Толька из моего детства

Мне исполнилось десять, когда мы переехали в новостройку. Повсюду пахло свежей штукатуркой, привозной землёй и разогретым гудроном. Урчали катки, гремели экскаваторы. Из открытых окон летел стук молотков, визг пил и вой дрелей. Между двумя кирпичными пятиэтажками сколотили беседку и песочницу, вкопали массивный стол — резаться в карты и домино.

Взрослые уходили на работу спозаранку. Предоставленные сами себе, мы носились общей стаей — и домашние мальчики, и хулиганы. Пропадали на стройках, жгли костры у дикого озера, пекли в золе картошку. В конце лета караулили у овощного грузовики: помогали с разгрузкой, а потом раскалывали о бордюр заработанный арбуз и съедали до самой корки. Зимой таскали в молочных бидонах воду для катка и допоздна гоняли шайбу. Весной бесстрашно прыгали по тающим льдинам.

Одним из нас, чуть постарше, был Толька — малорослый, жилистый, вечно державшийся особняком. Разговаривал скупо, всегда по делу. Он участвовал во всех наших похождениях, но иногда бесследно исчезал. Из его квартиры на первом этаже часто были слышны грохот мебели, пьяная ругань отца и вопли перепуганной матери. Соседи не раз видели, как во время таких скандалов Толька выпрыгивал из окна и убегал. До рассвета где-то отсиживался, прижимая к ушибам холодное железо. А когда днём он снова появлялся, все замечали на его лице свежие синяки и ссадины.

Я переживал за него и тянулся к нему, чувствуя скрытую силу. Он тоже выделял меня среди остальных и со мной иногда бывал откровеннее.

Однажды мы забрались на крышу недостроенной пятиэтажки. При слишком крутом скате и без ограждений было страшно. Поэтому мы примостились у самого гребня, прижавшись спинами к кирпичной кладке чердачного окна. Сидеть на сером волнистом шифере было жёстко и неудобно — приходилось постоянно ёрзать. В какой-то момент ноги потеряли опору, я рухнул на спину и заскользил вниз. Внутри всё сжалось от ужаса. Но Толька успел схватить меня и удержать.

Кое-как я выбрался со стройки — руки и ноги дрожали. У подъезда стояла бабушка. Я был так напуган, что сразу всё ей рассказал. Она слушала, гладила меня по спине и тихо, на ухо, прошептала: «Это ангел тебя спас». Я не придал её словам значения, но стало легче. Было ещё совсем светло, когда я зашёл в свою комнату и прилёг, а проснулся уже утром.

Как-то раз я сидел в беседке рядом с Толькой — он, прикрыв глаза, подбирал на гитаре аккорды. Привычный шум двора нарушил глухой удар: улетевший от пацанов мяч врезался прямо в оконное стекло. Оно отозвалось противным, дрожащим гулом, но выдержало. Мальчишки кинулись врассыпную, и только один — хозяин мяча — остался.

Из подъезда вылетел разъярённый босой мужик в майке и спортивных штанах и схватил пацана за плечо. Он начал орать, угрожая милицией. Толька отложил гитару, шагнул к ним и глухо сказал, что окно целое и надо отпустить малого. Но мужик не унимался и сжал пальцы так, что мальчик взвыл. И тут Толька внезапно, всем телом прыгнул вперёд и толкнул верзилу в грудь. Тот от неожиданности отшатнулся и выпустил мальчишку.

Началась драка. Мужик хватал Тольку в охапку, швырял на землю, сшибал с ног, как медведь лапами. А тот упрямо вставал и снова бросался в бой. Упав в очередной раз, он незаметно сдёрнул с шеи верёвку с тяжёлой связкой ключей. Накинул петлю на большой палец, а сами ключи зажал в кулаке. Толька кинулся на обидчика и сделал ложный замах левой рукой. Мужик отвлёкся, а Толька разжал правую ладонь, выпустив ключи на верёвке, и сбоку-снизу хлестнул верзилу по голове. У того ручьями по лицу потекла кровь. Покачиваясь, но стараясь держать спину прямой, Толька ушёл со двора до приезда милиции.

Я был оглушён увиденным. В ушах стучал пульс, ноги не слушались. В ту ночь я никак не мог уснуть: перед глазами проносились обрывки драки. О случившемся я никому не рассказывал. О случившемся я никому не рассказывал. Но когда через несколько дней мы остались наедине, я не выдержал и обо всём расспросил. Толька объяснил, что его научили старшие: как обманывать противника, незаметно доставать ключи и ими бить. Он долго тренировался — сначала на старых покрышках, а уже потом в драках. Я слушал его с восхищением и в то же время со страхом перед суровостью открывшегося мне мира.

Время шло, мы взрослели. Толька перешёл в восьмой класс, и у него уже была другая — взрослая компания. Мы лишь изредка пересекались в школьных коридорах или на улице, на ходу обмениваясь скупыми приветствиями.

В последний раз я видел его ранней весной. Он сильно изменился — смотрел прямо, спокойно и уверенно. И я впервые увидел его улыбку. В тот день он рассказал мне о своей девушке.

С первыми тёплыми днями все наши мысли были только о летних каникулах. Но всё оборвалось в один день.

Известие о том, что Тольку нашли мёртвым, потрясло наш двор. Вокруг шептались о самоубийстве, но я не верил — слишком хорошо помнил нашу недавнюю встречу, его уверенный взгляд и улыбку. В школе старшеклассники только об этом и говорили, а учителя выглядели напуганными. Через несколько недель всем объявили, что завуча сняли с работы, а всех второгодников и хулиганов перевели в ПТУ.

Хоронили в субботу. С раннего утра моросил дождь. Дверь в квартиру была настежь открыта, у гроба сидел отец, тяжело уронив на колени огромные, узловатые руки. Я долго смотрел на жёсткое, заострившееся лицо Тольки. В памяти одна за другой оживали картины нашего детства — в них он оставался сильнее и бесстрашнее всех. Я мысленно поблагодарил его за всё и вышел.

Гроб вынесли из подъезда, заиграл оркестр. Вокруг начали толпиться зеваки. Но тут заплакала Толькина девушка — навзрыд, с такой неприкрытой болью, что посторонним стало не по себе, и они тихо разошлись. Глотая слёзы, я брёл за гробом по липкой, серой грязи. Друг, когда-то спасший мне жизнь, себя защитить не сумел.

Прошло много лет. Немало испытаний выпало на мою долю, но я всегда чувствовал глубоко внутри Толькину независимую силу, помогающую мне в трудные минуты.

09-26