Тиан и Элана. Тихвинская икона Божией Матери. 2

Тиан сидел на сваленной сосне, подставив лицо прохладному лесному воздуху, и сам не заметил, как задремал. Сон был тяжелым, вязким, полным странных образов, которые ускользали, стоило только попытаться их удержать.

Неподалеку, у самой кромки озера, Лена вела себя странно. Она стояла по колено в воде и медленно, словно дирижируя невидимым оркестром, водила руками над гладью. Ничего не происходило. Она замерла, прислушиваясь к тишине, затем опустила ладони прямо в воду, погружая их по запястья. Опять ничего.

Лена вздохнула, вернулась к догорающему костру и подкинула сухих веток. Пламя вспыхнуло, осветив её решительное лицо. Она быстро разделась и, не оглядываясь на спящего Тиана, вошла в воду. На этот раз она погрузилась полностью, скрывшись с головой в темной, зеркальной глубине.

Тиан проснулся от звука её голоса — но это был не голос Лены. Он был глубже, объемнее, словно шел из самой толщи воды и листвы. Перед глазами, прямо над озером, возникло ослепительное облако света. В центре него, сияя мягким, неземным золотом, парила икона.

— Проснулся, — раздался женский голос, звучавший отовсюду сразу: из ветра, из треска костра, из биения собственного сердца. — Я уже с Леной поговорила. Теперь я тебе скажу. То, что ты сейчас во сне видел, тебя не должно тревожить. Но видеть тебе пришлось. Это как весточка от кого-то тебе, настойчиво к тебе шла.

Тиан замер. Внутри него не было страха, только странное, звенящее спокойствие. Он смотрел на светящийся образ и вдруг понял всё без лишних объяснений.

— Богиня-Мать, — прошептал он. Это знание не удивило его. Оно было таким же естественным, как дыхание.

— Я Мать Божия, — произнесла Она, и голос Её отозвался эхом в каждой клетке тела Тиана. — А на иконе — Богородица, мое земное воплощение. Мария Богородица сына человека родила, а я — Богородица сына Божьего.

Она чуть склонила голову, и свет от иконы стал еще ярче, заливая берег, лес и саму душу Тиана.

— А вместе это наш сын, — добавила Она с тихой, бесконечной любовью. — Иисус Христос, Богочеловек.

Тиан опустился на колени, глядя, как свет иконы сливается с утренним солнцем, и в этот момент мир вокруг перестал быть просто лесом и озером. Он стал храмом, где границы между земным и небесным стерлись навсегда.
Тиан чувствовал, как по его щекам текут слезы, но это не была печаль. Это было очищение, словно из него вымывали всю накопленную за долгие годы усталость, все сомнения и страхи. Он смотрел на Богиню-Мать и видел в Ней не только величие, но и ту простую, всеобъемлющую материнскую любовь, которая способна укрыть собой весь мир.
Лена, всё еще находясь в воде, медленно поднялась. Она выглядела иначе: её кожа светилась в отблесках иконы, а взгляд стал ясным, как горный хрусталь. Она вышла на берег, не замечая холода, и опустилась рядом с Тианом. Теперь они оба были свидетелями того, что не поддавалось человеческому описанию.
Тиан почувствовал, как сердце пропустило удар. Он судорожно сжал пальцы рук , пытаясь заземлиться, вернуть себе привычную реальность.

— Как же так получается, что о тебе ничего не известно? — прошептал он, чувствуя, как пересыхает в горле. — Читал я Тору, Каббалу, немного знаю... Везде Бог-Отец, Бог-Сын, Бог-Дух святой. Где же ты? Почему история молчит о Матери, если она — начало всего?

— Ты ищешь Меня в словах, Тиан, — ответила Она, и её голос звучал одновременно внутри его головы и снаружи, в тишине озера. — Но слова — это лишь тени, отбрасываемые светом. Люди боятся того, что не могут измерить, описать или подчинить закону. Бог-Отец — это Закон. Бог-Сын — это Жертва. Бог-Дух — это Движение. А Я... Я — это Тишина, из которой всё это рождается.

— Ты читал Каббалу, — продолжала Она. — Ты искал Шехину, женское присутствие Божества, но искал её как дополнение, как отражение. Ты не понимал, что отражение — это и есть суть. Когда Мария родила Иисуса, она стала сосудом для человеческой боли. Но Я — сосуд для самой Идеи. Я — та, кто выносила в вечности само Слово, прежде чем оно стало плотью.

— Мир просто не готов признать, что Мать — это не та, кто подчиняется, а та, кто дает право на существование. Мужские культы строят храмы из камня и догм. Мой храм — это само бытие. Вы ищете Меня в книгах, но Я — это то, что заставляет вас открывать книгу. Я — вдох перед первым криком младенца и выдох после последнего вздоха умирающего.

Для тебя стали откровением яйца-писанки, которые вкладываются друг в друга. Ты сразу ухватил главное -– это принцип устройства мироздания.
Ваш мир — лишь звено в великой цепи. Над ним простираются безмерные просторы мегамира, а под ним скрывается бесконечная глубина микромира. Получается лестница, которая уходит и ввысь, и вглубь, без начала и конца. В пределе эта иерархия стремится к бесконечности — и в сторону увеличения, и в сторону уменьшения.
Эта непрерывная лестница масштабов  создаёт иллюзию, что есть чёткие границы, чёткая иерархия «маленького» и «большого», «низшего» и «высшего». На самом деле такая иерархия тоже иллюзорна: масштабы плавно переходят друг в друга, нет абсолютных границ.

Мы привыкли смотреть на небо и видеть в нем предел. Мы называем это «Вселенной», считая, что это и есть наш дом, наша единственная мирность. Но мы ошибаемся, глядя только вверх. Мы — лишь одна из матрёшек, зажатая между бесконечно большой оболочкой, которая нас объемлет, и бесконечно малым миром, который пульсирует внутри нас.

Представьте себе этот объем.
 Мы привыкли думать о клетках как о чем-то само собой разумеющемся. Когда клетка в вашем теле умирает — а это происходит тысячи раз в секунду — вы не объявляете траур. Вы даже не знаете об этом. Для вас она — лишь статистическая погрешность, расходный материал, кирпичик в фундаменте вашего «Я». Она рождается, выполняет свою функцию в почке или в сетчатке глаза, и исчезает, уступая место другой. Она не влияет на ваши мысли, не меняет ход вашей истории. Она просто есть.

Но что, если мы — такие же клетки?

Если заполнить объем нашего пространства этими «маленькими матрёшками-куколками», мы увидим, что каждая из них — это целая вселенная.

 Внутри атома, из которого состоит клетка, есть ядро и есть колоссальное, почти пустое пространство, где вращаются частицы. Это пространство — не пустота. Это мир.

Если бы мы могли уменьшиться до размеров одной такой «куколки», мы бы обнаружили там свои галактики, свои законы тяготения и, возможно, свои цивилизации. Мы бы увидели, что внутри одного атома жизнь течет по своим правилам, а в соседнем — по другим. Да, фундаментальные законы физики могут быть общими, как общие правила биологии для всех клеток вашего тела, но нюансы... Нюансы определяют всё. В одной «куколке» может быть вечная зима, в другой — цивилизация, которая научилась черпать энергию из самого факта своего существования.

Мы мечтаем о межзвездных перелетах, строим ракеты, чтобы дотянуться до соседних звезд. Но мы не понимаем, что для того, чтобы по-настоящему путешествовать, нам не нужно лететь «вверх». Нам нужно «вглубь».

Чтобы увидеть истинную Вселенную, нужно внедриться в одну-единственную куколку. Нужно стать ею. И там, внутри, вы обнаружите, что объем этого пространства не меньше, чем объем того космоса, который мы видим в телескопы. Там есть свои порядки, свои драмы, свои «люди», которые так же, как и мы, смотрят на свои микроскопические звезды и задаются вопросом: «Одни ли мы в этом мире?»

Они не знают, что они — часть вашего глаза, или вашей мысли, или вашего дыхания. Они живут, умирают, строят города и ведут войны, не подозревая, что их «Вселенная» — это лишь крошечный фрагмент вашего бытия.

И тогда возникает самый страшный и самый прекрасный вопрос: а кто тогда мы? Чьей частью являемся мы? Какая «большая куколка» сейчас смотрит на нас, не замечая, как мы рождаемся и умираем, как мы строим свои цивилизации, считая себя венцом творения?

Мы — лишь клетки в теле чего-то настолько огромного, что наш разум не способен даже осознать масштаб этого существа. Мы — часть органа, который выполняет свою функцию в бесконечном организме Мироздания. И, возможно, когда мы поймем, что наше величие — это лишь иллюзия масштаба, мы наконец перестанем смотреть только вверх, и начнем беречь ту «мирность», в которой мы живем, понимая, что от здоровья каждой нашей «клетки» зависит жизнь того, кто нас объемлет.



«Женское начало тяготеет к созерцанию и возвращению в первозданную целостность — в свою монаду. Мужское же, напротив, жаждет экспансии и внешнего проявления. Поэтому я возвращаюсь в свой внутренний центр, а ты волен следовать своим путем, куда глаза глядят — хоть в бесконечность координат X, Y, Z.

Сейчас же ваш путь лежит в Тихвин: там надлежит определить точку для возведения храма, в котором будет пребывать частица моего духа.
Глаза закрылись сами собой. Когда открылись, ни облака, ни иконы же не было.


 Лена, что именно она передала?


Линии в Немятова проявятся лишь спустя пять столетий, а наша задача — прямо сейчас указать место в Тихвине».




Тиан и Лена, пробираясь лесными тропами подошли к деревне Вымоченицы на берегу Ояти. Там они застали настоящий переполох: жители, обезумев от увиденного, метались по улицам,  бегают, глаза горят, каждый пытается рассказать другому о чуде. Как только путники появились, на них тут же накинулись, наперебой рассказывая невероятную историю.

По их словам, с небес спустилось сияющее облако, внутри которого явилась икона. Исходящий от нее живой свет исцелял недуги и возвращал молодость: так, местный калека Васька-косой внезапно встал на ноги и пошел.

 Очевидцы уверяли, что на образе была Богородица, чей ласковый взгляд и слова «И вы, дети мои» тронули всех до глубины души, а младенец на руках у нее  читал молитву из свитка.
Отче наш, Который на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков. Аминь. 

 Люди бросались на колени, пытаясь приложиться к святыне, но невидимая преграда не подпускала их ближе. Деревня до сих пор пребывала в состоянии восторженного оцепенения.