Пока я жив. Глава 32. Анатолий

Январским вечером я возвращался со службы.

Мороз стоял злой, градусов под двадцать пять. Воздух был сухим, колючим, звенел от холода, а снег под сапогами скрипел так, будто я шёл не по двору, а по свежему льду. Фонари горели тускло, сквозь изморозь, и тени от них ложились длинные, рваные.

Я шёл к своему подъезду, усталый, замерзший, думая о завтрашнем совещании. И вдруг услышал шорох.

Он доносился из-под лавочки у соседнего подъезда. Тихий, прерывистый, сопровождавшийся жалобным скулежом. Я остановился, прислушался. Скулёж повторился. Слабый, почти беззвучный.

Я подошёл ближе. Наклонился.

Под лавочкой, в снегу, лежал маленький чёрный щенок. Овчарка. Чистокровная, судя по форме лап и морде. Он был настолько замёрзший, что уже не мог даже плакать. Только дрожал мелкой, противной дрожью и смотрел на меня большими, тёмными глазами, в которых не было ни страха, ни надежды. Только одно — отчаяние.

Я выругался. Сквозь зубы, коротко, зло.

Кто-то наигрался и выбросил. Выкинул на мороз, как мусор. Сука.

Я присел на корточки, протянул руку. Щенок не отшатнулся. Наоборот, прижался к моей ладони, и я почувствовал, как дрожит его маленькое, костлявое тело. Он был весь ледяной.

Я не стал думать. Расстегнул шинель и засунул в неё щенка.  Он был крошечный, лёгкий, как воробей. Прижался к моей груди и затих. Только мелкая дрожь продолжала сотрясать его.

Я поднялся,  застегнул шинель на пуговицы, оставив небольшую щель для воздуха. Зашагал к подъезду. Мороз обжигал лицо, но внутри, за пазухой, теплело.

Дома я аккуратно расстегнул шинель, достал щенка. Он был крошечный, тёмный, с большими ушами, которые пока ещё не стояли, а висели, как лопухи. Он стоял на полу и смотрел по сторонам, не понимая, где находится.

Из кухни вышла Нина. Увидела меня, увидела щенка. Замерла.

— Толя... это что?

— Щенок, — ответил я коротко. — Нашёл под лавочкой у соседнего подъезда. Замерзал.

Она подошла ближе, посмотрела на него. Потом на меня. В её глаза было столько эмоций, что я сразу понял: сейчас будет разговор.

— Толя, ты понимаешь, что ты сделал? — она подняла на меня взгляд. — Как ты себе всё это представляешь? Паша в училище, приходит раз в две-три недели. Ты пропадаешь на службе. Я возвращаюсь поздно. А это — живое существо. С ним надо гулять. С ним надо заниматься. И его нельзя оставлять одного на весь день.

— Нин, я знаю. Но я не мог оставить его на морозе. Он маленький, на улице минус двадцать пять. Какая-то мразь выкинула его на верную смерть. А он бы умер. Ночью обещали, что станет еще холоднее, — сказал я.

Она смотрела на щенка, который дрожал на полу, и я видел, как её лицо постепенно меняется. Сначала — возмущение, потом — растерянность, и наконец — та самая мягкость, которая в ней всегда побеждала.

— Хорошо, — сказала она. — Но тогда ты отвечаешь за него. Всё, гуляешь с ним, кормишь, занимаешься. Это твоя собака. Ты понял?

— Понял, — ответил я.

— И назови его как-нибудь. Не «щенок» же.

Я посмотрел на маленькое, чёрное существо, которое уже начинало оживать на моей руке. На его тёмные глаза, на его большие уши, на его подрагивающий хвост.

— Гром, — сказал я.

— Гром? — Нина улыбнулась. — А почему Гром?

— Потому что он будет громким, — сказал я. — Вырастет — и будет всех пугать.

Нина усмехнулась, но я видел, что ей понравилось.

Мы закутали щенка в старое одеяло, поставили ему блюдце с тёплым молоком. Он сначала не понял, что это, потом тыкнулся носом, фыркнул и начал лакать — жадно, захлёбываясь, как будто не ел несколько дней.

Я смотрел на него и думал: вот так. Всего несколько часов назад он был обречён. А теперь — у него есть дом, есть тепло, есть имя. И он будет жить.

Совсем скоро Гром стал всеобщим любимцем.

Он оказался умным псом, быстро освоился, привык к нам. Он встречал меня у двери, когда я возвращался со службы, вилял хвостом и смотрел на меня с такой преданностью, что я забывал обо всех своих проблемах. Он был рядом с Ниной, когда она готовила на кухне. Когда Паша приезжал в увольнение, они сразу находили общий язык — Гром носился за ним по квартире, приносил ему тапки, а Паша, смеясь, чесал его за ушами.

И я поймал себя на мысли: этот пёс, выброшенный на мороз, стал частью нашей семьи. И от этого в доме стало ещё теплее.

Потому что иногда спасённая жизнь — это не просто доброе дело. Это ещё и самое лучшее, что может случиться.