Казак подтолкнул его в спину, да так, что хозяин трактира едва не упал, но пребольно ударился коленом о лавку. Так, схватившись за ногу встал перед сидящим Каторжным и фра Марчелло.
- Я так понимаю, эти люди были твоими работниками. Но сегодня был не их лень. Не на тех вы напали, - твердо говорил Иван, - утром мы уйдём. А убитых сам зароешь, если захочешь.
- Мои добрые и отважные друзья, - вкрадчиво говорил Джакомо, - я не имею отношения к этим злодеям.
- Как я мог, как я мог, - приговаривал фра Марчелло, - не узнать, не почувствовать, что это ты глава разбойников на Via Paulina, - и указал пальцем на трактирщика.
- Где награбленное держишь? - спросил Карп проникновенным голосом, и отвесил Джакомо затрещину, от которой тот упал на колени.
- Ничего не брал, никого не грабил... - ответил он хриплым голосом.
Иван выразительно глянул на Ефима, тот взяв двоих казаков, отправился в сарай и конюшню. Карп стал искать в доме. Через полчаса награбленное большой кучей перед монахом.
  Марчелло, роняя слезы, перебирал серебряные нательные крестики, обручальные кольца, серебряные и золотые серёжки.
- Как ты мог, как ты мог, - шептал монах, раскачиваясь из стороны сторону, и из его глаз катились слёзы, - мой старый друг..
- Я бы тебя не тронул, падре...
- И вы всех...- и он протянул лежавшие на его ладони награбленные вещи, - за это ? Убили!!! - и монах швырнул в лицо золото и серебро главарю шайки, порвав ему кожу на лбу и на носу.
 Джакомо молчал, опустив голову. Капелька крови свисала с его носа.
- Повесьте его... - прошептал монах, - кровь пролитая им, на него и упала.
 Верёвка была переброшена через балку под потолком дома. Была готова доска, обломанная Ефимом, с надписью « Грабитель и убийца », её повесили на шею злодею, затем без особой спешки трактирщик повис под потолком.
***
Почти три дня монах не сказал ни слова, и позволял себе всего лишь маленький кусочек хлеба в сутки, и долго, по полночи, стараясь не мешать русским, истово молился перед маленьким образком. Ни атаман , ни его люди, не мешали бедному Марчелло. Монах так ошибся в своём приятелем с которым был знаком уже много лет.
  Наконец, уже после Капуи, когда путники вышли на Аппиеву дорогу, по знаку монаха, они подняли над собой хоругвь паломников, со знаками римского папы.
- Друг мой. Иван. Через десять дней мы будем в Риме, и я тебя прошу. Тебя и твоих людей. Пройдёмте со мной Путём Спасения по Семи Священным Базиликам Рима. Нам простятся все наши прегрешения, о которых мы попросим у Бога.
- Не слышал о таком, фра Марчелло.
- Это величайшие святыни церкви. Собор Святого Петра, (Великая базилика). Базилика Святого Павла за стенами (Великая базилика.) Латеранская базилика Святого Иоанна (Великая базилика). Базилика Санта Мария Маджоре - Снежная(Великая Базилика). Базилика святого Лаврентия за стенами (малая базилика). Храм Пресвятой Богородицы Божественной любви(малая базилика). Базилика Святого Себастиана (малая базилика). Это святой Филипп Нери, больше ста лет установил этот порядок по благословению Святого Престола.
- Отчего же Снежная, Святой отец?
- Согласно легендам, во времена Константина Великого, благоверного императора, церковь построил один благородный сенатор Рима. Ему было явлено видение, сто именно в снегу надо построить церковь.
- Почтенный, я семь лет в тёплых странах, и снега не видывал. В Константинополе снег бывает. У нас дома снег по полгода лежит.
- Полгода? - не поверил монах.
- И реки замерзают, деревья белые стоят... Красота, - размечтался атаман.
- У нас же Ад, место вечного холода зовется Инферно. А Инверно- это зима. Первая же базилика, прямо у ворот, это храм во имя святого Себастиана.
  Идти, пусть и тёплой зимой да и по чистой, неухабистой дороге всё равно было нелегко. Италия оказалась местом гористым. Зачастую вставали холмы и горы слева и справа, люди же жили в плодородных долинах. Вдоль дорог стояли возделанные поля, и видно сады, но с облетевшими в зимнюю пору и безлистными кронами деревьев.
  На дороге, наконец, встретили и разъезд караульных, внимательно осмотревших проездную грамоту от вице-короля Сицилии, и недоверчиво - на людей из отряда Каторжного, с усатыми, откровенно разбойничьми лицами. Но тут вмешался фра Марчелло:
- Сын мой, это паломники Они освободились из турецкого плена, и следуют к себе домой. Мы идём вместе из Мессины. Я провожаю этих несчастных.
- Другое дело, - улыбнулся носатый жандармский офицер, - много теперь разбойников на дорогах. А эти люди, да с оружием, всё же  весьма подозрительны. Можете ехать в Вечный город, - и он вернул подорожную.
 Офицер повернул коня, и вернулся к своей полудюжине охранителей покоя и порядка. Опять у путников заскрипели колёса подвод, и подковы на копытах мулов цокали по старинной дороге. Мимо них шли и другие, такие как они, путники. Кто на телегах или возках, бывали и знатные люди в богатых каретах с гербами. Было оживлённо в этих местах..
   - Рим... - прошептал фра Марчелло и перекрестился, - наконец, мы и дошли!
Город широко раскинулся на холмах. Сначала они увидели громадные стены с башнями и ворота.
- Это ворота Святого Себастиана, - благовейно проговорил монах и перекрестился. - Здесь, находится и Базилика Святого Себастиана над костями. Под храмом находится и крипта с древними  захоронениями. Basilica di San Sebastiano fuori le Mura.
 Путники двинулись к церкви. Григорий, хоть ему и было плохо с дороги. тоже пошёл за ограду.
- Ефим, не забудьте и нас сменить, - попросил Пётр Кореплясов, оставшиеся с ним пятеро на охране подвод и скарба тоже закивали.
И вправду ведь! Такое здесь чудное чудное! У казаков просто глаза не могли остановится, впервые видели такую красоту. Все стояли без шапок, истово крестились.
- За страдания мои Господь сюда привёл! В награду мне, грешному! - говорил Ефим.
- И глаз не оторвать! - только и смог сказать Кондраев.
Иван сам просто потерялся. Только стоял и смотрел. Наконец, монах весьма довольный тем, как повели себя бывшие невольники, знаком поманил их внутрь, в раскрытые бронзовые двери.
  Древняя мозаика украшала потолок. Стекло, разноцветное на золотом поле смотрелось необыкновенно. Тут раздалась торжественная музыка, словно заполнила всю базилику, и русские принялись поспешно креститься.
- Красиво- говорил Жилин Кондраеву,  - будто на небо попал.
Они глазели вокруг, словно малые дети. И права, такой красоты сроду не видели. На деревянном потолке Базилики был изображен Святой Себастьян, венчающий его ангел и ещё несколько картин.
- Пойдёмте к апсиде. - предложил монах, - вот, четыре евангелиста стоят у трона Царя Небесного, Иисуса Христа.
На золотом фоне искусный художник изобразил Матфея, Луку, Иоанна и Марка , и Иисуса. Всё было так непохоже на русские иконы, но необыкновенно притягательно. Они пошли дальше, Марчелло указал на камень, Алтарь"Qui Vadis".
- Здесь находится и камень со следами ног Иисуса Христа.
Казаки смотрели на алтарь, изукрашенный мрамором с необыкновенным восторгом, тихо переговаривались, крестились и земно кланялись.
 С трудом они покинули этот храм, сменив товарищей, охранявших из походное имущество. Когда и товарищи вернулись из необыкновенного места, их проводник проникновенно предупредил:
- Нам осталось посетить ещё шесть базилик, - улыбнувшись, заметил фра Марчелло,  - И тогда всё наши грехи будут прощены. Здесь есть постоялый двор, и точно ручаюсь, что  его хозяин не грабитель.
 Иван опустил голову, что бы монах не увидел его улыбки. Больно сильно Марчелло тогда  около Капуи переживал, не хотел его  больше расстраивать атаман. Место ночлега, впрочем оказалось и вправду неплохим. Для Григория, опять страдавшего от боли, даже нашлась настоящая кровать с периной. Ну а солома для казаков казалась вполне обычной, что бы ночь скоротать.
- Ждите меня три дня. Я добьюсь для вас аудиенции у Великого Понтифика и найду хорошего лекаря для раненого.
Ангел в Риме
Дни тянулись. Собственно, что было делать? Одним соваться в громадный город не следовало, а такая толпа людей в двадцать с лишним человек была бы всем подозрительна, да ещё и с оружием. Казаки развлекались тем, то рубили дрова для хозяина трактира, двое приударили за работницамии этого постоялого двора. Мулы были вычищены и сыты, но, конечно, мул- это не конь, как с грустью сказал Ефим. И покататься на них было не так увлекательно, хотя казаки по очереди ездили по кругу даже на этих «скакунах». Гости были непохожи на других постояльцев, и этим привлекали внимание всех остальных.
  Гильермо, владелец постоялого двора,  и вправду оказался вполне жизнерадостным и добрым человеком, особенно после оплаты его услуг, и не пытался обмануть гостей, тем более увидев их турецкие  сабли. Станичники здесь попусту не ленились, и каждый день упражнялись, не давая ржаветь своим клинкам. Атаман не мог быть в стороне от такого важного дела, и становился в паре то с Ефимом, то с Карпом, упражняясь в фехтовании. Спина уже не болела, да и рука прошла. Бывшие невольники отоспались здесь, в тепле и довольстве, после почти месяца пути.
Иван же, что бы не скучать и занять руки, из деревяшки принялся выстругивать медвежонка. Трактирщик долго смотрел на труды, и наконец, вздохнув, принес пару стамесок и деревянный молоток.
Рядом крутились дети трактирщика, неугомонные Пьетро, Паоло, Джузеппе и Алессандро, не в силах оторваться от работы незнакомца. Вскоре каждый из детей  сделался обладателем забавной фигурки. Потом Мошкин взялся и за воинов, изготовив пяток янычар из мягкой древесины. За этими трудами его заметил и вернувшийся на постоялый двор монах.
- Я смотрю, ты не скучаешь, капитан. Дотторе Анджело, хирург Папской курии, хочет помочь пострадавшему от безбожных турок. Он ждёт, надо отвезти раненого к нему домой.
- Ефим, приготовь подводу, - крикнул обрадованный Каторжной, - пойду, позову Григория.
Иван быстро прошёл вокруг ограды, и под навесом нашёл сидевшего Киреева, задумчиво смотревшего на дорогу.
- Здорово, казак. Хватит грустить, поехали к лекарю.
- Как скажешь, батька. А то уж и спать не могу, - ответил раненый, тяжело поднимаясь.
 Ефим сел на козлы, монах и атаман сели рядом с раненым, и повозка не спеша покатила в город. Вокруг стояли одни каменные дома, в два, а то и три этажа , с балконами. Хорошо, что усадьба лекаря была недалеко. Их ждали, и слуги открыли ворота, и подвода заехала во двор.
 Тут же повели Киреева в дом, в большую комнату. Иван, сказать честно, ожидал увидеть сухонького монаха, с длиннейшей бородой до пола, а то и со стекляшками на переносице...Видел часто такую штуковину, говорили, что с такой видеть лучше.
   И рядом с ним стояла настоящая красавица, сверкнувшая на гостей недовольным взором. Длинные кудрявые волосы девушки доставали до талии, и были уложены не в косу, а удерживались несколькими завязками. Ну, к открытому корсажу женских нарядов Италии Иван почти привык.
Но фра Анджело оказался совсем иным. Рослый, стройный, молодой и улыбчивый человек. Чисто выбритый, с кудрявыми каштановыми волосами, прикрытыми небольшой шапочкой. Наряд был вполне скромным- черный кафтан, штаны, козловые ботинки. Так что доктор был неожиданно молод и красив собой. Тут  лекарь надел поданный сестрой кожаный фартук.
- Это моя младшая сестра, Иветта, - представил прелестницу хозяин дома.
- Это Иван, - назвал монах атамана, - это раненый, Григорий, - представил Марчелло, - Его и надо посмотреть, Анджело.
- Падре Марчелло? Раненый здесь?
- Да. Григорий, присядь на лавку и разденься. Совсем, а то одежда замарается в крови, не очистить потом.
Казак с трудом снял кафтан и рубаху и штаны с сапогами. Лекарь поставил рядом с раненым табурет, затем омыл руки из кувшина, вытер руки. Иван смотрел на это священнодействие, особенно, когда   слуга привез низкий столик на колёсах, на которых лежал лекарский инструмент. Хитрые щипцы, ножи, всякая всячина с медными колесами на манер циркуля, имевшегося у Сильвестра.
 Анджело начал разматывать полотно на груди, обнажилась кровоточащая рана. Лекарь даже обнюхал разрез, всё сомневаясь и боясь воспаления, но черноты не было. Тогда он обмыл её губкой, и покачал головой. Взял за руку раненого, привёл к креслу, и накрепко привязал ремнями Киреева.
- Настой опиума принеси, - приказал лекарь слуге, - все сделаю, не беспокойся, - обнадёжил и раненого.
 Григорий напился настоя, и скоро забылся. Анджело подождал, и принялся за работу. Марчелло встал рядом, помогая. Быстрый разрез острым ножом, потекла густая кровь . Затем в дело пошёл расширитель, и Иван увидел, как при помощи колёсика , будто сами собой, раздвинулись рёбра, и Анджело схватил наконечник и медленно вытянул из раны. Затем, обмывал больное место из трёх флаконов остро пахнувшей жидкостью. И зашил иглой с шёлковой ниткой, осторожно, не стягивая кожу. После осталось лишь закрыть ранку, и наложить бинт.
- Ну и всё... - улыбнулся Анджело, - Через месяц всё заживёт. Лучше что бы пока в седло не садился, рану растрясёт.
- Спасибо, лекарь. - и Иван положил перед Анджело кошелёк с десятью дукатами.
- Лучше, что бы ваш друг остался у меня на три дня. Надо приглядеть, что бы рана не воспалилась. Да и Иветта присмотрит за недужным . Пообедаете у меня?
- С удовольствием, Анджело, - согласился за всех монах.
Каторжной и Жилин кивнули. А чего? Если человек приглашает, нельзя отказываться. Сначала правда, надели на Киреева, спящего, одежду, и понесли вслед за Иветтой. Она показала свободную спальню с кроватью, на которую уложили  раненого.
- Ну всё, идите. Он скоро проснётся, - проговорила девушка, - чего у вас волосы так по чудному стрижены? - улыбнулась она, и до того красиво, что атаман сразу замолчал. Но, не Ефим, расправивший усы и можно сказать, сделавший грудь колесом и надувшись от собственной важности.
- Казаки мы, красавица. Настоящие степные лыцари. Турок мы побили, а вот Иван, наш атаман, батька наш. Нас освободил с турецкой галеры, из неволи неверных.
- Сразу и не скажешь, что батька - ответила она, оценив предводителя рыцарей, -  Это скорее, он тебе в сыновья годится.
- Да он, девица, турок порохом взорвал, обгорел весь! И самого Апты- пашу зарубил! А тот, турок, я скажу, просто огонь был! На саблю десяток венецианских галер взял!
- Обожжён? Надо осмотреть, да травы приложить, - озаботилась лекарка, - Чего он молчит? Онемел что ли?
Было отчего онеметь... Красавица, и не по нашему красивая, как подумалось Ивану. Тонкий, с горбинкой нос, чуть смуглое, лицо, полные яркие губы, светло- карие, блестящие, как гранаты глаза. Платье, простое, из синего сукна, с кружевным воротом, и короткими, до локтя, рукавами.
- Спасибо, красавица... - наконец, выдавил из себя подходящие слова атаман.
- Меня Иветта зовут.
- Иветта, спасибо за доброту и помощь, - и казак  по- русски поклонился, достав пальцами правой руки до пола.
- Пойдёмте, сейчас Цилия будет на стол накрывать. У нас великолепная кухарка.
***
Девушка ещё раз посмотрела на чудного капитана. Да, одёжка у русских странная, как ей показалась. Иван оглянулся на Иветту, чуть не уронил шапку, которую держал в руке, она лишь покачала головой. Молод- то как, для капитана. И как там его другой русский назвал? Батька? Отец? Выглядит много младше сынишки своего, этого дюжего рыцаря... Но, и вправду хорош собой, ничего не скажешь.
 Она по привычке поправила платье, увидев, как на нее посмотрел пригожий юноша. Давно к ним гости не приходили, обычно всё больных да раненых приносят. Бывало, что и сам Анджело вместе с Франко, его слугой, часто уходил вечером, а то и ночью, что бы помогать и спасать из рук  самой смерти раненых. Каких только ран она не видела- в руки, ноги, голову живот и спину. Разбиралась давно в крови по её цвету- отличала венозную от артериальной с первого взгляда.
 Раньше было правда, повеселее, когда Анджело служил в папской гвардии и носил блестящий мундир. К ним чаще приходили друзья, весёлые и непосредственные, теперь же чаще бывали унылые философы. Её жених, Еугенио Атри, тоже был из Конной Гвардии папы римского. Но вот, два года назад он умер. К ней сватались претенденты на её руку, но никто ей не нравился, совершенно непривлекательные особи попадались. А было ей уже девятнадцать лет.
  А этот, с именем на манер библейского, Иоанн, или Иван, кажется, очень приятный человек. Не позёр и не фигляр, и его сабля на боку вовсе не из картона, да он настоящий кавальери, и настоящий герой, а не театральный. И этот, совсем молодой мужчина, не побоялся взорвать четыре десятка янычар? И смог в поединке зарубить турецкого пашу?
Ну и выглядел просто прекрасно. Небольшой шрам на голове, ну это так, не страшно. Голубые глаза, широченные плечи, очень хорош... Да и на неё так смотрел...
***
Стол был накрыт в столовой дома. Видно, что усадьба была богатая, и потолок украшен фресками. Прекрасные мужчины и женщины пировали над ними, и здесь тоже ожидало прекрасное угощение. Такого Иван дома не видывал, но среди добра с галеры у них такое тоже имелось. Серебряные кубки с двумя ручками, чеканные блюда, стеклянные тёмно-синие бокалы.
  Во главе стола сидел сам Анджело, а с ним рядом и фра Марчелло. Иветта подошла и поцеловала в щеку брата, и села слева от него. Никколо, слуга лекаря, прислуживал за столом господину. На столе были жареные птицы, видно, курицы, непременные солёные оливки, сыр. Лежала жареная и разделанная и освобождённая от костей рыба.  И нечто непривычное, по виду- мелко нарезанный лук, но пахло от него уксусом. Пахло и свежим хлебом, нарезанным тонкими ломтями. Было разлито вино по кубкам, и наконец, хозяин дома провозгласил тост:
- За здоровье всех присутствующих!
- За здоровье нашего хозяина дома! - ответил и фра Марчелло.
Иван и Ефим старались повторять за хозяевами в пользовании вилками и ножами. Курица и вправду, была очень вкусна. Рис со специями, вместо привычной гречневой каши был в новинку для казаков. Иветта с любопытством смотрела на этих северных варваров. Ну да, люди как люди,  рогов не имеется, как и копыт на ногах и даже человечину не едят.
Обед продлился долго, уже стемнело за окнами, и гости засобирались на свой постоялый двор.
- Пора и честь знать, спасибо за угощение, - благодарил Каторжной
- Нам пора, - согласился и монах.
Слуги открыли ворота, и повозка  гостей с привешенным на дышло  фонарём, медленно двинулась по мощённой дороге к воротам Святого Себастиана. Около домов они увидели пятерых, закутанных по самые глаза в плащи мужчин.
- Кто это, падре? - спросил атаман.
- Это, Батька, -  смешно выговорил с акцентом Марчелло, - местные бандитто. Грабители.
Атаман услышав слова «Батька» из уст монаха, не сдержался, и засмеялся во весь голос, так что бандиты двинулись к ним, приняв смех за оскорбление. Казаки, не думая, тут же с лязгом тоже обнажили тяжёлые клинки. Незнакомцы одумались, и исчезли в переулке. Но, надо было торопится на постоялый двор.
Хорошо что успели, и прямо за ними стражники закрыли створки до утра.
- Ну чего, Иван? - говорил по- русски Ефим, - как тебе девица? Краса ненаглядная?
- Хватит тебе. У меня невеста дома.
- Батька, ты что? Семь лет прошло. Все думают , что ты умер.
- Так чего же я домой иду, Ефим?
- К нам и пойдёшь. На Тихий Дон. Ты наш атаман
- О чём это вы? - недовольно спросил фра Анджелло, - не понимаю я на русском. Ты должен меня научить, Джованни.
- О семье лекаря мы все судили, - ответил Каторжной, - Иветта говорила, что он был раньше воином.
- Верно. Раньше Анджело сражался в рядах« Lance Spezzate»«Преломивших копья», папской гвардии. Он истиный кавальери, из старой патрицианской семьи. Полное его имя Анджелло Аллисте. Наш Понтифик тоже из римской, патрицианской семьи Барберини. Ну а его сестра, добрая и богобоязненная Иветта, истинная римлянка и аристократка. У них богатые виноградники в Романье.
Монах словно случайно поглядел на впавшего в задумчивость атамана.
- Святой отец, а может, с к нам, на Дон ? - спросил Ефим, - красиво у нас. Река, земля, степь бескрайняя... А как лазорик весной  расцветает... Глаз не оторвать.
- Что за цветок? - не понял монах.
- Тюльпан по-вашему, - разъяснил Ефим.
- Эти цветы, их луковицы, в Голландии стоят несусветных денег, - улыбнувшись, ответил монах. - Завтра нас ожидает его святейшество. Сюда приедут три экипажа.
Про далекую реку Дон монах ничего не ответил казаку. Только стал куда внимательнее смотреть на обычаи северных гостей.

Замок Святого Ангела и Ватикан
Вечером казаки и два дворянина чистились, стриглись, брились, приводили себя в наилучший вид. Горячие утюги выглаживали белые рубахи, а сукно, парча, и шёлк кафтанов и штанов ждали только завтрашнего утра.
  И оно наступило...Быстрый завтрак, и двадцать три человека ожидали вестей. Фра Марчелло читал Евангелие, стараясь тоже успокоится, надев сегодня новую рясу и плащ. Всё же, стоял конец декабря, атаман прогуливался, скорее, ходил кругами, поигрывая золотым эфесом сабли.
- Делайте, как я буду делать, когда Понтифика гвардейцы доставят в Собор Святого Петра, - сказал после паузы священник.
 Вот приехали четыре экипажа, с гербами Ватикана. Их сопровождали два всадники, в богатых камзолах, украшенными ключами Святого Петра.
- Вы капитан Иван Семёнович и это ваши люди? - спросил вестник.
- Так и есть, - и атаман взялся за свою перевязь.
- Вас желает видеть  Великий Понтифик папа Урбан VIII, - важно изрёк посланец. Экипажи вас ожидают.
 В возки казаки  расселись по сидениям, и кони пошли шагом. Иван сидел у окна, смотрел на город, медленно открывавшийся его взгляду. Товарищи тоже не могли оторваться от вида великого города. Дома, каменные в два,, а то и три этажа, с балконами и черепичными нарядными крышами. Доехали до набережной большой  реки.
- Авентинская набережная. Это Тибр, сейчас поедем через замок Святого Ангела. Здесь стоит статуя Михаила Архангела, опустившего меч в день окончания чумы в Риме тысячу лет назад. Мост Святого Ангела.
 Повозки остановились, и приглашённые не спеша вышли во двор замка.
- Ты здесь бывал, Сильвестр? - спросил штурмана Каторжной.
- Нет, атаман, - улыбнулся ди Ливорно, - я служил на галере. Кабаки Дубровника, Отранто да и Бриндизи мне известны,  в Венеции, понятно бывал тоже. В Далмации, на Крите был. В Риме, раньше, не доводилось, тем более, в самом Борго римского папы.
- Пойдёмте дальше, - позвал за собой фра Марчелло, отвлекая от разговора.
Они прошли вслед за монахом, с трудом отрывая взгляды от необыкновенного места. Но дальше... Это было просто невероятно... Громадное замощенное камнем  место, со стоявшим каменным столбом, и с двух сторон ряды колонн, посередине и был вход в именитый храм. Приходилось атаману бывать в каменных церквях. Но это? Просто невероятно.
- Слева находится от колоннады находится Тевтонское кладбище и Тевтонский колледж. Справа стоят Апостольский дворец, Ватиканский дворец и казармы швейцарской гвардии. За собором прекрасный Ватиканский сад, - кратко объяснил фра Марчелло.
 Иван потянулся к шапке, и сдёрнул её, даже не замечая холода и сильного ветра. Другие поступили также. Они подошли поближе и увидели две статуи.
-Это  Статуя Святого Петра слева, а Святого Павла справа, -объяснил вездесущий провожатый, - пойдёмте же. Вас ожидают, торопил он гостей.
Вот, они вошли а храм, необыкновенное просто встало перед ними. Росписи художников были до того красивы и реальны, и совершенно непревычны для русских, что они просто оторопели.
В залу роскошно одетые воины внесли пожилого мужчину высокого в белых одеждах. У него была небольшая ухоженная бородка и усы, тоже совершенно седые. Как потом узнал Иван, это был Sedia Gestatoria, переносной трон Понтифика. Гвардейцев было ровно восемь. Фра Марчелло упал на колени, и другие, помня его наставления, сделали так же.
- Это папа римский? - зашептал Иван, - а кто принес на носилках?
- Да, это Урбан VIII. Это папская гвардия, Cohors pedistris Helvetiorum a sacra custodia  Pontificus. Йост Флеккенштайн, трибун. Это привилегия швейцарских гвардейцев носить римского папу.
Понтифик медленно подошёл к монаху, поднёс правую руку с перстнем к губам фра Марселло, тот поцеловал перстень и перекрестился. Иван повторил за ним приветствие, никто не возмутился, даже дети боярские. Урбан VIII сделал знак, и гости встали. Обряд baciomano был окончен, а папа занял место на троне. Монах подошёл к Понтифику, тихо заговорил с ним.
- Подойдите ко мне старшие у этих отважных людей.
Переглянувшись, четверо подошли ближе, оказавшись у подножия трона.
- Я слышал о подвиге, совершенном вами. Вы, силой и отвагой и верностью Христу сокрушили этого пирата. Оставайтесь гостями в Вечном городе под моим покровительством, пока не излечится ваш раненый товарищ. И я буду молить Бога и о вашем здравии. Кто ваш капитан?
- Я, ваше святейшество, - ответил казак, - Иван Семёнович Мошкин, атаман Каторжной. Из служилых людей царя Михаила Фёдоровича, стрелец.
- Хотел бы поговорить завтра с тобой и твоими помошниками. За вами будет послан экипаж, - властно и негромко говорил понтифик.
Это был уверенный в себе человек, из знатного патрицианского рода Барберини, известного в Риме. И вправду римского епископа заинтересовали эти отважные люди, с самого края земли, этой Скифии, Руси. Все в Италии слышали о этих  храбрецах, ходивших походами грабить теперь, к несчастью турецкий,  Константинополь. Тех, кто смогли взять Азов, держаться в городе четыре года, устоять в осаде от войск Силистрийского паши. А было же этих степных воинов, да и христиан к тому же, немногое число- меньше пяти тысяч. И тут они покрыли себя славой опять - освободились и захватили большой галеас у турок! Нет, решительно необходимо поговорить с этим Иваном Семёновичем. И ведь герой так молод...
Ватиканский дворец
Товарищи остались на постоялом дворе, четверо начальных людей опять поехали в Ватикан. С ними был и впавший теперь в задумчивость фра Марчелло.
- Будь осторожен и не резок в суждениях,  сын мой, - поучал монах атамана, - Понтифик строг, но добр и поможет вам непременно.
- Да зачем же зовёт опять на беседу?
- Он не был в ваших краях. Желает услышать из первых уст о вас, вашей земле. В Ватикане немного знают о Руси, тем более о казаках. Всё более россказни польских магнатов о вашей стране. Поляки здесь бывали. Радзивилл, блестящий магнат Вишневецкий. Ты здесь почти как посол своей земли, Иван.
- Не больно часто я по дворцам дома ходил, - криво усмехнулся Каторжной, - всё больше с пушкой да пищалью в крепости и на границе.
- Так ты воин. И вполне удачливый.
- Семь лет в плену, это удача? - спросил атаман.
- Так говорили тебе, батька, - не стерпел Ефим, - что то Божья воля была, что б ты нас из плена спас.
- Так и есть, - прошептал Сильвестр, - Он Сальватор...
Монах замолчал, и опять принялся за Евангелие. Читал или просто листал Священную книгу - понять было сложно.  Но вот, повозка остановилась, и гости стояли  в замке Святого Ангела. Встретили их трое швейцарских гвардейцев с алебардами, впереди них шёл, видно, начальный человек.
- Лейтенант Йен Миллер. Здравствуйте. Мы проводим вас в Апостольский дворец в апартаменты Понтифика, - проговорил он по- итальянски, но с жёстким акцентом.
Да, прикинул Иван. Такого наряда на службе он не нашивал, его кафтан в Туле попроще куда  был. Да и шпаги с алебардами были хороши, из лучшего железа, с богатой  гравировкой. Они шли через площадь, где маршировали другие солдаты. Атаман прямо засмотрелся, как ловко и в такт строятся, перестраиваются пехотинцы, вскидывают алебарды перед собой, выставляют перед собой для обороны.
- Так умеете? - поддел Ивана офицер.
- На саблях или копьём. Из пищали стреляю очень хорошо.
- Не желаете ли поразмяться?
- Конечно.
Атаман стоял и смотрел, как этот уверенный в себе иноземец идёт по каменной мостовой, гремя подбитыми каблуками. Перевязь, знак офицерской чести раскачивалась в такт его шагов, а белейший воротник топорщится, словно иглы ежа, почуявшего опасность. Лейтенант поставил две мишени, два толстых столба. Он был очень серьёзен, этот горец со стальными глазами.
   Солдаты встали слева и справа, наблюдая за гостем и своим лейтенантом. Оба заряжали мушкеты умело и быстро. Иван привычно прибил заряд, пулю и порох, открыл полку и подсыпал пороховой мякоти, и положил мушкет на плечо. Йен посмотрел на русского, кивнул, и знаком указал на два деревянных столба.
- Сто шагов? - предложил швейцарец.
- Двести.
- Годится.
Они отошли на двести шагов, отмеривал казак. Оба стрелка встали рядом. Мушкет был для Ивана слегка непривычен, но выбирать было не из чего. Он оттянул курок назад, и выстрелил. Затем прозвучал второй выстрел. Площадь окуталась дымом. Солдат забрал мушкеты, и стрелки нарочито неторопливо пошли к мишеням. Попали оба.
- Про вас много говорили, Иван. И в лучших выражениях. Шпаги? До первого укола.
- На саблях я больше привык, но если вы хотите, смогу и шпагой.
- Ну тогда я шпагой, вы саблей, раз вам так привычней. Сержант! Маски нам и нагрудники!
 Неудобная вещь эта защитная маска, а  в  нагруднике дышалось непросто. Схватка началась быстро, без прелюдий. Йон двигался быстро, и вправду , биться было с ним нелегко. Вёрткий, хлёсткий, на ногах, не знавших усталости, он был тяжёлым противником. Атаман двигался, как учил отец, но убрал левую руку за спину, что бы не получить в неё укол. Когда швейцарец чуть подустал, Мошкин извернулся, как змея , и уколол противника в колено.
 Но вот, Иван, и закончил дело. Йен Миллер отсалютовал шпагой. Каторжной повторил его жест. Казаки не заметили трёх гвардейцев в красных кафтанах, вальяжно говоривших с швейцарцами.
- Мы слышали, что казак может поднять на скаку монету с земли?
- Талер, господа, - ответил Кондраев. Акче даже я с земли не подниму. И с песка, не с твердой почвы.
- Тогда прошу в Манеж Lance Spezzate , «Преломивших копья», - пригласил гвардеец.
 Послышался смех, гвардейцы были рады развлечению. Монах и не думал вмешиваться. Иван отстегнул перевязь, снял кафтан. Один из слуг подвёл к нему коня, отличного, громадного. Такого он  никогда не видел.  Иван запрыгнул в седло, не пользуясь подставкой, и послал скакуна  лёгкой рысью. Он прошёл круг, затем гвардеец покрутил монету, и она, перевернувшись, упала на песок, смешанный с опилками. Иван, изогнувшись, так что его тело словно стелилось над  песком Манежа, и ловко подхватил серебряный кругляш. Восторженный рёв был ответом ловкому всаднику.
  Но гвардеец не унимался. Он подумал, и вдруг с трудом заговорил :
- Слышали мы, что настоящий казак на полном скаку может срубить лозу слева и справа, четыре раза подряд.
- Я сделаю! крикнул Карп, - только этого коня мне оставьте.
- Есаул, скакун устал. Стоит ли так рисковать?
- Не впервой.
Казак снял шапку, проверил ремни седла, уздечку, погладил коня, и разом оказался в седле. Сначала круги шагом, привыкая друг к другу, затем пустил вскачь и выхватил саблю. Песок летел в стороны из под копыт, а Карп изгибался в седле,  пригибаясь то влево то вправо, и клинок словно по волшебству, срубил все четыре прутика. Теперь с казаками рядом стоял и каноник, сопровождавший римского Понтифика вчера в Соборе Святого Петра.
- Я послан его Святейшеством, что бы проводить гостей в покои Понтифика.
- Падре Томмазо, - и Йен Миллер поклонился, - извините. Для нас тоже внове эти люди. Слышали о их подвигах, но так хотелось испытать самим.
- Без сомнения, сын мой . Любопытство не грех,  а лишь тяга к познанию. Но нам пора. Пойдёмте за мной, - священник обратился к казакам, -  Его Святейшество просил меня показать вам Собор Святого Петра и Крипту.
Сильвестр теперь другими глазами смотрел на атамана и своих товарищей. Такого он ещё никогда не видел, что бы люди так умели обращаться с конями.
  Но Томмазо торопился, гости шли за ним, опять вернувшись на площадь . В базилике ощущался такой знакомый по дому тягучий запах воска и ладана. Иван был рад здесь оказаться снова, смотреть на эту красоту.
- Это Киворий на гробницей  Апостола Петра. Работа самого Джованни Лоренцо Бернини, - объяснил фра Марчелло.
  Монах теперь свернул налево, и они спустились по мраморной лестнице, где за решеткой стоял саркофаг с изображением старца.
- Это крипта Святого Петра. Можете здесь помолится, - и сам встал на колени.
 Бывших невольников не надо было упрашивать, и они также присоединились к Томмазо. Место было благостное, царил полумрак, освещаемый красивыми лампадами. Нескоро они вышли, и теперь прошли по правую часть Собора. Они прошли через две небольших часовни.
- Это Сикстинская капелла, - тихо сказал фра Марчелло.
Далее,  по лестницам переходов, они оказались в поистинну богатых палатах. Видно, что Томмазо решил их удивить.
- Вы пройдёте через Четыре Станцы, о отважные иноземцы.
Их путь начался по лестнице, ведущей прямо из Собора. Быстрые шаги по мраморным плитам переходов были неслышными, но всё осмотреть времени не было . Они прошли мимо красивой часовни, и монах мимоходом заметил:
- Это Сикстинская капелла. Её строил великий Микеланджело.
Переходы лестниц привели их на третий экипаж, наконец, Фра Томмазо обернулся и торжественно изрёк:
- Вам оказана большая честь, вы пройдёте через Станцы Рафаэля.
- У нас станицами поселения казаков зовут, - пробормотал Ефим.
Он раскрыл дубовые двери и гости вошли в комнату, сплошь покрытую прекрасными фресками.
- Это Станца Сеньятура.
Иван смотрел на фигуры, тщательно выписанные художником. Понять, понятно мог совсем немного.
- Здесь изображены великие философы древности. Фрески изображают философов и мыслителей древности. Символизируют мудрость и справедливость папы.
Иван кивнул головой, сделал вид, что понял. Увидел беседующих людей , кресла в которых сидели важные люди. Прогуливающихся по парку людей.
- Станца Д 'Элиодоро. Изгнание из храма язычника силой Божьей.
Атаман увидел  картину, на которой всадники гонят перед собой человека в странных доспехах. Остальные, по видимому, очень напуганы.
Станца дель Инчендио ди Борго  очень вдохновила. На чудесных фресках был изображён морской бой, где одной из сторон были, вероятно, турки.
- Названа в честь чудесного прекращения пожара в Борга, когда папа силой крёстного знамения прекратил огонь. Другая фреска   изображает морскую битву при Остии за Рим в 849 году. Римляне смогли отстоять город от проклятых и безбожных сарацин, - объяснил фра Марчелло. Борга, или бург на тевтонском означает крепость на левом берегу Тибра. Город именовался и городом Льва, в честь одного из понтификов.
Зато последняя, была просто поразительна.
- Станца Константина. Святой равноапостольный император Рима.
Константин почитался на Руси как великий православный царь, и изображения этого святого были интересны всем. Казаки внимательно смотрели на картины, как император дарит Рим папе Льву, как побеждает язычников на Мульвиевом мосту, как принимает Святое крещение.
  Проводник с удовольствием смотрел на гостей, как они были удивлены убранством Апостольского дворца. И как крепки в вере, раз устояли против соблазна перейти в ислам и стать турками.
- Мы уже пришли, - он постучал в дверь  три раза, и ему открыл служитель.
Мельком оглянув вошедших, он кивнул и пропустил гостей внутрь, так не сказав ни слова. Затем указал, где они могли присесть в гостиной. Фра Марчелло не был удивлён, но остальные... После досок и табуретов, на которых сидели они, Ивану показалось, что он просто тонет в этом диване. Ефим заулыбался, попробовав пальцами парчовую обшивку . Карп только покачал головой, не веря сам себе, Сильвестр, как итальянец, принял это как должное. 
  Через пять минут зашёл слуга, со столиком на колесах, на котором стоял стеклянный кувшин с вином и бокалы, затем, очень медленной походкой, явился и Понтифик Рима. Все тут же встали, но Урбан жестом попросил их остаться сидеть. Следом вошёл и нотарий с принадлежностями для письма, и присел в углу на своём сиденье.
- Винченцо налей вина гостям, - произнёс он, и дождался, пока золотистый напиток не наполнит бокалы муранского стекла.
 Урбан VIII с удовольствием смотрел как гости пробуют вино лушего виноградника Романьи.
- Я хотел вознаградить вас за смелость, верность и упорство. Винченцо...- и слуга поставил мешок с глухо звякнувшей монетой, - по тридцать дукатов каждому. Если пожелаете, можете хранить деньги в Banco Vaticano. Ещё... Иван Семёнович. Пьетро! Патент!
Писец тут же отдал приготовленный документ, скреплённый папской печатью. И вопросительно посмотрел на понтифика. тот медленно кивнул, и в руках оказалась вторая грамота.
- Это, мой дар вам всем. Сейчас ваши офицеры должны назвать имена всех людей вашего отряда моему нотарию, он их запишет, и я скреплю своей печатью и подписью эту грамоту. С ней вы доберётесь до вашей Родины, и все христиане помогут вам в пути. Мой подарок и моё уважение вам, Иван Семёнович, - и Урбан VIII отдал грамоту атаману, - это офицерский патент. Вы теперь признанный командир своих людей, и эту грамоту, моё веление никто не посмеет оспорить, - и он развернул бумагу,  показывая написанное, - это и теперь ваш герб, дарованный за храбрость и верность Христу. Но пока ваш друг лечится и вам надо отдохнуть, оставайтесь здесь, где вам рады.
Гости смотрели и не верили в происходящее. Иван поспешно убрал грамоты в сумку.
- За ваше необыкновенное счастье, капитан, - и понтифик пригубил вино в бокале.
Другие же отдали должное вину, так что римский епископ сделал знак Винченцо наполнить бокалы соком лозы снова.
- Я атаман, ваше Святейшество, - заметил Каторжной.
- Батька наш, - вмешался Ефим, - на кругу казачьем избрали, честь по чести. За то, что нас из полона вывел. Всё продумал. Он же ведь турок зельем взорвал! Потом сам и пашу порешил. Послал видать, его нам Господь, за нашу твёрдость в вере христианской.
- Батька? - не понял понтифик, - отец? Он разве духовного звания?
- Так называют по обычаю. Атаман, он как отец, батька казакам, - объяснял Карп.
- Сколько же ты,  сын мой, был в плену?
- Так я пять лет на катерге веслом работал до прихода атамана.
- И Иван не был сразу с вами на галере? Не вместе вас турки пленили?
- Нет. Но и он семь лет на галере в неволе был.
- Попался глупо татарам...- оправдывался Мошкин, - заснул на рыбалке. Глаза открыл - а меня уже в Азов везут. А потом в неволе.
Понтифик совсем пристально смотрел на оказавшегося таким непростым воина с далёкой Гипербореи. Взяли во сне. Семь лет провёл в неволе. Да ну... И взорвал порохом на галере янычар, да так, что судно осталось на плаву...Не всему поверил римский епископ. Как видно, атаман на Руси большим мастером был, и возможно, пушкарём.
- Меня в вере наставлял Джованни, - тихо заговорил Сильвестр. -  не дал попасть в генну огненную, стать предателем дела Христова. А он и взорвал сорок янычыр. Так ведь всё и случилось, без обмана. И умён и храбр. Сальватор, - ввернул своё любимое словечко шкипер.
- Во всей Европе и Вечном Риме слышали о подвиге казаков под Азовом. Было вас всего пять тысяч, а бились с армией силистрийского паши, - ответил римский епископ, - мне фра Томмазо рассказал, какие вы умелые всадники. Йен Миллер хвалил ваше умение в фехтовании и стрельбе.
- Швейцарец умелый фехтовальщик, - похвалил лейтенанта Иван.
- Казаки будто родились на конях. - и Урбан встал, показывая, что аудиенция закончена, - Послезавтра  я ожидаю вас в дворце Ватикана, капитан. И через неделю, на Рождество, вас всех приглашаю на праздничную церковную службу в Собор Святого Петра.
- Прошу позволения завтра всем нам пройти Путём покаяния по Святым Базиликам Рима, - попросил Каторжной.
- Господь с вами , -  Понтифик произнёс эти слова и жестом руки жестом руки  благословил всех присутствующих.
Путь божественного искупления
С самого утра казаки посетили Базилику Святого Себастиана, начав путь с этого храма. Но к ним присоединилась в молитвенном подвиге и Иветта Аллисте с служанкой Дамьяттой. Было прохладно на улице, и женщины закутались в плащи. Господский был, понятно, подороже- из хорошего сукна с подбоем заячьего меха. Служанка носила просто  войлочный плащ, и руки её были заняты - корзинка с едой и складное сиденье. Впереди шёл фра Марчелло, за ним Карп с хоругвью в руках. Иван бывал и дома на крестных ходах, но там, понятно, людей участвовало больше. У храма сидело с десяток нищих, и Каторжной принялся раздавать мелкое серебро, байокьо. Монетка в сотую долю скуди, серебра в ней было, как в русской денежке. Иветта тоже отдала несколько монеток, а безногий получил от неё один grosso в десятую часть скуди. . Девушка стояла и молилась, поставив с десяток свечей перед иконами. Голова её была покрыта тончайшей вуалью, тёплый платок держала в руках служанка  Дамьятта. Та что - то прошептала хозяйке, обернувшись на кланявшегося перед алтарём Ивана.
Молитва заняла какое- то время, и богомольцы двинулись к храму Святого Павла за Стенами. Базилика была прекрасна, фронтон украшен золотом.
- Храм стоит рядом с Сальвийскими, священными водами,  - сказала Иветта .               
Пройдя через мост мимо стен Leonnes, или Бурга(Борго) они прошли в ворота, миновав Замок Святого Ангела. На страже покоя Понтифика стояли безмолвные швейцарцы. Но они узнали гостя, а вездесущий Йен Миллер отсалютовал шпагой Каторжному, тот в ответ склонил голову. После молитвы у Кивория Святого Петра процессия двинулась к Базилике святого Лаврентия за стенами (малой базилике)
 Недалеко от моста через Тибр, они заметили харчевню. Запах, текущий из- за забора был просто упоителен. Несчастный Ефим посмотрел на Карпа. затем на Ивана, но те лишь отрицательно кивнули головой.
- Нельзя, значит, нельзя. - горько вздохнул Жилин.
- Можно съесть немного сухого печенья и испить воды, - раздался нежный девичий голос, - Дамьятта, надели воинов. У нас много.
 Служанка принялась раздавать угощение, которое было с радостью принято. Иван не торопился, подошёл последним.
- Это тебе, кавальери, - и Иветта сама положила печенье в ладонь молодого человека.
Иван почувствовал прикосновение тёплых пальцев девушки к своей руке, посмотрел на её лицо. Под вуалью пряталась слабая улыбка, и руки она пока не отрывала. Атаман чуть покраснел, и скосил глаза на пустую корзинку Дамьятты. Еды больше не было.
- Я не могу... Тебе ничего не осталось, - с трудом он выдавил из своих губ непослушные слова.
- Хорошо. Мне половина, - и она ловко преломила сухой кусочек, - я себе взяла, - сказала девушка, левой рукой подняв вуаль, а правой отправила еду в рот. Служанка подала ей фляжку, что бы запить легковесную трапезу. Затем, изящным взмахом платка Иветта промокнула губы.
 Иван мигом проглотил вкусное угощение. Пряник конечно,  не пряник, но сладость ощущалась, как и вкус имбиря и других, незнакомых пряностей. Чуть закашлялся, но глоток из фляги поправил неудобство.
- Спасибо. Очень вкусно, - проговорил он, повеселев от еды.
- Это я сама сделала, - хвалилась сеньорита, - рецепт моей матери. У тебя дома пекут печенье?
- Пряники, - с грустью вспомнил Иван, - они ржаные, с мёдом и имбирём.
- Рожь???
- Ну есть пшеница, есть и рожь. У нас больше рожь сеют. Из неё получается чёрный хлеб. Не серый или белый, как у вас, а чёрный.
- Понятно, - с сомнением в голосе ответила девушка.
 Казаки, дворяне, Сильвестр и даже фра Марчелло с любопытством смотрели на их разговор, а увидев, что атаман на них смотрит, стали заниматься разными нелепыми вещами - Сильвестр открывал и закрывал свою сумку,
словно потерял нечто важное. Ефим и Карп рассматривать придорожный камень, фра Марчелло читать требник. ну и другие - кто смахивал пыль с сапог, а кто искал в своей шапке нечто нужное.
  Иван лишь вздохнул, а Карп схватил хоругвь и бодро зашагал за монахом. Теперь их ожидала Латеранская Базилика.
- Нас ожидает холм Палатин. Здесь, в бывшем дворце императоров Рима и находится Латеранская Базилика.
Базилика Пресвятой Богородицы Божественной Любви открылась словно случайно . Иветта подошла к Иконостасу и долго молилась, встав на колени, Иван. купив свечи, принялся ставить их перед образами.
Последней паломники увидели высоченную колокольню базилики Санта Мария Маджоре. Русским было непривычно, что здесь храмы стоят так близко к жилым домам.
- Эта Базилика зовётся  Снежной, - рассказывал фра Марчелло.
- Снежной? - не поверил атаман, - здесь? Откуда снег летом в Италии?
- Тем более, по легенде, дело было в августе месяце. И именно на месте снежного сугроба была воздвигнута эта базилика ещё в четвёртом веке.
- Так и есть, - беззаботно заметила Иветта, - здесь молятся бездетные женщины о даровании потомства. Дева добра к женщинам.
  Отсюда усталые люди двинулись к воротам Святого Себастьяна городской стены Рима. Теперь оставалось недалеко до постоялого двора.
- Сеньор, вы не проводите нас до дома? Время уже вечернее, - попросила синьорита Аллисте.
- Да, сын мой, будьте так любезны, - добавил своё сольди фра Марчелло.
- Карп, доберётесь без меня.
Каторжной пошёл вслед обеим дамам. Улица, свернув, скрыла от глаз товарищей их атамана, шедшего по вечерней римской мостовой. Иветта о чём то говорила с Дамиеттой, тихо посмеиваясь, иногда поворачивала голову, словно проверяла, идёт ли за ней  Иван.
- Ой,  - вдруг вскрикнула девушка, - нога...
Иван сделал три быстрых шага и поспешно взял под руку синьориту. Та с готовностью приняла помощь, и подняла вуаль с лица. Она опиралась на его руку, немного прихрамывая, повернула голову, смотрела на своего спутника и улыбалась.
- Здесь уже недалеко. Уже почти прошло, - обнадёжила она.
Молодой человек кивнул, поддерживая под руку, и сам постучал в калитку. Открыл слуга в трёхцветном наряде и фонарём в руке.
- Это цвета нашего герба, дома Аллисте, - ответила синьорита на неозвученный вопрос. -  Скоро Рождество, - и она сама чуть запнулась, посмотрев в глаза спутника, - я тебя приглашаю на празднование. Брат тоже будет рад.
Он поклонился, и взявшись за рукоять, повернулся и пошёл по улице, вдоль ряда домов. Тени крутились около каменных стен, принимая причудливые формы. Так выходило из-за качающихся от ветра светильников, весьма причудливых. В городе темноту разгоняли масляные фонари, можно было понять, где ты находишься.. . Он подошёл к ограде, у которой Ефим дымил трубкой. Пахло табаком немилосердно, но многие из бывших невольников баловались травой некоцианой, и атаман никого не осуждал.
- Вернулся? Пошли спать, Иван.
Рождество и театр Барберини
Приближался праздник. который здесь праздновали 25 декабря. Да и дома тоже. Правда, и Иван сбился, была ли разница с родным домом или нет? Календарь он не вёл, только потом, когда появился на галере Сильвестр, ставший верным другом, он смог отсчитывать дни. А было ведь уже двадцать третье.
- Это на угощение, - и Иван отсчитал харчевнику Джакомо четыре пиастра.
- Значит, зайчатина, анчоусы солёные оливки, овечий сыр ... - уточнял Гильермо хмуря брови и загибая толстые пальцы.
- Баранина?
- Ещё два пиастра, сеньор.
Атаман уплатил. Он знал, что харчевник не обманет. Ну, по крайней мере, не так сильно. А цены на еду здесь были раз в пять побольше тульских. да и вспоминая свои кормовые- шесть четвертей ржи, да две четверти ячменя и столько же овса. А худо-бедно четверть- пять пудиков. А пуд зерна дома- пять копеек... Дома казалось, что дорого.  Тут- ежели в пудах считать, то двадцать пять. Их байокьо ценой в деньгу выходило, даром, что чекан хороший да чёткий. Держал он эти кругляши в руках- красиво, ничего не скажешь.
 От размышлений его отвлёк деликатный кашель человека из дома Аллисте, в знакомом по цветам наряде. Удобно, конечно. Сразу по расцветке видно, кто таков, и спрашивать не надо.
- Я Джакомо, слуга из дома Аллисте. Вам письмо от госпожи, да велено передать, что ожидают вас пренепременно. Ответите? Я и бумагу захватил.
- Спасибо, Джакомо, - и положил в ладонь слуги маленькую монетку.
Он сломал печать и развернул грамоту, писанную на хорошей бумаге. Притом, что странно, от листа пахло цветами.
 Сеньору Ивану Семёновичу
Желаю пригласить Вас на празднование Рождества Христова Двадцать пятого декабря сего года, к десяти утра.
Синьорита  Иветта  Аллисте.
Внизу письма был герб, правда в этом атаман Каторжной не понимал ничего. Надо было писать ответ...
- Послушай... Бумагу и ...
- Есть карандаш, сеньор, - и Джакомо протянул бумагу и карандаш.
Иван не спеша обдумывал слова. Ведь итальянский знал не очень хорошо. Позвать Сильвестра? Это было бы уж слишком ...Начал аккуратно выводить слова.
Синьорите Иветте Аллисте
Благодарен за приглашение. Обязательно приду.
Сеньор Иван Семёнов Каторжной
Ещё раз посмотрел. Ну аккуратненько, без изысков, зато и вполне прилично. Сравнил свою грамотку и письмо боярыни- печати нет... Он видел подобную штуку на пальце их стрелецкого головы. Видно, и ему приспело...
- Джакомо... Не знаешь мастерскую ювелира, что бы мне сделал печать на перстне?
- Есть недалеко неплохой мастер, и берёт недорого. Могу проводить вас к нему. Мастер Руперто.
- Вот, всё готово, - и отдал послание.
  Наступил день Рождества. Они все вместе отстояли службу в храме Святого Себастьяна в немалой толпе народа. Празднично звонили колокола, хотя и не по - русски, а всё же, на сердце было всем радостно. Наконец-то, после стольких лет.
   В своей комнате, в сундучке Иван рылся среди вещей, перебирая разные дорогие штуковины. Перекладывал смотрел, затем снова складывал. Присмотрел три браслета и стилет в хороших ножнах. Иногда рядом возникали его товарищи, словно пальцы(гномы) из сказок, будто подглядывая, чем занят их батька?
- Чего случилось? Заняться нечем? - спросил Мошкин.
- Переживаем за тебя атаман, - изрёк Кондраев, - огонь и воду прошёл, теперь ещё медные трубы остались.
- А вы бы, братцы лучше б кухню проверили. Что бы угощение было готово к сегодняшнему обеду . Так,  что бы каждый почувствовал, что настоящее Рождество наступило. А мне пора, Пойду. Ещё раз вас с праздником.
  Разоделся Иван ради такого праздника, только пожалел ,что нет тут у него коня. Он подошёл к углу здания, затем вернулся, услышав шорох .
   Ефим зря не терял времени, слившись в поцелуе с овдовевшей сестрой их трактиршика, Леонсией. Черные кудри женщины упали на плечо есаула, обнимавшего её пониже талии. Иван быстро ушёл, не желая мешать влюблённым. Собственно, он замечал, что казаки нашли себе здесь подруг на окраине Рима.
  Пришлось идти пешком, и мимо того места, где он убил двоих разбойников. Хорошо что , фра Марчелло не знал об этом. О смертоубийстве. Да он что ли на них напал, говорил сам себе Каторжной, озлившись на тот случай. Думал, думал, да чуть в конский навоз не ввалился, а то бы пришлось сапоги чистить. Но вот, долгожданная калитка. Хотя какая калитка- во двор заезжали карета за каретой. Три экипажа стояли во дворе, и Иван со свёртками, сложенными харчевником Гильермо, прошёл к дверям дома. Джакомо поклонился ему, узнавая, и пошёл мимо слуг в разноцветных нарядах, впереди него сопроводив к зале для гостей. Здесь стоял другой слуга, с резным посохом в руке.
- Капитан Иван Семёнов! - представил его слуга дома, и стукнул посохом в пол.
Атаман, уважая дом, в который был приглашён, зашёл без головного убора, но с непременной саблей на боку. За столом сидели восемь человек в богатой одежде, для которых слуги разносили угощение. В углу играли четверо музыкантов. Слуга жестом показал на место за столом для Каторжного. И он оказался рядом с Иветтой. Девушка мило улыбнулась ему, и знаком подозвала слугу.
 Посуда была просто прекрасной, невиданной. Дома, в Туле, у них в ходу были деревянные тарелки, здесь глиняные с цветной глазурью. На его блюде был искусно нарисован город, стадо коров и пастух. Два бокала из цветного, как он уде нал, муранского стекла. Рукояти ножей, вилок и ложек столовых приборов были украшены гравировкой в виде виноградной лозы.
 Разносчик положил на блюдо мясо птицы, рядом положил чудное кушанье.
- Попробуй. Это томаты, из Америки. И фазан в остром соусе, - сказала хозяйка
- А что вы едите в своей Скифии? - спросила милая девушка, сидевшая напротив.
- Разное. Говядина, баранина. Зайчатины много, - говорил он, не выпуская вилку, - Речная рыба, особенно осётр, грибы, ягоды. Яблоки.
- У нас солёный осётр очень дорог. Очень вкусная рыба.
- Кларисса, - премило улыбнулась Иветта, - капитан не сможет привезти нам такую рыбу из Гипербореи.
Девушка улыбнулась, и зашептала на ухо своему соседу видно, её отцу, тот закивал и тоже проговорил:
- Ваши люди, капитан, отличные всадники. У казаков много коней? Нравится ли вам у нас? - так и сыпала вопросами.
- Хватает. Но наша страна огромная. Здесь тоже красиво, много что растёт. Но нет ни масла коровьего, ни молока. Летом жарко очень, было тяжело, пока не привык.
- Молоко? Да козье невкусное.
- Коровье. У нас дома было три коровы.
- И полгода лежит везде снег? - опять не удержалась Кларисса.
- Так и есть. И на Севере, в Вологде и Урале ездят на лосях, а не на конях - ответил Каторжной.
- На лосях??? - не поверила даже Иветта, - они же дикие? Как это?
- Маленькими приручают. Но лоси слушаются только одного человека, того кто их выкормил. Они бесстрашные, в отличие от коней, но жару не выносят.
- И вот, рыцарь поцеловал Спящую Царевну, - улыбаясь, говорил Ариосто Атри, - и, как говорит предание, любовными объятиями и своим пылом разбудил Красавицу. У вас есть, подобное предание, Джованни?
- Да, есть. Только у нас всё обошлось без объятий, ведь Спящая Красавица заледенела и стала подобной камню. И Иван- царевич разбудил Спящую  просто поцелуем, и она ожила. Остальное, синьор Ариосто, было бы просто невозможно.
Сидевшие за столом, включая самого Ариосто Атри, засмеялись. Синьор Атри смеялся громче всех. 
- О! - прервал всех Анджело, - принесли жареного барана!
  Слуги внесли тушу барана, изжаренного целиком в особой печи. Зал наполнился невероятным ароматом. Гости оживились, радуясь угощению. Повара срезали мясо тонкими ломтями с туши и разносили сидящим за столом. Перед Иваном тоже оказался отличный кусок . Хлеб был великолепным, вкусным и свежим, и отлично подходил к мясу. Непривычно белым. Такой пробовал атаман совсем давно... Он откусил ещё , и вспомнил угощение Фёдора Романовича, купца Канюшкина. тогда  атаман был совсем молод, едва шестнадцать исполнилось. Там тоже подали такой дорогой хлеб из сеяной и отбелённой муки, и точно, да дорогой бухарской тарелке.
- За здоровье хозяина дома!  -спутник Клариссы провозгласил тост.
Каторжной  очнулся, дёрнул правую руку, чуть не пролив вино на богатую скатерть.
- Извини, - прошептал он Иветте, сидевшей справа.
- Ничего, - и она успокаивающе положила ему ладонь на локоть.
Вино было выпито, и  виночерпий наполнил кубки снова. ТАКОГО вина Иван здесь и не пробовал.
- Необыкновенное вино, сеньор Анджело. Не приходилось пить такого сока виноградной лозы!
- Становитесь поэтом, капитан?  - улыбнулся Аллисте, - такое вино не продаёт никто. У сеньора Веноза тоже есть своё лучшее вино, не так ли?
- Так и есть!
- У сеньора Атри также имеется превосходное красное.
- Ваше белое выше всяких похвал, Анджело! И я бы не хотел, что бы моим вином упивалось разное отродье. Только для моей семьи и  дорогих друзей! Я непременно пришлю тебе бочонок! Пью за тебя, милый Аллисте!
  Бокалы муранского стекла опять показали своё дно, и не искрились уже так ярко. Присутствующие повеселели, по знаку же сеньора Аллести заиграла музыка.
- Хотел бы теперь представить вам, Иван, моих гостей. Синьор Никколо Атри и синьорина Рената Атри. Сеньор Ариосто Веноза его жена Катарина Веноза и дочь, синьорита Кларисса Веноза. Синьор Серджио Бовино. Ну а это Иван Семёнович, капитан.
- Кто же был ваш отец, синьор? - поинтересовался сеньор Бовино.
- Стрельцом, на службе царя Михаила Фёдоровича. Я тоже, как отец, до плена был на службе стрельцом царю.
- Что же, - успокоившись, согласился Ариосто, - наконец и вы стали истинным рыцарем.
- Музыканты! - сказал чуть громче синьор Аллисте.
Заиграла красивая музыка, скрипачи знали своё дело. Анджело подошёл к синьорите Клариссе Веноза, церемонно поклонился, и взяв девушку за кончики пальцев, и вывел её на середину комнаты. Начался танец, собственно Иван и не видел раньше подобного. Другие пары, Атри и Веноза, так же присоединились к ним.
- А вы, синьор не хотите танцевать? - спросила Иветта Ивана.
- У нас не такие... Сложно объяснить… Хороводы водим, - улыбнулся атаман, - не умею.
- Так пойдёмте, научитесь.
Девушка, строгим кивком показала юноше выйти из-за стола. Они встали чуть сбоку, не мешая остальным. Правда, голова красавицы не доставала до плеча атамана, но кажется, её это ничуть не смущало. Иветта принялась обучать его движениям танца, Иван неплохо повторял за ней, и они включились в общий ритм. Но иногда проходя мимо стола, Каторжной видел злое, напряжённое лицо Серджио Бовино, впрочем, замечая внимание русского, пытался улыбаться. Но тут же девушка чуть дернув рукав атамана, опять вернула его к танцу.
- Синьор Серджио Бовино выглядит весьма невесёлым, - заметил Каторжной.
- Он просто мой друг, - улыбнулась синьорита Аллисте.
Но вот, музыка стихла, и гости опять расселись за столом. Слуги принесли десерт. Были сменены тарелки и блюда. Праздник продолжался. Иван попробовал пирожное, наполненное сладким кремом. Да, было необыкновенно на вкус. Иветта поглядывала на брата,  нежно говорившего с Клариссой.
 Атаман заметил, что синьор Бовино исчез из зала. Но на это никто не обратил внимания, гости продолжали праздновать. Прошло уже немало времени, гости стали расходится. Тут же произошло нечто непонятное. Анджело вдруг встал на правое колено, держа за руку синьориту Веноза. Он расслышал лишь:
- Прошу вашей руки и сердца.
Кларисса покраснела, кивнула очаровательной головкой, а другие вдруг захлопали в ладоши. Ариосто Веноза его жена Катарина Веноза по очереди поцеловали Анджело, затем и подошедшая Иветта расцеловалась с семейством Веноза. Слуги по знаку опять принесли вино, и присутствующие выпили вино за здоровье жениха и невесты. В доме царило веселье и радость. Но видно, пора было уйти. Теперь Веноза и Аллисте надо было обсудить важные вещи.
- Мне пора, Иветта. У вас теперь важные дела, - тихо сказал Иван.
- Да, спасибо. Через день мы должны идти в театр Барберини. Прекрасная пьеса «Святой Алексий, будет петь прекрасный тенор. Ты должен пойти с нами.
- Да, конечно.
- Твои подарки мне  понравились, спасибо. Я пришлю Джакомо с запиской.
Иван поклонился и вышел. Сердце в груди билось сильно, он был рад, очень рад опять увидеть Иветту. Всё чаще в его голову закрадывались мысли- Елена всё равно не будет с ним, дома уже отпели,  и возвращаться  не стоит. Так атаман шёл и думал, печатая шаги по каменной мостовой.
Но тут он заметил троих людей, закутанных в плащи по самые глаза. В руках имелись тяжёлые тесаки, и то чего они хотели, стало понятно очень скоро.
- Эй, парень! - крикнули ему , - отдай кошелёк, тебе без него будет ходить легче! - пошутил один.
- Точно, а то поскользнёшься, и угодишь животом на мой нож!
Иван не стал ждать, пока поскользнётся, и вырвав саблю из ножен, с ходу рубанул первого по тощей немытой шее. В темноте кровь казалась чёрной и своей чернотой испачкала камни мостовой. Укол второго показался вялым и нелепым, и противник заработал удар эфесом в лицо, а третьему атаман перерубил тесак своим восточным булатом. Оставшийся без оружия злодей дал стрекача, гремя подошвами. Атаман по очереди выбил из рук умирающих оружие. Из кулака первого убитого им человека вывалилась печатка с гербом. Эту штуковину  Иван спрятал в свою суму.
  Каторжной пошёл быстрее, что бы не быть пойманным на месте схватки. Разбойники здесь были часты, и встречались казакам они уже не раз. Атаман очистил лезвие и отмыл руки, набрав воды из лужи.
- Эх, ребята, чего ж прямо на Рождество? - пробормотал он тихо, отмывая кровь с ладони.
  Он пришёл к гостинице, опять помыл руки в умывальнике, долго тёр руки губкой, ему всё казалось, что чужая  кровь проступает через кожу, умылся, и вроде бы, наконец ему полегчало.
 Настроение просто испортилось от этой схватки. Или надо на рукояти ножа, как Ефиму, начать зарубки делать, сколько людей он убил? Ну. Жилину до него всяко далеко. Есаул говорил о восьми, ну а за Иваном так сорок два только на галере. Ладно, хорошо хоть сегодня один убежал. И сны плохие, надо сказать, не мучили. Думая так, он поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату. снял сапоги, повесил саблю на гвоздь. Постоял немного, и не раздеваясь лёг и уснул.
***
Иван сидел на табурете, раздетый по пояс, с намыленной головой. Сзади стоял Ефим, и брил ему голову, напевая под нос забавную песню.
- Ну чего, атаман, загрустил? Так боярыня красивая, а наше дело казацкое, и отказываться ну никак нельзя. Все браточки вот за тебя как рады. Даже Карп. С Григорием всё хорошо, легче стало, говорит. Хорошо его доктор полечил, наконечник вынул. Я вон, в свободное время, на бойне теперь инструмент лекарский проверяю. Дал знаешь, монетку мяснику, да делом занимаюсь, до чего же ловко выходит! Да ты не дёргайся атаман, а то голову порежу.
- Есаул, ты только отмывай всё... Вещь то дорогая.
- Вот, и добрил. Теперь можно и во дворец. Серебро не забудь, атаман. Боярыня всё же, а без денег в кошеле казаку никак нельзя.
 Ефим протёр губкой голову Ивану, сам подивился на свою работу. Атаман оделся получше, даже в зеркало посмотрелся и пошёл со двора к дому Аллисте. Повозка была готова, и в ней уже сидели оживлённо разговаривающие между собой  Анджело и Кларисса.
- Зайди за Иветтой, Джованни, - весело посоветовал капитану синьор Аллисте
Иван кивнул, и быстро поедал вверх по лестнице. Цилия,увидев него, присела в приветствии, а гость постучался в комнату девушки.
- Анджело попросил тебя позвать, - сказал он патрицианке, прихорашивающейся перед зеркалом.
 Она поспешно поправила корсаж, колье теперь свисало, касаясь обворожительной ложбинки между не так сильно прикрытой грудью красавицы.
- Я готова, - произнесла она, вставая с сидения.
Да, синьорита Аллисте была очень красива, а в этом платье просто потрясающа. Он взял её за кончики пальцев, и поклонился. Аромат её духов просто кружил голову, глаза, губы, было невозможно не смотреть на прелестницу.
- Пойдём, нас ждут, - сказала она.
Они спустились вниз, Иветта оперлась на его руку, садясь в экипаж. Иван сел рядом, А Джакомо и Ренато, слуги в доме Аллисте, прыгнули на козлы. Повозка сначала поехала медленно, затем чуть быстрее.
  Дворец Барберини далековато был от дома Аллисте, на Виа Венето. Доехали почти через час, не раньше. Они покинули экипаж, и встали перед входом во дворец. Крылья прекрасного трёхэтажного Палаццо словно прикрывали вход в богато украшенное  здание. Рядом, шагах в пятнадцати, бил фонтан. Перед ними оказалась лестница, будто стоящая на колоннах. Они стали подниматься по ступеням этого невероятного сооружения.
- Её построил для папы УрбанаVIII Лоренцо Бернини. Есть в дворце и круглая лестница Франческо Борромини, - произнёс Анджело для Ивана.
Они зашли в зал, где служители рассадили их на места для патрициев Рима. Каторжной, посмотрел по сторонам, и был поражён богатством и красотой дворца. Потолок украшенный розетками был невероятен, стены у потолка над колоннами покрыты росписями. Все заметили сидящего в ложе Урбана VIII и приветствовали его овациями.

Иван заметил сидящего Серджио Бовино , разговаривающего со своими знакомыми. Атаман крутил печать в руке, рассматривая герб на ней. И заметил, что на спинах слуг такой же знак, как и на печати. Один из слуг Серджио  с опаской посмотрел на русского и просто убежал из зала. Он припомнил ту резню около дома Аллисте, и лицо бежавшего словно всплыло перед ним. Это был один из трёх, кто хотел убить его в тот вечер.
 Начала играть музыка, занавес перед сценой стал разъезжаться в стороны и представление началось.
- Пьеса называется Сант -Алессио, Святой Алексей. Композитор Стефано Ланди, - зашептала Иветта
 Иван знал конечно историю о Святом Алексии, Человеке Божьем.
  Алексий, его мать Аглая и отец Эвфимиан . Убежал из дома перед свадьбой, посетил Лаодикею и Тарс, был назван везде Человеком Божьим, вернулся неузнанным в Рим к отцу и матери, и жил под лестницей. В 411 году глас божий в церкви возопил о Человеке Божьем в доме сенатора Евфимиана. Алексий умер, лицо усопшего сияло, а в руе его был свиток. Святого погребли в церкви святого Бонифатия.
   Слушать и смотреть это представление было просто невероятно. Голос Святого Алесея был просто божественным, сам Демон, искушавший несчастного Алексия был строг и величественен. Голоса певцов, высокие и глубокие, были великолепны. Алексий поёт о своих страданиях, и так жаждет умереть. Бедная Иветта вытирала глаза платочком . Да здесь было прекрасно, и очень хорошо, что его пригласили сегодня в Палаццо Барберени.
 Иван же крутил в руках печатку, размышляя о синьоре Бовино.

Папа Урбан и фра Марчелло. Разговор о Иване
Папа Урбан VIII сидел в кресле, в большой задумчивости, листая альбом с рисунками Бернини. Понтифик был покровителем всего прекрасного, и покровительствовал многим художникам, Пуссен был одним из них и необыкновенный Лоренцо Бернини украсил своими статуями Рим благодаря покровительству папы. Думал же Понтифик сейчас и о другом.
 Фра Марчелло расположился рядом, наблюдая за своим покровителем. За эти пять лет Уран VIII, которого раньше священник называл Маттео Барберени, совсем поседел, но был всё также энергичен и деятелен. Хотя злые языки говорили, что семья Барберини накопила более ста миллионов экю. Падре делал вид , что читает требник, он сам ожидал, когда римский епископ скажет первые слова. И он дождался.
- Друг мой, что ты думаешь о этом казаке, Иване Семёнове?
- Ваше Святейшество, зовут его Иван по отцу Семёнович, по семейному прозвищу Мошкин, а его личное- Каторжной, Из - за той галеры, или катерги, что он захватил.
- И забавно его называют- атаман или батька, - развеселился папа, - выходит, что и титул у нас одинаковый. Тоже отец людям, как и я.
- Ну... - не нашёл ответа Марчелло.
- Я видел , что Иветта Аллисте рада его обществу. Как и её брат не против этого. Отличный фехтовальщик с отрядом преданных людей мне бы не помешал. Йен Миллер рассказал, что Иван бесподобен в владении саблей, а его казаки великолепные, а то и лучшие всадники. Они смогли отбить у турок Азов, и сражались четыре года. С отрядом всего в пять тысяч бойцов.
- Русский царь помог им порохом и свинцом.
- Клянусь, и я бы помог... А если бы они удержались, и создали бы своё государство? Ты меня понимаешь? Какая выгода  бы получилась, невероятный успех!
- Они преданы Белому Царю Руси.
- Ладно, но контакты с такими людьми были бы полезны. Я бы хотел передать им послание.
- Ну так пусть уйдут домой, и передайте им грамоту от себя. Скажем, с тем, что вы даете им всё, что они возьмут своей саблей, - заметил монах.
- И не мешайте и помогайте тому, чтобы Иван породнился с семьёй Аллисте. И мои люди донесли, что Серджио Бовино  нанял убийц для устранения нашего Ивана. Но атаман, - и понтифик улыбнулся, - нас не разочаровал. Он зарубил двоих бандитто. И , что меня радует, Иван дал убежать одному из них.
- Каторжной не злой и не мстительный, это точно, - проговорил фра Марчелло, - дай то Бог, что бы всё у нас получилось. Но, Ваше Святейшество- его люди верят, что он попал к ним не случайно. Подумайте. Семь лет он был в плену. Сумел придумать, как взорвать турок на корабле. Обгорел, но зарубил Апты-пашу, но не дал казнить его семью. Кстати, его вдова с детьми  прячется в Венеции. Спасся и Исаак бен Лазар с тремя сыновьями с этой катерги.
- Очень достойный кавальери. Очень, - согласился Урбан VIII, и тихо произнёс - прямо Дионис в плену у пиратов, да и вдобавок Уллис в семилетнем плену. А Иветта для него станет нимфой  Каллипсо. Надеюсь, он останется у нас навсегда.

В плену у Каллипсо
Иван отбивал выпад за выпадом быстрые уколы саблей, стараясь правильно двигаясь и ногами, не терять равновесие. Хороший же клинок достался ему в наследство от Анте Мариоли! Булатная сталь, отличная рукоять. Вот он опять уклонился от хитрого рубящего удара.
- Кто тебя учил, атаман? - крикнул Карп.
- Отец мой, в Туле, с пяти лет обучал, - говорил он продолжая.
 - Синьор Джованни, синьор Джованни, - отвлёк атамана голос Джакомо, - к вам пожаловала синьорита Иветта Аллисте.
Иван опустил клинок, и увидел прекрасную гостью, сидевшую верхом на белой лошади. Но сидела она непривычно для него, а будто в кресле. Ноги боярыни, укрытые длинной юбкой, были с левой стороны крупа породной кобылы. Девушка с любопытством смотрела на фехтующих казаков. За ней были еще двое конных - её служанка, конь Джакомо и в поводу шёл жеребец под седлом.
- Синьор Джованни! Не желаете ли меня сопроводить в конной прогулке ?
- Конечно, синьорита. Переоденусь.
Иван быстро прошёл мимо Леонсии, заулыбавшейся, и низко поклонившейся знатной патрицианке. Взбежал по лестнице, сменил рубаху, надел кафтан, не забыл про плащ и шапку и сумку через плечо и неизменную флягу и кошель. Казаки  проводили атамана весёлыми взглядами, одобрительно  похлопав своего батьку,  самого юного из них, по плечу.
 Иван запрыгнул в седло вороного, и поехал рядом с девушкой, справа от неё.
- Ты отлично держишься в седле, - начала она неспешную беседу, - а у вас женщины катаются верхом?
- Ни разу не видел, - не стал обманывать Иван, - в повозках, на телегах ездят. Верхом- нет.
- А во что одеваются? Наряд не нарисуешь? - и она подала свинцовый карандаш и листок бумаги.
Он постарался изобразить получше, но понятно, это не был рисунок Рафаэля. Иветта же с интересом изучала, а потом убрала листок.
- Тебе нравится у нас?
- Красиво. Деревья совсем другие. И у нас леса погуще будут.
- У семьи Аллисте есть свой парк, даже лани водятся. Мы богаты, - похвалилась девушка, - можно туда съездить. До имения десять миль.
- Почему бы и нет? Если это удобно. Тебе не холодно?
- Нет, мой плащ на меху. У тебя дома холодно?
- Дома- то тепло, а так в это время всё в снегу, а реки покрыты льдом. Но почему церковь Санта Мария Маджоре в Риме- Снежная?
- Не знаю, - беззаботно ответила красавица, прикрыв голову капюшоном.
Аппиева дорога вела их на юг, и лёгкой рысью, не изнуряя коней, они добрались до усадьбы за три часа.
- Джакомо, пусть приготовят нам поесть, - приказала Иветта, только спешившись.
 Девушка быстро прошла по лестнице, и открыла двери в дом. Это был сельский дом, или вилла, с внутренним двором. Рядом стояли высокие деревья с необлетевшими листьями. Недалеко было поле со знаменитыми виноградниками, вином с которых Ивана угощал Анджело.
 Дома было прохладно, Иван зажёг огонь в камине. Весь дом без хозяев слуги не топили, берегли дрова. В парадном зале стоял большой стол, с резными креслами, для которых слуги принесли вышитые подушки. Иветта позвонила в колокольчик, и пришёл слуга.
- Трапеза готова?
- Сейчас принесут, госпожа.
И вправду, на столике привезли разложенные по тарелкам сельские закуски. Оливки, тонко нарезанные ломтики свиного окорока, хлеб, овечий сыр и вино всё это оказалось перед хозяйкой дома и её гостем.
- Сыр очень вкусный, попробуй, - и Иветта положила на тарелку Ивана эту закуску.
- Спасибо, - и попробовал угощение.
И вправду, было вкусно. Копчёное мясо было превосходно. Оливки были приятными.
- А у вас что солят из овощей? - спросила девушка.
- Квашеную капусту и солёные огурцы. Капуста очень хороша с клюквой.
- Клюква?
- Ягода такая. Растёт у нас на болотах. Ну, у нас и дома из брёвен. Даже тарелки и чашки, ложки- всё из дерева.
Иветта покрутила серебряную вилку в руке, и приподняла глиняную тарелку.
- Я тебе сделаю. Может быть, пригодится.
- Потом принесёшь. Скоро уже карнавал начнётся, перед Великим Постом.
- Масленица. Семь лет не праздновал.
- Хорошо, но пора возвращаться, а то темно уже.
Они вышли во двор. Иван осторожно помог девушке усесться в седло, поддерживая её за руку. Иветта поправила шляпку, и мило улыбнулась. Атаман вдел левую ногу в стремя, и махом очутился в седле, не выпуская повод из рук. Девушка с удовольствием смотрела на ловкого и красивого русского. Она послала свою кобылу рысью, следом поскакали и остальные. Всадники двинулись обратно, в недалёкий отсюда Рим.
Схватка на карнавале
Незаметно приближалась весна, и казаки и дворяне часто приходили к атаману, спрашивая, когда они смогут уйти из Рима. Григорий выздоровел, т уже старался загружать свои руки, что бы болезнь ушла насовсем.
- Спасибо. атаман. Вылечил меня синьор Аллисте. А до чего же синьорита Аллисте заботливая. Руки нежные,  добрые. Голос нежный и сама раскрасавица, - и всё казак загадочно посматривал на Ивана, - зашёл бы к ней. Виданое ли дело , так девку срамить? А уж тем более, такую боярыню?- уже жёстко сказал Григорий.
- А чем я осрамил?
- Так она к тебе приезжает, в гости звала. А ты сиднем сидишь, как Илья Муравлянин. По совести должен и сам сходить,  а то и по чести пора сватов посылать. Хоть меня, а хоть и Карпа с Ефимом.
Иван рассмеялся, представив себе такую картину. Потом призадумался, да и выдал:
- Да кто я есть, Григорий! Просто стрелецкий сын, и сам стрелец. Она же из десяти знатнейших семей Рима. Патрицианка, боярыня по-нашему.
- Эх Иван...Смелости в тебе много,  а умом молодёшенек... - хитро улыбнулся Киреев, - это на Руси ты простой служилый человек, а здесь славный капитан Иван Семёнов, убивший самого Анте -пашу Мариоли. Сам римский первосвященник тебя возвысил, даже слышал, что герб тебе даровал. Значит, и ты теперь важный человек для них, синьор. Праздники у них через два дня начинаются, сам слышал. Вот и позови боярышню. А, вот. Маску купи, они все личины одевают, прям как у нас на Масленицу.
- Спасибо, - только и ответил Иван. сбегая по лестнице вниз.
- Эх, молодо-зелено, - смеясь, прошептал казак.
Маску Иван раздобыл себе в ближайшей лавке, это было человеческое лицо с позолотой. Теперь надо было решить с приглашением. Грамотка была написана, и спрятана в сумку. Но, поскольку слуг у синьора капитана не имелось, надо было идти самому. Но, попался на глаза шустрый мальчонка, племянник Леонсии, ошивавшийся около кухни.
- Эй, паренёк! - позвал его Иван.
- Да, что изволите, синьор? - чинно спросил парнишка, подтягивая сваливающиеся штаны.
- Как тебя зовут?
- Себастьяно, синьор.
Мальчонке на вид, было лет  восемь или десять, на нём была войлочная куртка, суконные штаны, чулки грубой вязки и деревянные башмаки, одежду венчала забавная шляпа.
- Хочешь заработать байокьо?
- Неплохо. Только убивать никого не буду, - выдал он и шмыгнул носом.
- Передать письмо синьоре Иветте Аллисте. Знаешь, где её дом, Себастьяно?
- Кто же не знает? Давайте монетку.
Иван отдал и серебро и грамотку. В сказках всё же проще. Есть голуби, чудесные стрелы, а здесь нужен толковый посыльный, что бы отправить письмо, да ещё что бы ответ получить. Ну и подождать. Но вот, прибежал очень довольный, пусть и вспотевший посыльный, уже с другим письмом.
- Вот, - сказал мальчишка значительным тоном, заработав еще монетку.
 Иван, сразу пробежав глазами по рядам букв, спрятал послание.
- Очень красивая и добрая синьора, - изрёк юный знаток человеческих душ, - и она была рада вести о вас.
Каторжной пошёл к себе, готовить наряды.
***
Карп добровольно остался в харчевне, коротать время в жарких объятиях Леонсии, Ефим был при деле, точил саблю и наблюдал за казаками. Ну а Ивану выпал жребий идти на Карнавал.
  Иветта шла вместе с Цилией. Служанка была просто тенью хозяйки, невидимой и неслышной. Синьорита одела маску, и уже смеялась от души, наблюдая за другими людьми в этом искрящемся всеми цветами празднике жизни. Её маской была, как она объяснила, Мелузина. Ну, на Руси и такая имелась в сказках, так что Иван не был удивлён. Его золотая маска девушке тоже понравилась. Но вот, мимо прошмыгнула группа дворян в масках фавнов, и один из них, с золотыми рогами, и смеющимся бумажным ртом, остановился, как видно, узнав Цилию.
- Прекрасная Мелузина! - послышался голос, показавшийся знакомым, - фее вод лучше быть в обществе лесных существ, чем рядом с великаном!
- Так это же сам Ахиллес, не иначе! Ахиллесу нужна скорее Пентесилея, или, сама Елена Прекрасная!
Тут Иван просто вздрогнул, услышав это имя. Но Иветта держала за руку, не давая начаться стычке.
- И всё же, я подобно кентавру, рискну похитить фею вод!
- Прекрати Серджио, - заметила девушка. - Это уже не смешно.
- Лучше уйдите , синьор, - разозлился Иван.
- Так это северный варвар! Тем более он недостоин твоего общества, синьорита.
 Иван просто вышел из себя, и снял маску. Казак подошёл поближе, увидев на эфесе шпаги патриция печатку, подобную той, что он нашёл у убитого налётчика.
- Вы хотите мне бросить вызов? - дерзко говорил синьор Бовино, снимая маску.
- Видно что да. Такую же вещь я нашёл у умершего налетчика у ворот Сан- Себастьяно.
- Отчего же он умер?
- Представляете, упал на собственный тесак. Такой, знаете ли неловкий. И ваш слуга был у несчастных в товарищах.
Серджио Бовино побагровел, отбросил маску, и вытащил свою шпагу, готовясь напасть.
- Не здесь! - закричали его друзья из под масок, - здесь рядом уютный переулок!
И все вместе, участники ссоры и просто зеваки пошли к месту, пообещавшему столь зажигательное зрелище.
Схватка закипела в одном из переулков. Друзья  синьора и не думали вмешиваться, что бы не опорочить патрицианскую честь. Но, Серджо фехтовал великолепно, выше всяких похвал. Финты, уходы - это был истинный мастер. Но уколоть Ивана так и не получалось. Каторжной же не хотел убивать человека, вся вина которого была лишь в ревности. Ну и любви, конечно, к благородной синьорите Аллисте.
  Сама же Иветта стояла чуть вдалеке, прикрыв лицо мантильей, не желая, что бы на неё пялились.
  Удар за ударом, но синьор Бовино покраснел, от злости и усталости. Наконец, Иван извернулся, что бы ударить неопасно, и лезвием сабли нанес укол в плечо противнику. Шпага выпала из руки, а белейшая рубашка окрасилась кровью. Каторжной.отдал честь, а слуга патриция принялся перевязывать рану.
- Спасибо, что был сдержан, Джовании, - благодарила его Иветта, когда они покидали шумное место, - хотя он второй раз пытался тебя убить.
- Он ревнует и злиться. Я не смог его убить только за это. - ответил Иван.
- Не давала ему и повода,  - резко ответила Иветта, откидывая мантилью.
«Так боярышня, как видно, просто огонь», сказал про себя атаман.
За синьоритой неотступно следовала служанка Цилия. невозмутимо оглядывая всё вокруг.
Они подходили к усадьбе Аллисте, Иветта обернулась, и быстро сказала служанке:
- Цилия, или и накрой мне ужин.
- Будет исполнено, - и женщина проворно вошла в ворота.
- Наверное,  мне пора.
- Подожди, - и она в упор смотрела на него своими карими глазами, - рыцаря за подвиг ждёт заслуженная награда...
И она сначала поцеловала его в щеку, а затем и в губы. Время просто остановилось, только прекрасные мгновения были важны сейчас для обоих. Но вот Иветта отошла от него, повернулась, и вошла в ворота дома.
  Иван шёл на постоялый двор совсем не спеша, держа свою золотую маску в левой руке, задумчиво раскачивая личину.
Сон и явь
Поцелуй Иветты просто горел на его щеке, будто ожог каленым железом. Он присел на кровать, касаясь пальцами кожи лица, веря и не веря в происшедшее. Помнил ли Иван Елену? Да,  без сомнения. Но прошло целых семь лет. И надеяться, что она его дождётся, было просто невероятно. Они не были женаты, а её отец был против брака дочери с небогатым стрельцом. За такое время могло случиться всё что угодно. Иван встал, что бы напиться, и чуть не столкнулся с Ефимом.
- Не спишь, атаман?
- Попить захотел.
- Красавица, эта итальянка... Так ты её увозом, на коня да на Север. Мы тебя нагоним, атаман.
- Ефим, - подумав, ответил Каторжной, - не желал бы ты остаться здесь? Места хорошие, жалованье - тоже.
- Ты чего надумал,  атаман? - нахмурился казак, - Чужие мы здесь.
Иван внимательно посмотрел на Жилина, налил ещё бокал и залпом выпил. Ещё раз глянул на друга и пошёл спать.
 Заснуть сразу не получалось, но потом голова отяжелела, и словно провалилась в подушку. Войлочное одеяло согревало,  и он уснул. Правда, и во сне тяжесть в голове не проходила.
 Он встал и уже сидел в кресле, стараясь избавится от ноющей боли в темени. Отвернулся, и появилась, войдя в дверь,  Елена Фёдоровна.
- Здравствуй, Иванушка. Заждалась тебя.
- Как же ты здесь оказалась? - не понял он.
- Возвращайся, ждут тебя. И я больше других, - и вдруг её лицо побелело, оказавшись покрытым белилами, - неужто разлюбил?
- Нет.
- Так чего же не в дороге? Возвращайся.
Она встала, подошла к нему, протягивая руки, но коснуться не могла. Тогда из её голубых глаз вдруг полились кровавые слёзы.
- Ах, - с трудом вздохнул Иван, вскакивая с кровати, и смотря в темноту.
  Он лёг опять. но  этот сон возвращался ещё два раза. Атаман сидел на табурете, бессильно свесив руки. и смотрел до рассвета на покрашенную охрой стену, словно пытался рассмотреть узоры в этой комнате. Солнце же всё никак не всходило, что бы рассеять этот морок.
Напутствие Понтифика
Иван этим же утром е отправился к Ватиканскому дворцу и, прождав почти полдня,  испросил аудиенцию у Понтифика. Уже знакомый фра Томмазо проводил гостя в папские покои. Урбан VIII милостиво пригласил присесть жестом руки.
- Я прошу Ваше Святейшество отпустить домой, на Русь. Ждут меня, - произнёс гость, и склонил голову.
- Столько лет прошло. Здесь вам рады, так зачем уходить? Если пожелаете служить в армии Ватикана, я буду рад такому решению. Наберём в ваш отряд венгров, и будет отличная рота.
- Я присягал царю Великой Белой Руси Михаилу Фёдоровичу, - ответил Иван Семёнович.
- Прошу пока обдумать. Время есть, в морях шторма, и отправится в дорогу раньше марта вам нельзя.
- Не могу Ваше Святейшество. Дома ждут, как есть истинная правда. И сон видел, зовёт меня домой Елена Фёдоровна. Три ночи подряд зовёт. Сил нет, устал я. И хоть уж семь лет прошло,
- Так твою невесту зовут Елена, и она прекрасна?
- Так и есть, ваше святейшество...
- Просто невероятно, - с трудом произнёс понтифик.
- Я могу уйти?
 - Я дам вам провожатых, и хоругвь с папским гербом.
- Благодарю вас, ваше святейшество, - и атаман встал на правое колено перед Понтификом.
- Семь лет тебе выпало плена и странствий. Такой человек спасает несчастных, карает глупых пиратов - говорил Урбан VIII, -  невероятно удачлив, силён,  от итальянцев получил прозвище Сальватор и его ждёт Елена Прекрасная... Нет, Иван, я не смею тебе препятствовать. Через три дня к вам придёт провожатый до Анконы, а там и корабль  доставит в Венецию. - он благословил атамана, -  Иди, и будь счастлив.
Прощание без проклятий
  Иван ехал в экипаже по нешироким улицам мимо каменных домов с черепичными крышами, несколько прохожих с тележками, катили пожитки в свои жилища. На душе атамана было муторно, даже дышалось с трудом.
   Что же он мог сказать Иветте? Прекрасной, милой, доброй Иветте? Пальцы сами сжались в кулаки, казак просто поник головой. Но не мог он остаться, просто не мог. И людей бросить не имел сил, и упрашивать, что было бы невероятно. Он им клялся в верности, как и они ему. Но Иветта... И опять схватился за голову. Так повозка остановилась у ворот усадьбы, и Иван постучался. Дверь тут же открыл Джакомо, улыбнувшись как своему.
- Синьор Джованни, вам всегда здесь рады, так распорядилась синьорита Иветта.  Вы что- то такой бледный синьор? - озабоченно спросил слуга.
- Всё хорошо, - тихо ответил атаман, - всё хорошо, Джакомо.
Он тяжело поднимался по лестнице, словно на его плечах был многопудовый груз. В душе, правда, Иван надеялся, что Иветта ушла, уехала в имение проверять, как крестьяне готовят пашню. Но нет, синьорита весело холила по комнате, напевая знакомую ему песню. Иван быстрыми шагами подошёл к Иветте, и бухнулся перед ней на колени, взяв её за руку. Она сначала испуганно отпрянула, не увидев, кто это, но затем покраснела от радостного предчувствия.
- Ты? - только и смогла она произнести, ожидая его слов, надеясь на предложение руки и сердца. Синьорита Аллисте надеялась и ждала этой минуты так долго. Но эти слова возлюбленного ...
- Прости, прости меня Иветта... - зашептал он, подняв голову, - я должен, должен вернуться домой...Я не могу остаться…
- А! - только вскрикнула она, сама сползая на пол, и разражаясь рыданиями.
 Он, чувствуя вину, держал её за руки, а она горько плакала от страшной обиды. Иногда промакивала батистовым платочком глаза, не в силах успокоится.
- Почему? - с трудом вымолвила девушка, а её губы все кривились в плаче, - зачем тебе туда? В такой холод? Разве здесь плохо?
- Я должен, меня зовут домой. Несколько ночей подряд.
- Твоя невеста?
Он пожал плечами, не зная, что и ответить. Разве Елена была его невестой? Нет, их разучили, а он не был дома семь лет. И могло случиться всякое, это Иван понимал. Но видеть такое во сне, как Елена страшно кричит и зовёт...
- Нам не дали пожениться. Меня отправили в дальнюю крепость, где я попал в плен.
Она сидела рядом, смотрела на него заплаканными глазами, и пальцем, очень осторожно, коснулась его губ.
- Как её зовут?
- Елена.
- Она красивая? Красивее, чем я?
- Да. Нет, - только и смог выдавить из себя Иван.
Да что он мог сказать? Как можно сравнить, словно пищали из оружейной?
- Ты прямо как из сказки, мой Джованни. Я была как нимфа Каллипсо, а ты, как Уллис, идёшь к своей Пенелопе. Ты меня прости за всё, - и она поцеловала его в щеку, - и я всё же рада, что тебя встретила.
 Она поднялась, промакнула слезы, всё катившиеся из глаз, подошла к своей шкатулке, взяла что-то , положив это в замшевый мешочек.
- Это твоей невесте, мой Ахиллес, - говорила она, - пообещай, что не откроешь , что это мой дар Гиперборейской Елене Прекрасной. Иди... Хотя постой, - и она просто отчаянно прильнула губами к его губам, затем оттолкнула, и, заплакав, отвернулась, замахав на него левой рукой.
 Иван повернулся, и напрягая все силы, пошёл прочь, хотя ноги его едва слушались.

Прощание с Римом 
Погода была превосходная, светило яркое солнце. Жара ещё не упала на эти места, и лучи дневного светила были скорее нежными, ласкающими, а не жгучими, как летом.
Пять повозок были готовы и загружены, штандарт с папским гербом укреплён на последней. Иван ходил вокруг, всё проверяя и стараясь ничего не забыть. Мешки с сухарями и бочонки с вином забыты не были, так же как и добыча, взятая на галере. Но вот, последними выходили Карп и Ефим, тащившие громадный сундук.
- На ногу не урони! - закричал Ефим, держа дно этой основательной конструкции.
- Да он лёгкий, и зачем- о подмигнул другу.
Иван сделал вид, что не заметил, но ноги затряслись. Эти оба были способны на многое,  и он не хотел, что бы за ними была погоня в сто всадников. У его товарищей хватило бы ума позаботится о нём таким образом. Как говаривал Карп :
«Украсть девку, всего и делов»
 На улицах Рима люди махали им вслед. У дороги Иван заметил и Серджио Бовино, закутавшегося в плащ, но его выдавала перевязь раненой руки. Дуэль не прошла даром. К счастью или горю. Иветты он не заметил. Но вот. путники покинули Вечный город , и колеса понесли бывших невольников к Анконе.
Колонна двигалась вперёд, впереди ехал не сказавший за всё время  ни слова хмурый фра Марчелло. Его ослик, не замечая грусти хозяина, бодро перебирал ножками. Атаман же сидел рядом с возницей, смотрел на зеленеющую траву уходящей от них прекрасной Италии. Он в нетерпении ждал привала.
  Казаки разожгли огонь, принялись варить кашу. Иван же смог пройти к последнему крутому фургону. Навес был хороший, должен был спасти от дождя. Атаман стараясь ступать неслышно, влез в повозку, и осмотрел сундук. С обоих боков в нём зияли дыры, так что можно было бы не беспокоится о том, кто внутри. Иван вздохнул, и осторожно открыл крышку...
 Глаза, конечно,  не закрыл, нет, но внутри была адская смесь испуга и ожидания...А что если? Говорил сам себе... 
  Нет, перед ним стояла с встрепанными волосами Леонсия. Женщина делала трагические жесты, умоляя молчать. Так что их разговор был скорее переговорами двух глухонемых. Атаман дал понять. то не нарушит тайны, и тихо ушёл. Возвращаясь к себе Иван, всё спрашивал себя. А не струсил ли он?
Венеция
Казаки, дети боярские сидели за столом постоялого двора, перед каждым стояли глиняные кружки с вином.  Иван стоял из окна, смотрел на  морской залив, на зеленые волны, бьющиеся вокруг. Рим теперь так далеко. Атаман достал из сумки коробочку орехового дерева, с золотыми серёжками, прощальным подарком Иветты для Елены. Остаться в Риме просто не мог, говорил он сам себе, прижавшись лбом к холодному стеклу окна. После того сна, где она так звала его домой, протягивая руки и заливаясь слезами. И было так не один день, приходила Елена и всё просила вернуться.
- Батька, садись к нам, вина выпей! - крикнул ему Карп.
Каторжной только повернулся к друзьям, и в отчаяньи покачал головой, да пригладил чуб.
- Оставь его, -  хмуро заметил Григорий, - тяжело атаману...Ты то Карп, со своей трактирщицей легко расстался?
- Да, - погрустнел есаул, - были бы на конях, перед собой на седло- и айда! Да чего говорить... И хорошо там было, да домой надо мне  идти.
- Ты ей еду принеси лучше, а то прятал  красавицу всю дорогу. А если задохнётся твоя Леонсия? Вот ей- богу, Карп, ты за двенадцать лет хуже турка стал!
Есаул кивнул, схватил шапку, тарелку со снедью, фляжку с вином и убежал.
  Друзья же смеялись в голос над товарищем,  даже хмурое лицо  Ивана озарилось слабой улыбкой. Ефим с удовольствием съел ещё жареной рыбы.
 Но тут, словно желая испортить обед,  в харчевню ввалился гремя скарбом, не то немецкий наёмник,  не то испанский офицер. В кафтане, шляпе, при офицерском шарфе, но отчего то  без слуги. Сам тащил своё добро. Такой, важный здоровяк,  и словно искал здесь кого то. Катаржной слегка напрягся , подумав о кознях Серджо Бовино. Патриций мог договориться и с этим наёмником. Испанец, не торопясь, обошёл зал,  и встал рядом со столом русских . Иван не долго думая, положил перед собой стилет, а Ефим потянулся за саблей. Никак не мог узнать атаман этого человека
Нет, лицо...Да не понял Иван сразу, пока незнакомец не сграбастал его в объятья.
- Атаман! - просто проревел офицер, да и по- русски, - не узнал? Богатым буду!
Каторжной слегка растерялся, но рука привычке потянулась к кинжалу на столе. Но черты лица наёмника показались знакомыми, всё спутала бородка и усы, придававшие хищный вид этому лицу.
- Микола? - неуверенно протянул имя Иван.
- Точно, - успокоился русин, - только я теперь Николаус. Лейтенант Николаус Розен. Вот, и патент имеется,  - и протянул бумагу Каторжному.
 Хорошо хоть по- итальянски было написано, атаман прочёл и отдал грамоту счастливому товарищу.
- Я тебе и подарок принёс, - говорил Микола, и поставил перед другом музыкальную шкатулку. Он завёл её ключом, крышка откинулась, и запела птичка.
 Иван смотрел и вспоминал театр в Риме, сидящую рядом, теперь такую далёкую Иветту.
- Спасибо. Я деньги отдам. Десять червонцев хватит?
- Да ты что, атаман, я по дружбе. Ты нам жизнь спас, да судьбу изменил. На добрую от меня  память.
- Только, звать тебя станем Клаусом, не обессудь. Через Рокушскую Землю с Веной пойдём, а потом и через Варшаву. По-итальянски говори с нами, ни слова на русском. А то пропадёшь.
- Да я и немецкий за два месяца изучил, - ответил Клаус.
- Не понимаю я на нём ничего. Ну ладно, садись, поедим. Расскажешь, как к нам добрался.
 Рассказ Миколы- Клауса был прост. Два месяца боёв и походов на катерге Апты- паши были добычливым временем. Турок грабили, часто ходили к Тунису, брали и там добычу. Только испанцы люди были спесивые, и их офицеры знаться с ним, Миколой, не хотели. Одно хорошо, что патент был честь по чести выправлен, и новоявленный офицер бежал в Рим. Хотел найти Ивана и казаков, да узнал, что они пошли в Венецию. И так Клаус Розен оказался в республике Святого Марка.
- Тоже хорошо, что вернуться решил. А остальные русины?
- Да там всем нравится. Баб нашли, жалованье хорошее идёт. Чего им возвращаться, быть холопами для панов? А я вот, хочу на службу  Русскому царю  проситься. Всё обдумал. Даже книжкой обзавёлся- «Воинское учение ратных людей»
Атаман поглядел на гравюры, на хитрые упражнения с копьём, шпагой и мушкетом, только покачал головой и отдал в руки Миколы.
- Грамота тебе подорожная нужна,  - нахмурился Иван, - на да ладно. Придумаем что -нибудь. Утро вечера мудренее.
  Наутро Иван Мошкин, Ефим Жилин, Клаус Розен  пустились в путь, взяв гондольера вместо повозки. Он много слышал о Венеции, что здесь каналы вместо улиц.  Правда, ближе к окраине от воды немилосерд. . но несло, и далеко не ладаном. Но, место жительства евреев было недалеко, и нужен был старый знакомый. Надо всего лишь  найти приснопамятного Исаака бен Лазара и его брата Иегуду. Атаман вспомнил слова купца о том, что он будет в Венеции,  сможет помочь. Ради себя Иван бы и не подался бы к этому человеку, но рядом сидел Микола, он же Клаус.  И ему нужна была хорошая подорожная.
- Прибыли, синьор, - прервал мысли атамана гондольер.
Иван расплатился с лодочником, и трое товарищей постучались в дом ростовщика. Им открыл дюжий слуга, как видно, тоже еврей.
- День добрый. Нам необходим Исаак бен Лазар. Передай, что пришёл Иван Мошкин, он был с твоим хозяином на галере. Почтенный Исаак поймёт, в чём дело.
- Зайдите, и подождите в конторе, - предложил слуга, - я позову хозяина.
Они ожидали ростовщика, не проронив ни слова. Лишь Микола положил сумку со своими бумагами на стол. Вынул и прибор для письма.
 Но вот раздались громкие шаги и звук непременного посоха купца.
- О, добрейший капитан Мошкин! Наслышан, наслышан..Пришли вести от ребе Шлома из прекрасного Рима. Ты хочешь, что бы доставил весточку в дом Аллисте, что ты передумал?
- Исаак, я же не распостранялся от твоём друге Анте Мариоли?
- А кто это? - сделал непонимающее лицо Исаак.
- Нужны послужные грамоты и рекомендательное письмо от капитана Венеции для этого лейтенанта, - и он кивнул на Миколу, - лейтенанта Николауса Розена.
- Я же говорил, добрейший Иван, что я тебе пригожусь. Сделаю. Десять дукатов и три дня. И вы должны покинуть Республику, ну а Клаус Розен никогда сюда не возвращаться.
- Отчего? - нахмурившись, спросил Клаус.
- Выдать грамоту- просто. А вот внести тебя в военный каталог Республики- невероятная штука. Я так понимаю, - говорил бен Лазар. читая патент лейтенанта, я- тее нужна выслуга? Лет семь, я думаю, хватит? И, я полагаю, некое послание Белому Царю от имени, скажем, секретаря дожа?
- Ты проницателен.
- Да ещё бы. Двадцать лукатов. Это не мне, - заметил Исаак возмущенный взгляд атамана, - а секретарю.
Клаус не споря, выложил перед бен Лазаром сорок скуди. Исаак быстро пересчитал монеты одним пальцем, быстро подвинув серебро к себе.
- Есть и парча, шёлк. Инструмент для мастеровых. Это вы провезёте легко, с проездной грамотой, - и он добавил уде насмешливо, - этого посла. Рекомендовал бы диковину для царя. Скажем, глобус и...Поставец для письма. Вполне неплохо. Обойдётся всё ещё в двадцать дукатов.
Деньги были переданы, а Иван назвал гостиницу, куда приказчики Исаака должны были всё доставить.
- Иван, Иван... Зря ты уезжаешь, - тихо проговорил бен Лазар, - отпустил бы ты своих друзей. С такими бумагами они легко доберутся и без тебя. Такие дела нас ожидают. Я был бы полезен тебе в Риме...
- Не могу. Правда, не могу остаться, - он выдавливал из себя слова, - я должен уйти...

Вена и Варшава
Они шли горными дорогами . Здесь ещё кое-где лежал снег, отряд казаков, перевалили  Альпы, и попались на глаза конному разъезду. Вернее, не совсем попались, а Иван рассмотрел десяток всадников в подзорную трубу. Они стояли и ждали, повыше подняв папскую хоругвь
  Подъехавшие воины на хороших конях, были в весьма занятной одежде. Короткие куртки с веревочными петлями для пуговиц, как на русских кафтанах, только петли были на груди чаще раза в три. Шапки со шлыками, обтяжные штаны и короткие сапоги. Из оружия были сабли, пистоли и короткие ружья. Воины были усаты, но с бритыми подбородками, на манер казаков.
- Привет вам, паломники. А для чего идёте в имперские земли?
- Капитан Иван Семёнов, - назвался атаман, и протянул папскую грамоту.
- Андраш Надь, корнет, - уже улыбнувшись, представился офицер, - следуйте за нами.
 Так их провожали до самой Вены. Путники покупали в пути сухари, корм для коней и всякую немудрящую снедь.
***
- И чего Иван не остался? - посмеиваясь, спрашивал Ефим, - поместье, тридцать талеров в месяц жалованья. Здесь места богатые... Всего вдоволь. И земля какая, растёт всё что хочешь. Коней вот, купили каждому. Подешевле чем у нас, раза в два.
- Так и дома хорошо.
- Ну и точно, Вене до Рима далеко, - неосторожно заметил Карп, поглаживая гриву своего коня, - верно, батька!
Иван не ответил, только опустил голову совсем низко. Проехавший рядом Микола не понимая, посмотрел на печального друга. Карп покачал головой, показал жестом русину не встревать. Громадный рейтарский конь атамана тоже чувствовал настроение хозяина и шёл совсем не спеша.
  Но всё же, был май месяц, и деревья покрылись листвой, пели птицы и светило яркое солнце. Только веселее атаману не было.
Польский разъезд встретил  здесь идущих под папским флагом путников. Рассказ о происшедшем воспринимался в духе рыцарской доблести, и даже польский король, бывший в традиционной вражде с Русским царством, пожаловал героев немалыми деньгами в дорогу. Были даны в дорогу провожатый и подводы для припасов.

Родные пределы
Небольшой разъезд детей боярских объезжал дорогу, ведущую от Смоленска на Вязьму.
- Алексей Иванович,  гляньте!  - уважительно обратился Серёжка, боевой холоп.
Серёжка Галеев был снаряжен неплохо, в тегиляй, да железную шапку. У седла хоть не сабля, а чекан, лук со стрелами и пистоль имелась. Был это человек сына боярского Евфимия Ченышева, тоже с ними в разъезде служил.
- Молодец, глаза вострые, - ответил сотник.
И точно, шёл большой отряд, судя по одёжке- так турки, а впереди один немец да поляк. Два знамени над ними- одно с ключами, незнакомое, и другое- синее, и большой щит с оленем, орлом и кораблём, а сверху- тоже ключи.
 Но вот, поляк, слоив руки закричал им:
- С миром идём! Это ваши возвращаются, московиты! И посол с ними, из Венеции!
Видал всякое, насмотрелся за свои пятнадцать лет службы сотник Алексей Иванович Ралдугин, а такого давно не припоминал. Давно уж закончилась война за Смоленск, и почитай все пленные из Польши вернулись. Но надо ехать, честь беречь государеву.
- За мной! - скомандовал он всадникам, и отряд рысью поскакал к границе.
Неведомый отряд с подводами ждал их, не трогаясь с места, за оружием никто не тянулся. Сотник Ралдугин подскакал первым к поляку, тот изящно поклонился.
- Королевский коморник пристав Андрей Заклика. Сопровождаю по приказу короля возвращающихся из турецкого плена казаков и детей боярских. И посланец из Венеции, - поляк кивнул на немца, - вот королевская грамота, - и шляхтич отдал письмо сыну боярскому.
- Сотник Алексей Иванович Ралдугин. Благодарю вас, пан Андрий,- поклонился в ответ сотник поместной конницы, - я провожу скитальцев к воеводе князю Лыкову. Кто здесь капитан Иван Семёнов Мошкин. атаман Каторжной?
-  Я и есть, Иван Мошкин, - выехал совсем молодой воин, в богатой одежде и на громадном коне.
  Видел жеребцов таких Ралдугин- при сшибке любую лошадь на задние копыта посадит. Отличный рейтарский конь, видно, датский или голштинский.
- Клаус Розен!
Поднял в ответ левую руку немец в хорошем суконном кафтане и шляпе с пером. По всем статьям немчин, и по- нашему не понимет ничего.
- Двигайтесь за нами!
 Поляк пожал руки на прощание начальным людям возвращавшихся, и взяв опять хоругвь с королевским гербом, поскакал к себе, в польские земли.
 Всадники рысили вслед дворянам разъезда. Телеги со скарбом ехали вслед , сопровождаемые казаками. До города было уже недалеко. Никто и ничего не говорил, люди лишь переглядывались между собой, не зная, что ждёт их впереди.

 Москва Белокаменная
- Ну что, Ивашка Мошкин, возвернулся ты с дружками из турецкого плена, - выспрашивал его дьяк Лабудкин, - так чего ж так долго шёл? Всё прохлаждался у латинцев, бегал от службы государевой! Почто в Риме три месяца сидели, а не домой шли?
- Так повторюсь, Василий Фёдорович, - говорил атаман дьяку, - в Риме были всего месяц. Лечили израненного Гришку Киреева. А до того из Мессины нас не отпускали испанцы, всё к себе звали.
Задумался дьяк, принялся выводить закорючки на плохой бумаге. Иван только тяжело вздохнул. Принимали дома пока не очень, но кормили и в поруб не сажали. И то хорошо, как сказал сам себе Иван, А что говорить на Руси, так и раньше сговорились между собой. Незачем было знать, что в Рими гостили три месяца.  А всё же дома. Вчера, к примеру, кормили их пшённой кашей, пирогами с зайчатиной, давали ягодный взвар. Щи опять тоже были, на грибах. В баню водили, в церковь. Ну хорошо же дома!
  И сидел перед ним казачий атаман в богатом турском кафтане. Один кафтан как усадьба в Москве стоит. И видом, прямо силач, да и выглядит казак- казаком - рожа бритая, да и голова тож. А все казаки да дети боярские, все одно твердили, это этот стрелец один, почитай всех турок  побил. Тоже, Аника-воин, одним махом всех побивахом.
- Прочли ваши челобитные в Разрядном Приказе, Иван Мошкин. Желает вас увидеть вас завтра сам государь наш, Михаил Фёдорович. Проводят вас завтра под его грозные очи. А сейчас иди, да приведите в порядок свою одежду наилучшую.
- Благодарю, Василий Фёдорович, - и Иван перекрестился на иконы, - добр ты к нам, к несчастным пленникам.
- Скажи хоть по секрету, Иван, - прошептал дьяк, - красивый город Рим?
 Атаман улыбнулся, кивнул дьяку, а тот улыбнулся в ответ, и повернул голову на скрипнувшую дверь в горницу.
- Так Москва всяко лучше, Василий Фёдорович, - тихо сказал Мошкин, - дома завсегда хорошо. Когда ж нас опять на службу государеву поверстают?
- Только гонец из Тулы вернулся, с грамоткой из Разрядной книги, как и когда ты присягу давал. Да и о других донесения только собрали. Ты, вот ещё.. Посла этого знаешь, с вами шёл на Москву. Николай Розенов?
- В Венеции к нам пристал немец этот. Не буйный, по-итальянски говорил с нами. Капитан тамошний за него попросил, вот мы и  взяли в дорогу.
- Точно...- тихо прошептал Лабудкин, записывая в грамотке.
Иван только горестно вздохнул, вспоминая слова Исаака, Анджело и фра Марчелло.
Кремлёвский дворец
Казаки, дети боярские и боярский холоп мимо стрелецкой стражи прошли в Кремль. Иван обернулся, любуясь ладной одеждой царской стражи.
- Нет, атаман. С нами останешься, в стрельцы тебе хода нет, - резко заявил Карп, - я царю-батюшке в ноги упаду, умолю Государя, чтоб оставил с нами.
- Ну, может быть, Ивана за доблесть в Стремянной полк на службу пожалуют, - тихо сказал Ефим.
- Вряд ли, - по- итальянски проговорил Микола, - лишь бы не в Сибирь за папский штандарт, под которым шли. Теперь атаман, ты дворянин с гербом.
 У дворца их встретили стольники, оружие было сдано, и вернувшиеся из турецкого плена прошли по коридору дворца. Сводчатые потолки, на манер старых итальянских домов, расписанные травяным узором стены радовали глаз.
  Они стояли без шапок, перед пустым царским троном. Вышли четыре рынды, пригожие высокие отроки в белых одеждах, держащие на плечах серебряные топорики. Боярин дал знак, и они упали на колени, ожидая появления царя Михаила Фёдоровича. Но вот, государь чинно подошёл к трону и сел на подушки. Был прочитан полный чин государя. Рядом с царём теперь стоял именитый боярин в дорогой собольей шубе, крытой парчой и горлатой шапке. Но начал Белый царь являть свою  милость послу Венеции.
  Клаус Розен, умело кланяясь, передал грамоты дьяку, сидевшему у трона. Внесли и его подарки. Глобус и поставец для письма из хорошего дерева. Тут лейтенант, уже без шляпы, заговорил:
- Желаю я, Клаус Розен, обратится к православию и послужить Русскому Государю.
Боярин склонился, и что- то зашептал на ухо Михаилу Фёдоровичу. Царь, как видно, милостиво кивнул, и дал знак дьяку. Тот стал быстро составлять грамоту для офицера Розена, и пожалования от государя. По знаку царя, дьяк отнёс и грамоты каждому вернувшемуся в Россию, кроме самого атамана. Иван растерянно смотрел на происходящее, и впал в отчаянье, когда стольники вывели из зала всех, вышли сами и прикрыли двери. Стояли лишь рынды и боярин а дьяк, быстро принёс скамеечку и поставил её около трона. Царь знаком разрешил Ивану Мошкину присесть.
- Говори ты, Лукьян Степанович!
- Верен и храбр стрелец Ивашка Мошкин. Сам освободился, и служилых людей государевых освободил, да турок побил. За то честь и хвала ему. Но пришёл под латинской хоругвью, и с грамотой латинской. И даже Первосвященник Римский дал ему офицерский патент. Так мыслю я- бережения для надо отправить служить Ивашку Мошкина в Томск или Мангазею в прежнем его стрелецком звании.
Атаман Каторжной совсем повесил голову, думая лишь как ему в Тулу добраться, поклониться отцу- матери.
- А кто это за боярин? -прошептал он дьяку.
- Сам Лукьян Степанович Стрешнев, тесть царский.
Царь же пока молчал, видно, обдумывал сказанное и прочитанное накануне. Посмотрел на того и другого, на казака и боярина, сделав знак говорить атаману.
- Холоп твой, Ивашка Мошкин, - произнёс атаман низко поклонился.
- Читал я о твоей доблести и верности. Пожалован ты римским епископом в капитаны,  а я жалую тебя Наказным атаманом по Туле. Ну, думаю, атаман, он ведь всяко повыше капитана будет. Те казаки и дети боярские что были под твои началом пусть при тебе останутся. Здесь, в Москве гостят с посольством донские казаки, и  быть им в твоей службе. И за службу, помимо оклада в тридцать рублей в год на корм тебе жалую пятьсот четей. Грамота так тоже выполнена. Верность твоя выше похвал, атаман. Теперь по совести скажи, - и посмотрел на казака своими карими глазами, - велик город Рим?
- Велик и красив. Краше красного. Но хлеб так дорог, дороже чем у нас в пять раз.
- А Москва краше, чем Рим?
- По- другому там всё, - пытался объяснить казак, -  Просторней мы живём, а у них дом на доме, кроме самых богатых. Сады там только у нобилей в усадьбах. 
- И ты посещал церкви латинские? Великие базилики Рима? И службы латинские слушал?
- Слушал. И посещал храмы Рима. Так, государь, мы семь лет в церквях не были, и помолиться по-христиански нигде  не могли.
- Не гневаюсь на это, но епитимью налагаю. На месяц вас всех посылаю в патриарший монастырь. Там снимуться с вас прегрешения ваши. Не забудь кошель с серебром.
Иван с трудом поднял тяжеленный мешок. С сомнением посмотрел на развеселившегося государя, и тот строго изрёк:
- Бери и неси. За семь лет, твои кормовые. Всё честь по чести.
Москва
Стол харчевни был заставлен кушаньями, и за ним сидели трое друзей. Иван достал свою вилку из сумы, и положил в деревянную миску кусок буженины.
- Точно, атаман! Так вилкой лучше! - смеялся Ефим.
- Видишь, Микола по Москве станет служить, тебя атаман, с твоим капитанством, гонят в Тулу.
- Микола- человек головастый, - засмеялся Карп, опрокидывая в рот стопку водки, - да, неплохо...А то всё вино да вино...
- Хорошо, хоть патриарх в монастыре кормил неплохо.
- Кто там ждёт нас из казаков ? - спросил Ефим.
- Грамоты нет у меня. Сегодня съездим, проверим. Да в Тулу двигаться надо, пора уже ,  - строго заговорил Иван.
- За два дня соберёмся, - согласился Ефим.
- Пошли, на подворье. - сказал Каторжной, вставая с лавки.
Они верхами, легкой рысью добрались до постоялого двора, у забора увидели пару казаков, сидевших на завалинке. Оба лениво поняли глаза на всадников.
- Привет, станичники!- крикнул Ефим, - где есаул Шалый? Грамота для него!
- Я передам, - не спеша встал один из сидевших, - а ты кто будешь?
- Ефим Жилин, есаул.
- Демьян Губнов. В доме Степан Иванович, позвать что ли? Или я сам передам?
- Зови. Грамота для вас царская.
Тут казак пошёл много быстрее, почти побежал внутрь, за ограду. Там бухнула дверь, и слышно было, что несколько человек выскочили на улицу. Иван же, скучая,  отгонял мух, вившихся над ним и противно жужжавших. Он перекинул ноги на одно сторону седла, и сидел на коне, как на диване. Отвлёкся, и тут двое казаков и две казачки вышли на улицу. Тут Каторжной спешился, взяв Орлика за узду. Ефим и Карп тоже покинули сёдла, встав рядом с атаманом.
- Говорите, в чём дело. Я- Шалый Степан, есаул. С Дона послан.
- Я Ефим Жилин, есаул атамана Каторжного. Вы с нами в Тулу идёте. Вот и грамота царёва, с печатью Разрядного Приказа, - и он протянул бумагу.
- Понятно... - протянул слова Степан, - а где сам  атаман?
- Я и есть. Иван Семёнович Каторжной, атаман, - и Каторжной вышел вперёд.
Шалый оглядывал молодого казака, и черты его лица показались знакомыми. Только ведь тогда этот атаман, кажись,  в стрельцах был, только повёрстанным на службу, а они его с Демьяном и Тимофеем ходили в Азов выручать.
- Так это ты, Иван! - и он схватил его за плечи, - сбежал от турок? А мы ж тебя выручать ходили к нехристям. Да нам сказали, что ты на катерге ушёл.
- Точно это  я, Степан, - усмехнулся Каторжной, не отнимая рук есаула, - вместе мы и освободились, с Ефимом да Карпом и еще с собой девятнадцать бойцов привели.
- Он нас всех с неволи и вывел, - вмешался в разговор Карп, - и не только меня, и Ефима, а почти триста душ христианских. Так о том и в челобитной написали.
- Пошли, атаман в дом. Моя жена, Меланья, дюже хорошие пироги печёт. Расскажешь, как вернулся, атаман. А мы тут в Азове воевали.
- Спасибо, Степан, - не отказался Каторжной, - но надо через два дня нам к Туле идти.
- Так не сегодня же? - усмехнулся станичник.
Мужчины уселись за стол, сняв шапки. Две женщины принесли пироги, и незнакомые, жареные в постном масле пирожки, привычную здесь солёную белугу, порезанную мелкими кусочками на деревянном блюде.
- Ну скажи Иван, как дело- то было, - попросил Степан.
Рядом с мужьями сидели и казачки, как сговорившись, подложили  ладони под подбородки. Про всё рассказал атаман, ничего не утаил, и про поен, и жизнь на катерге, мятеж, далёкий диковинный Рим с необыкновенными церквями, Венецию. Только про Иветту не сказал ни слова.
- Иван нас из плена вывел. Прошёл сквозь огонь , воду и медные трубы. А всё же домой вернулся, не польстился честью великой самого Римского Первосвященника, - чинно проговорил Карп, опять поедая жареный пирожок с мелко нарубленной бараниной, - не ел такого никогда. Даже в Риме.
- Так жена моя, Меланья. Турчанка она из Азова. На саблю взял, - гордо проговорил Степан, и заработал тычок локтем в бок от супруги.
- Калым заплатил, всё честь по чести было, - сверкнув глазами, добавила красавица.
- Точно, - засмеялся Шалый, - а ты атаман, жену из заморья не привёз? Славное было бы дело, по- казацки.
- Нет, не привез, - резко, почти зло ответил Иван, покраснев. Карп схватил атамана за локоть, успокаивая, - моих не видел, Степан?
- Шесть лет назад все были живы. Можно и гонца позвать.
- Сами придём, - хмуро ответил атаман, - спасибо за угощение, хозяйка, - сказал он Меланье и поклонился.
 Атаман и два есаула вышли из дома, и было слышно, как на улице по бревенчатой мостовой застучали конские копыта.
- Слышала, кого нам царь в атаманы пожаловал? - громко заявил Степан, - Просто орёл, а не казак!
- Совсем плохо атаману, - печально говорила Меланья мужу, - видно, что оставил он там ...кого. Да жалеет, что вернулся

Сон Елены
- Как спала, дочка, - спросил Фёдор Романович, - садись, Лукерья уже трапезу приготовила. Всё такое вкусное...
Девушка посмотрела в окно. День был серый да тёмный, но на душе у неё было хорошо. Она подошла к столу, посмотрела на посуду отсутствующим взглядом, на своего отца, осторожно села на лавку. Её взгляд всё косился на бабку, потом вдруг на окно, забранное разноцветными стеклами. Потом посмотрела на еду.
- Да, - как -то рассеяно ответила девушка, придвинув к себе пшённую кашу, приправленную мёдом, взяла ложку в левую руку вместо правой, - всё хорошо...
- Фаддей заходил, опять спрашивал, можно ли к тебе сватов посылать?
- Зачем? - искренне удивилась Елена, - Иван вернётся скоро.
- И когда же? - тихо спросил отец.
 - Скоро придет, вот-вот и ожидаю. Год назад его видела, а он через год обещался, - кивнула девушка, и посмотрела в глаза батюшки, и съела ещё ложку каши, - к лету ближе.
 Фёдор Романович и не сказал ничего в ответ, только у него гадко засосало под ложечкой, и дико темячко заломило. Уже целых семь лет прошло, а бедняжка никак не успокоится, хорошо хоть его не винит.  Он расстегнул ворот рубашки, и налил себе в кружку из жбана взятого с ледника, с  холодным ягодным  взваром.
- Тебе налить? Очень вкусно.
 Елена в ответ лишь кивнула, и продолжала есть. Лукерья всё молчала, не обращала внимания ни на дочь, ни на отца семейства. Фёдор посмотрел на бабку, ожидая хоть какого-то знака, но пожилая женщина спокойно закусывала пирожком.
- Такое дело, Елена... Если Иван через два года не вернётся, ты замуж за Фаддея выйдешь. Молодой, толковый, справный купец. А то уж сколько тебе годов, а всё в девках... Может, - и он с трудом говорил дальше, - умер жених твой...
- Нет, я бы тогда его после дождя бы видела. Во сне. Как всех мёртвых. Маму иногда ведь вижу.  Верно, бабушка?
 Лукерья важно кивнула, и погладила свою воспитанницу по плечу.
- Не волнуйся доченька, так Бог его хранит. Вернётся, - прошептала бабка.
Фёдор Романович только вздохнул, стараясь самому не заорать, слыша все эти слова. Но, слава богу, Елена в слезах больше не билась, сидела спокойно за столом, и то хорошо. Мужчина с ужасом вспоминал те дни и недели, когда пришла весть, что Иван пропал на речке.
- Уже семь лет прошло, ни слуху ни духу. А я ведь и человека верного в Азове нанимал, чтобы поискал твоего друга сердечного. Казаки его в городе не нашли, а они в городе больше четырёх лет держались. Если ты его самого не видела, откуда же узнала, что Иван вернётся? Да ещё и через год? Или кто тебе добрую весть шепнул? Или грамотку принесли, а я и не знал?
Дочь смотрела на отца укоризненно, словно это он помешался, а не она. Не спеша выпила взвар из кружки, и тихо так, доверительно сказала:
- Какой же ты тятенька непонятливый. Ангел  ведь и сказал.
Возвращение
Семён Петрович сидел на завалинке, задумчиво выглаживая напильником дужку замка. Проверил, но ещё закрывалось не так мягко, как надо, и продолжал точить. Жена, Евпраксия всё занималась делами во дворе, кормила курей в загородке. Сыновья, Устьян да Василий, были в карауле, в крепости. Тулупов на засечную черту детей Мошкина не посылал, после пропажи Ивана. И то, семь лет, ни слуху ни духу, а ведь пытались через армянских купцов разузнать в Азове. Обычный выкуп за  пленного, тем более за сына, умелец бы нашёл- даже пятьдесят рублей, такая гора серебра, была для него по силам.  Отдал бы деньги татарам без жалости, лишь бы сына вернуть.
  Семён опять вздохнул, и точил  деталь дальше. Оно конечно, в тиски замок зажать, и  работать полегче было бы, да сегодня Елена зайти обещалась. Федор Романович опять за товаром поехал, и осталась купеческая дочка в доме одна, верный Емельян был неотступно при хозяйке. Уже семь лет прошло с тех пор, как Иван пропал. Но девушка не верила, что он не вернётся. Да отец и сам надеялся, что Ванятка вернётся, да где уж теперь... Но заупокойную службу в церкви Евпраксия заказывать не позволяла, сердилась очень. Да, Семён и не перечил, если жене так легче жить. Но, всё шло своим чередом, младшие сыновья повзрослели, тоже уже повёрстаны на службу, и в тульских стрельцах.
 Но вот, мужчина услышал стук колёс возка Елены Фёдоровны, он сам отворил ворота. Емеля, кучер, резко остановил упряжку. В повозке сидела девушка в тёмном, но богатом сарафане, её опашень был расшит жемчугом, да и любимый бархатный платок почти закрывал густо забеленное лицо, на котором выделялся нарисованный румянец на щеках и ярко- красные, словно огненные губы. Девушка, но во вдовьём наряде.
- Елена Фёдоровна припожаловали! - поздоровался хозяин дома.
- Здравствуй. Просила ведь, называй меня просто Еленой, - настойчиво заметила гостья.
- Хорошо, Елена.
- Так лучше.
Девушка спустилась из возка, а Емеля, взяв под уздцы коренного, повёл тройку к конюшне.
- В дом войдёшь? - спросил Семён.
- Да здесь посижу. Я не надолго, должна была заехать, - волнуясь, рассказывала гостья, - Скоро Иван домой вернётся. Чувствую, вот-вот, рядом он…
- Чего? - не понял, тряхнув головой, ответил хозяин дома.
Он прищурился, просто вперился взглядом в девушку. Но та не смущалась, так и не теряясь, продолжила:
- Так и сказал, что скоро будет, - и теперь руками держалась за доски скамьи, словно боялась упасть, - обязательно мне весть дайте, как объявится. Поэтому я и заехала. Ну, я пойду.
- Да хоть поешь, Евпраксия рада будет, поговорите.
- Да? - задумавшись, сделав только шаг, ответила гостья.
Тут раздался просто грохот копыт, к калитке подъехал всадник, спешился, ловко, разом спрыгнув с коня. Поправил шапку и  передал повод товарищу.
- Привет, отец! - крикнул ему казак, в нарядном кафтане и богатой шапке, - атамана нашего не видал?
Рядом с воротами гарцевали ещё три казака, с саблями, пишалями у сёдел, в богатой одежде, да и сафьяновых сапогах. Шапки с меховыми опушками, соболь не соболь, но куница-это точно.
- Кого? - не понял, нахмурив брови, ответил Семён, - да и откуда в Туле атаман?
- Наш, Иван Каторжной! Отец, скажешь, что Григорий Киреев, Степан Шалый, Кондраев Карп, Жилин Ефим да Климов Василий приезжали!, Ладно, мы в Кремль! Может, он туда поскакал, к воеводе! Привет и тебе, барышня!
Елена услышала разговор, и быстро подошла, долго смотрела вслед казакам.
- Да кто это, Семён Петрович? - спросила она прерывающимся от волнения голосом.
- Казаки городовые. Да ты присядь, сейчас Евпраксия придёт, пообедаем вместе.
- Сейчас.
Девушка пошла в дом. Совсем тихо, всё время оглядывалась, словно ждала. Поднялась по лестнице, хлопнула дверью.
 Семён только вздохнул, и вытер лоб  и опять взялся за напильник.  Оглянулся, и печально головой покачал. Работа успокаивала. Серая железная пыль падала на землю, дужка уже входила в замок мягко, без усилий. Так он и трудился над мягким железом, не замечая времени.
- Помочь, отец? - услышал он голос.
- Да сам справлюсь, добрый человек, - пробурчал мужчина, не отрывая глаз от работы.
- Ну, встречай, вернулся я. Да Иван это, неужто не узнал? - сказал мужчина.
Семён Петрович отложил замок, и поднял лицо и посмотрел на человека. Ростом как Иван, но в плечах много шире, безбородый, но с усами на польский манер. Шапка богатая, с соболиной опушкой, кафтан тёмно синий, отличного сукна, штаны чудные, из кожи или замши, козловые сапоги тонкой кожи, на боку сабля в богатых ножнах, а за поясом два пистолета, еще и сумка для пороха через плечо. На землю он опустил две иноземные кожаные сумы с ручками. И совсем непонятную штуку из меди, на ножках, с краном и трубой сверху.
 А лицом- ну точно он... Только лицо словно заострилось, пожёстче стало. Тут казак улыбнулся, и не слова ни говоря, сграбастал отца в богатырские объятья.
- Батя, - только и бормотал сын похлопывая того по спине.
- Пойдём в дом, тебя ждут. Тут правда, казаки приезжали, - и он задумался, вспоминая имена, -  Жилин Ефим да Климов Василий, спрашивали атамана Каторжного.
- Спасибо, что сказал. Должен я своих есаулов встретить. Да я и есть атаман.
- Какой атаман?- не поверил Семён Петрович.
- Да выбрали меня на круге, всё честь по чести. Подожди, сейчас, коня привяжу.
 И теперь казак, ловко перепрыгнув лавку, завёл своего коня, слушавшегося своего хозяина, как учёная собака. Иван отвёл аргамака  во двор, привязав к коновязи. Наконец, взяв вещи, пошёл за Семёном в дом, занеся свой скарб в сени.
- А что это за диковина? - не понял Семён Петрович, показывая на медный бак с краном и трубой.
- Да самовар. Турки вишь, до чего додумались. Воду кипятить, отвары готовить. Толковая вещь. Потом всё расскажу.
- Ишь ты... - и не удержался умелец, покрутил кран, заглянул в трубу. Любопытство брало верх.
- Как мать? - тихо спросил Иван, - не болеет? А братья?
- Хорошо с ней всё, тебя ждёт. Василий и Устьян тоже в стрельцах, сейчас  в наряде, в крепости.
Иван только кивнул, сдёрнул шапку с головы, и стал подниматься по лестнице. Пальцами правой руки осторожно оглаживал старые дубовые бревна, даже подушечками  ощутил паклю на швах. Запах дома совсем другой, ему сразу вспомнился трюм турецкой каторги, пороховой дым в её кормовой надстройке.  Каменные дома Рима... Он всё время оглядывался, будто вспоминая родное место, или просто боялся, что это ему снится. Отец увидел это, и поспешно отвернулся, вытирая предательскую влагу с глаз.
- Всё как раньше. Хорошо как!
- Пошли... Наверное, и обед готов, - тихо прошептал Семён Петрович.
- Щами пахнет... И пирогами...
Он тихо распахнул дверь, две женщины, пожилая и молодая, хлопотали у стола. выставляя угощение. Иван сделал три шага, гремя подкованными сапогами, и неловко ударив ножнами сабли по дверному косяку.
 Обе обернулись, увидев, и услышав вошедших в столовую. Евпраксия просто осела на пол, слабо улыбаясь, но вцепившись побелевшими пальцами в скатерть стола.  Посуда едва не посыпалась на пол. Муж тут же кинулся к жене, подхватив её своими крепкими руками.
   Елена смотрела не отрываясь от Ивана, поспешно развязывая узел платка. Казак шагнул вперёд, нежно взял её за руки,  и просто бухнулся перед ней на одно колено, по-иноземному, поцеловал её пальцы. Девушка не могла сказать ни слова, так и стояла, подобно статуе, платок упал на пол. Наконец, Иванушка, так и державший за руку свою Елену Прекрасную, пришёл в себя, и смог произнести:
- Неужто дождалась?
- А ты всё сомневался? - ответила девушка тихим голосом.
В ответ он лишь отрицательно качнул головой, и опять замолчал. Молчала и девушка. Тишину прервала Евпраксия Кузьминична:
- Ты так пострижен, сынок? - улыбнулась мать, вытирая слёзы, - как запорожец стал.
- Так по-казачьи, - сказал атаман поправляя свой пшеничный чуб.
- Садитесь, готово всё, - проговорила, поспешно вставая, Евпраксия Кузьминична, - И щи, и каша и рыба, пироги, буженина. Грибы вот. А то ведь ты, Иван, совсем обасурманился, небось в чужих краях.
 - Нет матушка, я уже с месяц здесь. В патриаршей резиденции жили мы,  епитимью держал...
- Чем же так согрешил, сынок? - озаботилась мать, - неужто совершил что плохое?
- Так мы же через Сицилию возвращались, Государство папы, Миланское княжество. Потом шли через Ракушу, цесарские земли, а потом в Польшу дошли. Но без этой грамоты мы бы не вернулись, - и сын достал из сумы кожаный чехол, а из него грамоту.
 Семён Петрович осторожно взял в руку гербовый лист, исписанный незнакомыми буквами, внизу была красная печать с двумя ключами. Долго рассматривал, только в задумчивости сжал губы и вернул грамоту.
- Папская грамота?
- Точно. Папа просит всех христиан оказать нам содействие в возвращении домой, на Русь. И там другая, что он назначает меня капитаном всех, кто со мной на Русь возвращается.
- И ты был в самом Риме? - восхитилась Елена, - красиво там?
- Словами не передать. Мосты, дороги. Церкви, особенно церковь святого Петра в предместьях, и собор святого Петра в Ватикане. В церквях волшебная музыка играет, да и люди очень набожные. Дворцы, фонтаны. Там люди воду набирают, - чуть путанно говорил Иван, - Стены вокруг города каменные. Но часть города в развалинах лежит. Нас привели в замок Святого Ангела, он рядом с воротами Рима, за Тибром, и римский папа пожелал нас увидеть лично. Звали нас остаться. Но люди хорошие, один каноник, поп по нашему, вылечил Гришку Киреева, наконечник малого копья из рёбер вынул.
Он замолчал, вспоминая Великий город. Дороги вымощенные камнем, подземная галерея, канализация. Как увидел и не поверил про такое, чудные бани  с купелями. Платаны, тополя вдоль дорог, поля винограда. И про Иветту. Про такое можно только молчать всю жизнь.
- Чего не остался? - чуть резко и ревниво спросила девушка, посмотрев на замолчавшего вдруг Ивана.
Словно сердце ей чего подсказало, что он там делал, в далеких краях… И то, молодец ведь видный..
- Дома лучше... – тихо произнес Иван.
Он не стал говорить, что большинство русинов осталось на Сицилии. К чему им холопство в Червоной Руси? С ним остались только дети боярские да казаки, и крестьяне с Белой, Великой Руси, ведь им было зачем возвращаться домой. Только Микула, друг верный, с ним пришёл, так и его казаком записали, и в том божились воеводе в Вязьме. И ничего, Господь не наказал.
  Елена больше ничего не говорила, только подкладывала суженому на блюдо еду. И тут он удивил всех- полез в свои сумы, и достал шесть двузубых вилок, и положил на стол. Одной стал проворно расправляться с бужениной и грибами. Девушка тоже попробовала заморскую вещь, и ловко зацепила кусок мяса острием, и стала есть.
- И вправду, удобно, - удивилась она, пальцы не пачкаешь.
Мать принесла жбан медовухи, отчего Семён сразу же заулыбался. Да и Иван.
- Такого там нет. Нигде. Только вино пьют, кислое...
Наконец, обед закончился, Иван сел на лавку, и стал раскладывать богатые  гостинцы.
- Это тебе, отец, - и положил перед ним набор напильников, чудную штуку, уложенную в кожаный футляр, типа циркуля,   и пистоль с колесцовым замком, - это вот братьям, - и отложил два отличных пистолета с кремнёвыми замками, - мама, тебе подарок.
Евпраксия только всплеснула руками- перед ней лежал большой отрез турецкой парчи зеленого цвета, и кружева.
- Елена, тебе гостинцы, - на стол легла шкатулка, а из неё атаман с прежней озорной улыбкой извлек небольшую бронзовую вещицу. Вставил в неё ключ, заиграла мелодия, открылась крышка, и в отрывшемся гнезде летала и пела птичка . Завод закончился, крышка захлопнулась, музыка прекратилась.
- Да ты и так порадовал, то вернулся, - прошептала девица.
- Сроду такого чуда не видел, - удивился Семён, не отрывая глаз от иноземной диковины,  - тонкая работа... Посмотреть бы что внутри...
Сын выразительно посмотрел на отца, тот только пожал плечами, понимая, что нельзя. Затем на столе оказалась шкатулка с жемчугом, и тоже парча, только бардовая. Атаман отпил из чашки, мать и отец глядели на сына, словно подгоняли непонятливого. Наконец, он решился. И сделал то, что и раньше никто не видел- достал золотое кольцо с синим камнем, и протянул его избраннице.
- Хочу я спросить, Елена свет Федоровна, - заговорил Иван, - пойдёшь ли ты со мной под венец? - и он посмотрел ей в глаза, -  Прости, без сватов, не по обычаю.
- Да. Поедем сейчас, - очень быстро заговорила красавица, - упадём батюшке в ноги, он давно обещался нас обвенчать. Фёдор Романович сейчас дома, - она пыталась улыбаться, хотя губы кривились, она боялась расплакаться, но всё же взяла подарок от суженого. Девушка надела дорогой подарок на палец правой руки.
- Так он на Евангелии клялся, что обвенчает, как только Иван домой вернётся, - добавил Семён, - уже семь лет назад.
- Тотчас и поедем, - как неизбежное принял казак, - батюшка, нам бы телегу. Пешком нехорошо будет.
- У меня здесь возок, на нём удобнее, - объяснила девушка.
Иван кивнул, и взял с собой почти пустую суму. Мать вскочила с лавки, потянулась за иконой, и перекрестила сына, благославляя его. Елена поклонилась родителям суженого, и вышла из горницы первой.
- Да я  вернусь скоро, - словно ответил на незаданный вопрос сын, увидев, как в огорчении всплеснула руками мать, - Не в Турскую землю иду походом или цесарскую, - добавил он, и низко поклонился родным.
Спустился вниз по лестнице вниз, отец шёл вслед молодым , и быстро открыл ворота. Емеля, проснувшись из-за шума, подъехал к крыльцу дома, и не понимая, воззрился  на казака при сабле и в сбитой набекрень шапке.
- А ты кто таков? - резко, и как самому показалось храбро,  спросил приказчик незваного гостя. Рука же приказчика предательски потянулась к кнутовищу.
- Так это суженый мой, Иван. Поехали домой, Емелюшка. Не мешкай, торопимся, - попросила Елена Фёдоровна, присаживаясь на сиденье возка, рядом с казачьим атаманом.
 Повозка медленно покатила к усадьбе купца Канюшкина, где их ожидали Антип и Гаврила, стоявшие у ворот. Приказчики увидели, что хозяйка сидит рядом с казаком. Но Емеля ни слова не сказал товарищам, лишь кивнул. Улыбчивый чубатый казак помахал рукой приказчикам, будто знакомым. Но работники Фёдора Романовича только переглянулись, не узнав гостя сидевшего рядом с хозяйской дочкой.
- Папенька ваш так волнуется, - ворчал один из служителей, - уже давно пора возвернуться вам, хозяйка. Время к обеду идёт. Задержались...
 Елена не говорила ни слова, радовалась, что лицо её забелено, не увидишь на таком ничего, ни страха, ни сомнения. Она быстро шла к отцовскому дому, следом шёл и атаман. Навстречу попалась Лукерья, посмотрела на казака, и только всплеснула руками и пробормотала :
- И батюшки! Возвернулся! - словно осела, плюхнулась на лавку и заплакала.
 Елена вошла, почти вбежала в отцовскую горенку. Фёдор, открыв счётную тетрадь, проверял свои купеческие дела с карандашом в руке. Что - то шептал, черкал на бумаге, затем успокоился, и только потом заметил вошедшую девушку.
- А, Елена! Заходи, я сейчас, - он поднял лицо на дочь и захлопнул книгу.
- Иван вернулся, - сразу и громко изрекла девушка.
Фёдор Романович встал, подошёл к иконам, перекрестился три раза. Долго молчал, раздумывал. Наконец пригладил волосы, и изрёк:
- Господь помог... Услышала и Богородица наши молитвы, привела домой пропавшего. Пусть Иван сватов шлёт, выдам тебя за него. Ничего, что простой стрелец. И сам он умелец, да и его отец тоже. А серебра у меня много, ничего, на всех хватит.
Елена смотрела на отца и счастливо улыбалась, наконец подошла к родителю, и поцеловала в щёку.
- Какой ты добрый стал, батюшка. Здесь он.
- Пусть зайдёт, чего стоит, - ворчливо, для порядка, проговорил купец.
 Девушка вышла, и привела, держа за руку, нарочитого витязя. В горницу вошёл незнакомый воин. Богато одетый, при сабле, косая сажень в плечах, да и казак к тому же, с непременным чубом, свисающим из - под шапки.
- Кто ты будешь, молодец? - не понимая, спросил Фёдор Романович.
Купец встал из-за стола, поправил домашний охабень, шапку. не спеша подошёл к удальцу. В лице было нечто знакомое, но наряд и стать? Нет, оно конечно, этот молодец получше Семёнова сына, но он же клялся? И наконец, сказал:
 - Я давно Ивана Мошкина жду. Ему ведь моя дочь в жёны обещана.  Не обессудь, добрый воин.
Елена стояла сбоку, ни слова ни говоря, только её глаза блестели, смотря на эту сцену. И это и вправду было невероятно.  Она даже поднесла к губам платочек, боясь рассмеяться.
- Пришёл просить за себя твою дочь, - говорил незнакомец, смотря на оторопевшего хозяина дома, -  Накрывай на стол, хозяин. Неужто не узнал? Так я это, Иван Семёнович Мошкин, Каторжной, казачий атаман. Домой я вернулся.

Эпилог
   Есть знаменитый фильм Сергея Бондарчука – «Судьба человека», о русском солдате. вырвавшегося из немецкого плена, захватив с собой и немецкого офицера. Судьба Ивана Семеновича Мошкина очень напоминает сюжет этого фильма- плен, восстание и захват уже неприятелей в плен.
Известно печатное свидетельство 1642 г. 7151 год  о восстании на галерах рабов.  Точный факт, что реляция была напечатана в типографии Людовика Григнани в Риме:
"Реляция о замечательном происшествии, недавно случившимся: о том, как взята была лучшая турецкая галера, бывшая под начальством Анти-паши Мариоля, как получили свободу 207 человек невольников христиан из польской Руси и 70 невольников из других христианских стран, как взяты были в плен 40 турок и 4 богатых еврейских купца, как убит был упомянутый Анти-паша со многими другими турками и какая богатая добыча найдена была на галере".
   Самое поразительное, что события 1642 подтверждаются русскими источниками - челобитной Ивана Семеновича Мошкина, руководителя восстания, "русского офицера Симоновича" в итальянской Реляции, причем даже в мелких деталях. Волгоградский исследователь Виталий Гусев нашел документы, в которых говорится о дальнейшей судьбе Ивана Мошкина! Калужской стрелец Иван Мошкин, после того как поднял восстание на турецкой галере (он реально был лидером восстания, простой стрелец - бывшие пленники о замысле восстания говорили: "а промысл был атамана нашего Ивана Семенова")  вернулся из Италии домой, после чего царь его "за полонское нужное многое терпенье и за раны, велел приверстать в свою государеву службу к верстаным к донским и к яицким кормовым казаком". С этого времени Иван стал казацким атаманом, снискавшим полное уважение среди казаков. И с тех пор его именовали "Иван Семенов сын Каторжной" (понятно, почему Каторжной), "служил по Туле" 12 лет с донскими кормовыми казаками участвовал в походах. А с 1654 г. Иван Мошкин участвовал в сражениях с войсками Речи Посполитой. И в сражении "под Гусятиным" 1655 г. источники отметили гибель атамана: "Иван Семенов сын Каторжной".
  Обычаи казаков были весьма своеобразны - многократно описаны случаи, когда станичники бросали убитых врагов в воду, реку или море. (Фабрициус говорит на с.47 Записки иностранцев о восстании Степана Разина.Ленинград, «Наука», 1968)
"Но сначала Стенька весьма необычным способом принес в жертву красивую и знатную татарскую деву. Год назад он полонил ее и до сего дня делил с ней ложе. И вот перед своим отступлением он поднялся рано утром, нарядил бедняжку в ее лучшие платья и сказал, что прошлой ночью ему было грозное явление водяного бога Ивана Гориновича, которому подвластна река Яик; тот укорял его за то, что он, Стенька, уже три года так удачлив, столько захватил добра и денег с помощью водяного бога Ивана Гориновича, а обещаний своих не сдержал. Ведь когда он впервые пришел на своих челнах на реку Яик, он пообещал богу Гориновичу: «Буду я с твоей помощью удачлив — то и ты можешь ждать от меня лучшего из того, что я добуду». Тут он схватил несчастную женщину и бросил ее в полном наряде в реку с такими словами: «Прими это, покровитель мой Горинович, у меня нет ничего лучшего, что я мог бы принести тебе в дар или жертву, чем эта красавица». Был у вора (Schelm) сын от этой женщины, его он отослал в Астрахань к митрополиту с просьбой воспитать мальчика в христианской вере и послал при этом 1000 рублей."
И здесь интереснейший факт-поклонение Царю-Горы, Иван Горыныч. или древний титул ВАН -повелитель, то есть правильнее Ван Горыныч, и следует вспомнить Клич Разина- "Сарынь на Кичку" перводится как "Царь горы или Царя на Гору", и в этом контексте и з книги Фабрициуса,это подтверждается.
Итак, Иван Горинович был чтимым божеством среди донских казаков.
 Отчего же автор взял на себя смелость предположить, что Иван Мошкин был пожалован в офицерский чин? Так без этого о капитанстве не было бы и речи, а значит, должен был быть Рескрипт, и патент на офицерское звание. То несть, Мошкин-Каторжной был произведен в офицеры и дворяне, и имел герб.  То что казаки посетили бы Семь Великих Базилик- это совершенно естественно.
Грамота от папы была бы необходима, что бы казаков с честью пропустили домой через Венецию, Священную Римскую империю и Польское королевство, иначе они были бы казнены как возможные бандиты.
Приложение
Итальянская Реляция о подвиге Мошкина
   
Известие
Как захвачена была (лучшая) турецкая галера, бывшая под начальством Антибаши Мариоли, как получили свободу 207 человек невольников христиан из польской Руси и 70 невольников из других христианских народов, как взяты были в плен 40 турок и 4 богатых еврейских купца, как убит был упомянутый Антибаша со многими другими турками.

Некий знатный капитан, русский (Ruteno)Иван Семенов (Giouani di Semioni), в течение многих лет вместе со многими земляками своими находился в плену у турецкого царя. Он возымел твердое намерение освободить себя и земляков из тяжелой неволи и в течении трех лет обдумывал и подготовлял план избавления своего совместно с товарищами. Содержался он в каторге на изящной и отборной цареградской галере, находившейся под начальством жестокого Антибаши Мариоли. Наконец, в ноябре 1642 года он начал подготовлять средства для освобождения с большою осмотрительностью и в глубокой тайне, сообща с некоторыми более близкими и верными товарищами. Когда галера находилась у крепости Азах, он стал припасать понемногу ружейный порох и, завязывая его в мешки, отдавал на хранение некому русскому Никуле (ruteno per nomo Nicolo). Этого Никулу Антибаша считал вполне верным себе слугою и предоставил ему должность эконома, поручив ему заведовать съестными припасами, назначенными как для его личного стола, так и для продовольствия турецких солдат и невольников; турки поэтому не наблюдали за поведением Никулы; он во всякое время расхаживал без цепей по галере и только на ночь на него налагали оковы. Пользуясь своим положением, Никула припрятал мешок с порохом, которого собралось до 40 фунтов, положив его среди мешков с сухарями, где, по милости Божьей, его не заметили ни шпионы, ни сторожа турецкие.  В ноябре галера, с шестью другими, снялась с якоря и прибыла в Царьград; из одной галеры успел убежать невольник грек и донес султану, что, не смотря на его указы и распоряжения, обеспечивающие безопасность греков, Антибаша захватил в плен на свою галеру 40 человек из этого народа. Султан сделал выговор Антибаши и приказал ему отпустить греков на волю. Но паша не желал исполнить этого приказания и потому 9 ноября, накануне св. Мартина, он в полночь снялся с якоря, распустил все паруса и отправился в путь; остальные шесть галер получили приказ на другой день следовать за ним в Наполи-ди-Романия, где паша предполагал провести зиму и вести выгодные торговые сделки с купцами этого города. Когда галера достигла Мраморного моря в двух милях от Цареграда, капитан Иван Семенов и его товарищи русские сочли, что им представился случай освободиться из плена раньше, чем они надеялись; они решили ускорить исполнение своего предприятия, пока их не настигнут остальные шесть галер. Переговоривши быстро между собой, они приготовились: каждый из них запасся камнем, лопатою или топором, некоторые же припасли сабли и спрятали их между скамьями; сабли эти в ту ночь роздал им юноша, по имени Сильвестр из Ливорно,(Siluestro di Liuorno) которого и султан, и Антибаша считали искренним и убежденным ренегатом, между тем как он оставался втайне христианином и состоял искренним пособником заговора. Юноша этот при наступлении ночи улегся среди турецких солдат и притворился спящим. Между тем капитан Семенов, который был прикован цепью к первой скамье, начал фитилем поджигать порох, лежа под скамьею, один же из товарищей старался закрыть его собою; порох этот был подложен под доски в задней части галеры, под то помещение, где ночевал сам Антибаша и с ним 37 солдат турецких. Шесть солдат были расставлены на ночь на галере в качестве часовых; они заметили, что у капитана блестит в руках огонь и окликнули его, спрашивая, что он делает. Семенов ответил, что курит трубку; турки удовлетворились этим ответом и успокоились. К несчастью порох оказался отсыревшим и, несмотря на двукратную попытку, ну вспыхнул.; заметив это, Сильвестр, лежавший среди турецких солдат, незаметно прополз по галере и принес русскому капитану горящих углей, обернутых в тряпку; последний бросил угли вниз в то место, где был заложен порох; наконец последовал взрыв, хотя менее сильный, чем ожидали, по причине порчи пороха то сырости; от взрыва, тем не менее взлетели на воздух 28 турок и загорелись каюты и паруса; огонь стал осыпать остальных турок, которые вынуждены были живые бросаться частью в море, частью среди русских невольников. Среди смятения и криков, поднявшихся вследствие взрыва и пожара, проснулся в тревоге Антибаша Мариоли; он выбежал на палубу исполненный ярости, стал громко браниться и кричать: «ах вы, христианские собаки! Не трогаться с места, изменники! Сидеть смирно!» Но русские храбро схватили камни, сабли и другое оружие и бросились на турок с  криком: «вот, вот, сейчас овладеем галерою!» В это время капитан Семенов схватил саблю, напал с неотразимою отвагою на пашу и нанес ему смертельный удар со словами: «не сносить тебе головы, проклятая собака!» Затем он бросился вместе со своими товарищами на других турок. Вся задняя часть галеры была покрыта оторванными членами и отсеченными, окровавленными головами, которые русские сбрасывали в море. По счастливому для них стечению обстоятельств, турки не могли пустить в дело луков, ибо тетивы их были уничтожены горящими углями, падавшими из пылавших кают, так что всего два или три лука остались годными к употреблению. Из них двумя стрелами ранен был в туловище и в руку капитан Семенов; затем он подвергся большой опасности, ибо один старый, крепкий турецкий солдат бросился с желанием доконать его, но товарищи во время пришли к нему на помощь; турок храбро и упорно сражался с дьявольскою неукротимостью; долго русские могли одолеть его, пока, наконец, не пронзили его копьем; он пал со страшным пронзительным криком. После продолжительной схватки невольники, с Божьею помощью, одержали полную победу; они немедленно принялись разбивать свои оковы с большим грохотом вслед за тем бросились к канатам, желая распустить паруса, но при этом почувствовали необычайную тяжесть; осмотрев паруса, они увидели, что многие турки укрылись туда, пользуясь смятением; последние просили о помиловании и невольники согласились даровать им жизнь и объявили их пленниками. Другие турки бросались в море из-за спасения жизни, а человек восемь или десять, в том числе и сын Анти-паши, спрыгнули в шлюпку; с галеры было видно, как лодка эта, полузалитая водою, кружилась по морю, весьма вероятно, что она потонула.
Освободившихся невольников на этой галере оказалось более 250; все это были отборные, молодые и храбрые воины. Лишь только окончилась битва и водворился порядок, тотчас все бросились к веслам и принялись грести изо всех сил; они быстро помчались по морю, тем более, что дул попутный ветер. Они непрерывно работали веслами и плыли в течении семи дней по направлению к Калабрии, намереваясь пристать к гавани в Чевита-Веккии, порте Ориетской области, высадиться там, поклониться святым в Риме и оставить галеру в подарок папе Урбану VIII. Во время пути случилось, что галера встретила турецкую фелюку, в которой плыли семь человек турок; последние, увидев одну из своих галер, приблизились к ней, спрашивая, нет ли на пути христианских кораблей. Один из русских, выдавая себя за турецкого начальника, ответил им, что кораблей христианских в море нет и ласково пригласил их к себе, предложив угощение. Но когда они взошли на галеру, то русские разразились громким хохотом, турки же с крайним прискорбием увидели себя неожиданно в плену. В восьмой день плаванья поднялась страшная буря; она поломала 17 весел и раздробила руль галеры; вследствие этого беглецы должны были сократить путь, они пристали к берегу в гавани Мессине, где и поныне находится упомянутая галера со всеми взятыми на ней богатствами, которые будут исчислены ниже.
Достойно замечания то обстоятельство, что в горячей схватке с турками был убит всего один русский и ранено до двадцати человек; притом несколько человек, сидевших в той стороне, где произошел взрыв, получили ожоги.
В добычу освободившимся невольникам поступили пленники: 34 турка 2 турчанки, 3 мальчика, два негра, 4 богатых еврейских купца, которые сразу же предложили за себя 10000 скудо. Сама галера, принадлежавшая к цареградской дивизии флота, была лучшая и богатейшая во всем турецком флоте; она вся была вызолочена, снабжена 15 прекрасными парусами различной величины, 8-ю большими канатами, 12 якорями, 7 большими пушками, 12 медными меньшего калибра; кроме того  на ней оказалось: 250 мушкетов, большой запас сабель, из которых более 20 были инкрустированы золотом и серебром, два полных комплекта лошадиной сбруи с седлами, также позолоченные отделаны серебром, украшенные жемчугом и дорогими каменьями в превосходной оправе; одна золотая булава, украшенная также золотыми камнями, 20 красных кафтанов с соболями, 20 одеял золотого шитья, 40 кинжалов с рукоятками из серебра и драгоценных камней, редкий экземпляр рога единорога; из денег 8000 скудо, 600 венгерских червонцев, серебряного лома на 300 талеров; 60 мешков пшеницы и большое число разной живности, 20 превосходно украшенных знамен, множество всякого богатого белья; по 2 комплекта солдатской амуниции на 250 чел., 15 роскошных ковров,  каждый из которых ценой в 150 скудо, 250 деревянных брусов и 150 больших железных полос – из этого можно было построить новую галеру; а также множество мотков дамасской ткани и других предметов торговли".

Заканчивается реляция словами:
Piaccia a` sua Diuina Maesta di dar continue Vittorie a`fedeli Christiani per fua maggior gloria,& esseltatione di Santa Chiesa, e d`inspirare nel cuore de`Prencipi Christiani una uniersale pace per riuolgere le pendent armi contro l`iniquo detentore del santo Sepolcro di N.S. Giesu Christo
Перевод:
Пусть Царица Небесная дарует непрерывные Победы верным христианам для большей славы и укрепления Святой Церкви и вселяет в сердца христианских князей единый мир, чтобы обратить свисающие руки против беззаконного держателя Гроба Господня Спасителя нашего Иисуса Христа.
Челобитная Ивана Семеновича Мошкина
Сама челобитная хранится в РГАДА Ф.210 (Разрядный приказ):
"Царю, государю и великому князю Михаилу Федоровичу всея России бьет челом холоп твой, калужской стрелец, Ивашка Семенов  сын Мошкин. Был я, холоп твой, на твоей государевой службе на Усерде и на той службе взяли меня, холопа твоего, в полон крымские люди, и продали меня, холопа твоего, в Турскую землю на каторгу;и я, холоп твой, живот свой мучил на каторге за тебя, праведного государя, 7 лет, и веры христианския не забывал, и стал подговаривать своих товарыщей, всех невольников, чтоб как турок побить и в православную христианскую веру пойтить. И те, государь мои товарыщи слова моево не ослушались и в православную веру пошли, и розных земель было со мною, холопем твоим, невольников, в Турской земле 280 человек, и в том мне, холопу твоему, посягались, что слова моего слушать и ни в чем, меня, холопа твоего, не выдать и твоего государского счастия исповедать. И мы, холопи твои, Божиею милостию и твоим государским счастием турских людей побили 210 человек, а 40 живых взяли, и с своих с рук и с ног железа посняли и им на руки и на ноги поклали. И как, государь, пошли турские люди из Царягорода на Черное море под Азов 100 кадерг и 200 кораблей и со многими мелкими судами, и везли те турские люди на тех кораблях многие запасы, и пришедши те турские люди под город под Азоев, и выбирали из тех кораблей запасы – порох на каторге, и возили на берег. И мы, холопи твои, в той час украли у тех турских людей 40 фунтов пороху и схоронили меж запасов сухарей. И те, государь, турские люди доставали Озоев и его не достали, и много войска истеряли и пошли от Озоева опять во Царьгород, и пришли, государь, во Царьгород, и турской царь на них опалился и многих пашей четвертовал и вешал, что они города Азоева не достали. И наш турчанин Апты-паш-Марьев , у котораго мы, холопи твои, живот свой мучали на каторге, убоялся и побежал в ночи из Царяграда на Белое море, и отошедши от Царяграда 2 версты и стали ночевать; а то, государь, деется на Дмитрову субботу в 8 часу нощи ныняшнего 151-го году. И мы, холопи твои, вспомня православную христианскую веру, и видим Божию милость и час добрый и взяли мы, холопи твои, порох из тех сухарей из запасу; и я, холоп твой, Ивашка, подложил тот порох, где спит турчанин Апты- паш-Марьев, и с ним спало лутчих янычар 40 человек. И зажегши я, холоп твой, фитиль и стал порох палить и запаливал дважды, и не мог загореться, и тот турчанин с теми янычары у меня, холопа твоего, увидал тот фитиль с огнем и стал меня, холопа твоего, бранить, что де ты собака делаешь? И я, холоп твой, ему сказал, что хочу пить табак дымной, и ты де пив, и ляги спать. И мне, холопу твоему, в том поверил, и тот Абты-паш с теми янычары лег спать и поставил сторожу.  И в то время я, холоп твой, не мог ничего учинити. И подговорил одного иноземца Шпанския земли, в их турскую веру веровал, и наговорил я, холоп твой, его на христианскую веру и велел ему принесть головню огню и велел ему увертеть в плат, чтоб не видали сторожа; и тот, государь, иноземец принес головню с огнем, увертев в плат, и подал мне, холопу твоему. И потом я, холоп твой, стал его выпрашивать, чтоб он мне, холопу твоему, выдал сабель, и он слова моего не ослушался и выдал 12 сабель. И я, холоп твой, те сабли роздал ближним своим товарыщам, которые сидели подле меня. И потом я, холоп твой, тое головню положил под порохи от той, государь, головни порох загорелся и турских людей, янычар, которые впали с пашем, в море половину побросало, а половина, государь, осталось тех сорока человек на каторге, а сам Апты-паш спал на упокойном месте, и всех, государь, было на катогре турских людей 250 человек. И, услышав Апты-паш крик и шум, и выбежал на переднюю лаву и держит в руках саблю и стал, говорил: «то есте собаки крестьяне-изменники, сядьте, а не вставайте, и что вы то делаете?» И я, холоп твой, Ивашка, учал ему говорить спорно и стал его Апты-паша называть: «то еси сабака турчанин неверный». И проколол я, холоп твой, того Апты-паша саблею в брюхо, и потом его ухватили ближние мои товарыщи и бросили его в море; и потом я, холоп твой, стал гоняться за турскими людьми со всеми своими товарищи, которые остались на каторге. И в то время те турские люди учали с нами битьсяи почали по нас из луков стрелять, и в ту пору меня, холопа твоего, те турские люди пострелили в голову, а другою стрелою в правую руку и порубили меня саблею в голову и в брюхо. И потом я, холоп твой, как зажигал под тех турских людей, и обгорел я, холоп твой по пояс. И постреляли, государь, те турские люди моих товарыщей, поранили 20 человек, а до смерти убили одного человека, и потом мы, холопи твои, Божиею милостию и твоим государским счастиемтех турских неверных людей побили. И пошли мы, холопи твои, на Шпанскую землю, и дал нам Господь Бог доброй ветер, и чинили мы два паруса, и пошли, государь, мы через Белое море, шли мы, холопи твои, 7 дней и 7 нощей, и пришли мы в Шпанскую землю в порубежный город в Мисину, и стали нас Шпанския земли иноземцыпризывать и призвали нас, холопей твоих, в город и зазвали нас в одну палату, и приставили к нам сторожу, и воду нам, холопем твоим, продавали. И я, холоп твой, не мог в том ничего учинити потому, что ранен и обгорел и два месяца лечился, и потом я, холоп твой, оздоровел и стал писать Шпанския земли до воеводы, чтоб нас, холопей твоих, из своей земли отпустил в православную христианскую веру. И он нас пустить не хотел и давал нам гроши и платья и жалованья, чтоб мы служили шпанскому королю, и мы, холопи твои, христианские веры не покинули и шпанскому королю служить не захотели; мне, холопу твоему, Ивашке, давал Шпанския земли король по 20 рублей на месяц, и мы ему служить не захотели. И пошел я, холоп твой, со своими товарыщи, в православную христианскую веру на твою государскую милость. И как мы, холопи твои, пошли из той Шпанския землм из города Мисины, и взяли у нас 7 человек, и засадили в тюрьму, что мы, холопи твои, шпанскому королю не захотели служить, и каторгу у нас, холопей твоих, те Шпанския немцы отняли со всеми животы, что было, и отняли у нас, у холопей твоих, те Шпанския немцы 40 человек турских невольников, и потом мы, холопи твои, не могли ничего учинити, и отпустили нас совсем, ограбив душею и телом, и дали нам, холопем твоим, лист вольной. И шли мы через их Шпанскую землю до Рима до папы римскаго наги и босы и голодны; и от папы римскаго шли мы на Венецу и из Венецы шли мы, холопи твои, до цесаря крестьянскаго, и цесарь крестьянской был нам рад и звал нас на службу и давал нам жалованье большое, а мне, холопу твоему Ивашке, давал поместье; и мы ему служить не захотели и христианския веры покинуть, и шли мы, холопи твои, в православную христианскую веру на твою государскую милость. И из Цысарския земли пришли мы, холопи твои, на Венгерскую землю и из Венгерской земли пришли мы к литовскому королю в Варшаву. И литовский король для твоего государскаго величества велел нам дати пити и есть, и дал нам пристава своего, королевскаго коморника Андрея Заклику, и дал подводы; мне, холопу твоему Ивашке, на дорогу дал 10 рублев, а товарищам моим всем по 2 рубли, и вез на подводах до Вязьмы, а из Вязьмы ехали мы, холопи твои, до Москвы на твоих государевых подводах. И шел я, холоп твой Ивашка, с товарыщи своими через многия земли наг и бос, и во всех землях призывали нас на службу и давали жалованье большое, и мы, холопи твои, христианския веры не покинули, и в иных землях служить не захотели, и шли мы, холопи твои, на твою государскую милость. Милосердный царь, государь  и великий князь Михайла Федорович всея России! Пожалуй меня, холопа твоего, с моими товарыщи за наши службишка и за полонское нужное терпение своим царским жалованием, чем тебе, праведному и милосердному государю об нас Бог известит.»
Ниже челобитной И. Мошкина идут краткие «челобитья» двадцати одного товарища. На обороте документа помета думного дьяка И. Гавренева: «151 г. июня в 20 день государь пожаловал тому стрельцу…велел дать корму по 2 алтына, а достальным всем детям боярским по 8 денег, казакам по 7, пашенным крестьянам по 6 денег для того, чтоб освободились без окупу".
Сколько это? Ведь это кормовые деньги  в день. То есть Мошкин был пожалован за семь лет плена 150 рублями тридцатью копейками, согласно своему чину.