Горло

Глава из книги "Я И МОЕ ТЕЛО. ЖИВОЙ И НЕ ИДЕАЛЬНЫЙ"

НЕ ШУМИ!

Середина 70-х. Мне лет семь. Мать на работе в дневную смену, отец в больнице, лежит в стационаре, что-то с легкими. Вся соседская детвора собралась у меня дома. Нам весело! Девчонки, мальчишки, пятеро или шестеро, разных возрастов. Болтаем о чем-то в своей детской реальности. Играем в лото.
 
В какой-то момент смотрю в окно и вижу идущего отца. И так пребываю в восторженном состоянии, оно еще  усиливается, когда вижу приближающегося отца. От радости восклицаю: «Папка идет!» Зашел, разделся, сел за стол. Очевидно, отец совсем не был готов разделить радость с нашей резвящейся детской компанией.

Сначала сказал нам: «Не шумите!» – и совсем скоро предложил всем пойти гулять на улицу. Атмосфера непринужденной радости быстро улетучилась, сменившись чем-то другим. Все поспешно собрались и разошлись. Нечто важное было для меня и моего тела в этот момент на уровне едва уловимых чувств. В этот момент их невозможно было осознать, осмыслить.  Спонтанная радость  погасла в теле. Пришлось быстро подчиниться обстоятельствам. Нечто подобное повторилось еще раз, когда отец уже громко сказал: «Не шуми!»

Потребность хоть какой-то эмоциональной близости с отцом, желание его расположения постепенно превратились в стратегию тела и души – ограничивать радость, спонтанность. Приходилось всегда поступать с оглядкой на отца, стараясь быть «тихим». Если все же создавал какой-то шум, приходилось буквально контролировать пространство дома – где отец, и не расстроит ли это его?
Я приучил себя сдерживать свой голос, буквально сдавливать связки, горло, не позволяя потоку слов, смеху вырываться наружу. Даже плач приходилось удерживать в себе – отцу не нравилось.

Ангины не заставили себя ждать. В детстве зимой они казались привычными спутниками. Впрочем, как и много позже, уже в студенческие годы. И была одна, особенно запомнившаяся, когда я совершенно утратил голос, не мог говорить.

УЧИТЕЛЬНИЦА ПЕРВАЯ МОЯ

Первый класс. Сижу на уроке за классической, полностью  деревянной партой с наклонной столешницей. В ее верхней части два углубления: одно продолговатое для шариковой авторучки и карандаша, другое посередине – круглое под чернильницу. Под локтями  откидывающаяся створка и полочка для книг под ней. На мне светлая, кажется, белая рубашка. Я кашляю. Частый, сухой кашель. Ничего с этим поделать не могу. В горле непрерывно свербит. Учительница обращает на меня внимание и произносит: «Если у тебя и завтра будет такой же кашель, оставайся дома!» После услышанного начинаю давить кашель в горле, не позволяя ему вырваться из тела наружу. Все же иногда он прорывается вовне, но не кашлем, а звуком, смесью придавленного визга со стоном. Как-то адекватно выйти из этой ситуации никаких сил у меня не было. Так же, как не было никакой возможности противостоять миру взрослых, не вполне адекватных ситуации. Пришлось приспосабливаться в ущерб телу.

ШРАМ

Поздняя осень, 1988-й год. Перед этим было довольно длительный период, окончания которого с нетерпением ждал, реально месяцами вычеркивая дни, а потом и месяцы в календаре: январь, февраль, март, апрель, май. Крестики в календаре, закрывающие времена юности, в ожидании, что вот-вот непременно наступит июнь, июль и следующие месяцы жизни, которые уже ничто не помешает наполнить радостью.

Действительно, так и произошло – наставшее лето было наполнено тем самым детским ощущением радости и счастья, как и тем, уже из безвозвратно далеких 70-х, из комнаты с ребятней. Но пришла осень с рутинными буднями и серостью, и настал другой период жизни, в котором совершенно некомфортно было находиться ни душе, ни телу. Не находил выхода, подчинился ситуации. И случилась жуткая ангина, с депрессией. Врачи, лечение, лекарства, внутривенные инъекции. По прошествии почти 40 лет помню его название – хлорид кальция. На одной из процедур молоденькая медсестра промахнулась мимо вены, и жгучее содержимое шприца через иглу попало в ткани на внутреннем сгибе правой руки. Тут же сообщаю ей: «Мне очень больно! Жжет!» На что она ответила, что бывает, и продолжила вводить содержимое шприца. Даже в этот момент мне не хватило голоса «рявкнуть» на нее и заставить вынуть иглу! Шрам приличных размеров от последствий этой неудачной процедуры остался на сгибе руки. Я был молод и принял это как данность – заживет!

Шрам – визуальный знак подавленного голоса. Того голоса, из-за которого когда-то нашей детской компании пришлось прервать беззаботное веселье и разойтись по домам. Да и вообще подавать голос, долго вести беседы или читать лекции для меня оказалось не так просто. Часто, после пары-тройки часов речевой активности, голос «садился», а на следующий день реально ощущались симптомы тонзиллита.
Но как же нам было хорошо в том, каком-то 70-м: мы громко общались, кричали, визжали в пространстве спонтанной радости. И сколько же усилий в последующей жизни пришлось прилагать горлу, окружающим его мышцам, сознанию, чтобы блокировать весь этот поток спонтанной энергии!