Записка из Новгорода

Великий Новгород открывается мне не сразу, но постепенно, как старинная, дорогая рукопись. Чем глубже я углубляюсь в его потаенные, заросшие травой дворики и узкие, сонные улочки, тем безогляднее влюбляюсь в его благословенную неторопливость. Здесь, в этом тихом краю, странным образом соединилось всё, по чему тоскует русская душа. На каждом шагу проступает уцелевшая, полузабытая дореволюционная Россия с ее мерным губернским бытом. В полуденный зной над тесовыми крышами плывет густой, медный звон далеких колоколен, и под этот благовест так отрадно наблюдать за чинным, неспешным движением редких прохожих, это может быть какая-то бабушка, которая шелестит опадающей листовой. В Новгороде есть что-то от Минска - та же строгая, хрустальная чистота улиц, та же просторность. Но Боже мой, как легко здесь дышится. Здесь нет и следа того удушливого, чадного дыма, который тяжелым саваном лежит над крупными городами. В этих переулках время словно споткнулось, замерло и навсегда остановилось в каком-то блаженном, вечном полусне. А у Волхова - особое утешение. С речной глади тянет легкой, прохладной сыростью, и этот воздух - удивительно сладкий, густой, пахнущий кувшинками и далекими заливными лугами - хочется пить до головокружения, как ключевую воду. Лишь изредка этот хрустальный, почти молитвенный покой бесцеремонно омрачается: из густых прибрежных кустов вдруг донесется резкая, хлёсткая брань. Это матерящиеся дети, сбившись в маленькие, дикие шайки, прячутся в зарослях, возвращая в земную, грубую реальность. Да, в этом городе время течет по какому-то совершенно иному, почти инопланетному закону - здесь не торопится абсолютно никто. Наблюдая за этим сонным, размеренным ритмом, невольно ловишь себя на парадоксальной мысли: этот старинный русский край, наверное, тайно заселили те самые эстонцы, над которыми смеялся Задорнов. Эта неторопливость здесь возведена в абсолют, в культ, в воздух, которым дышишь. Прохожие не бегут по делам, а чинно прогуливаются, машины не мчат, а плывут, и даже ветер с Волхова, кажется, делает паузы между порывами. В этом весь он, складывается ощущение, что он уже везде успел: здесь непостижимо уживаются первозданная красота, стихийное русское безумство и вековая, византийская неторопливость. Город застыл в каком-то постоянном, благостном полусне. Может быть, именно поэтому, в отличие от всей остальной России, он и остался столь уникальным? В то время как страна фанатично и слепо шагает из крайности в крайность, ломая уклады, Новгород словно просто ещё не успел проснуться. Он замер на пороге вечности, укрывшись от больших бурь в своих тихих двориках. Кто знает?