Русский язык, как широкая река

   РУССКИЙ  ЯЗЫК — КАК  ШИРОКАЯ  РЕКА
                Сказка-быль
   Давным давно, когда леса стояли гуще, реки текли медленнее, а дорога из одной деревни в другую считалась настоящим путешествием, жили на одной большой земле разные народы. У одних дома были сложены из толстых брёвен, у других — из камня, третьи ставили юрты, чтобы легко сниматься с места, когда приходит время перегонять стада. Говорили они на разных языках: где то слова звенели, будто ручьи по камням, где то звучали твёрдо, как стук молота по наковальне, а где то тянулись, словно песня над степью.
   И поначалу жили они порознь: каждый на своём берегу, каждый по своим обычаям. Встречались редко. Во время своих встреч они не всегда понимали друг друга. Не из за злости, а просто потому, что не знали, как сказать самое главное так, чтобы услышали.
   А земля вокруг была щедрой, но и суровой. То река выйдет из берегов и смоет огороды, то мороз ударит раньше срока, то степной ветер принесёт сухую бурю. И вот в один особенно трудный год пришла беда: лето выдалось холодным, дожди шли без остановки, а потом вдруг ударили ранние заморозки. Урожай пропал, в погребах оставалось совсем немного, и каждая деревня думала только о том, как бы самой продержаться до весны.
   В это время в маленькой лесной деревне жил старик Илья — русский, знавший лес как свои пять пальцев. Он умел читать следы зверей, предсказывать погоду по дыму и знал, где в самые лютые морозы можно найти сухие дрова. К нему приходили за советом, и он никому не отказывал.
   Однажды к Илье пришёл гость — Аслан, горец, который пригнал овец на летние пастбища неподалёку. Лицо у Аслана было усталым, глаза тревожными.
   — Беда, — сказал он, и хотя говорил он на своём языке, Илья понял по голосу, что речь идёт не о пустяке. — Овцы слабеют, травы мало, а впереди зима. Мы не сможем остаться здесь. Но и уйти далеко не успеем.
   Илья молча кивнул, будто ждал этих слов. Потом достал кусок хлеба, налил в деревянную миску горячего травяного отвара и протянул Аслану.
   — Садись, — сказал он просто, и в этом «садись» было больше, чем в длинных речах: «ты не чужой, ты пришёл вовремя».
   Аслан сел. И пока он ел, Илья не торопил его словами. Он слушал. А когда гость закончил рассказ, Илья встал, подошёл к полке, снял старую карту, которую чертил ещё его отец, и ткнул пальцем в узкую долину, спрятанную за высокой грядой холмов.
   — Тут, — сказал он. — Там ветер не такой злой, там солнце греет дольше, и трава держится до снега. Я сам видел прошлой осенью. Но туда трудно пройти: тропа узкая, скользкая, а в дождь её и вовсе не разглядеть.
   Аслан посмотрел на карту, потом на Илью. В его глазах мелькнуло облегчение.
   — Спасибо, — сказал он. И добавил уже на ломаном русском, подбирая слова: — Я не знал… я думал, вы смотрите на нас как на чужих.
   Илья усмехнулся, но не зло, а устало и по доброму:
   — Чужие — это те, кто мимо пройдёт, когда беда. А беда у нас одна. Значит, и держаться надо вместе.
   На следующий день Илья собрал самых крепких парней из своей деревни, взял топоры, верёвки, сухие дрова и пошёл с Асланом. Они расчищали тропу, вбивали колья там, где земля сползала, вязали перила из веток. Работали молча, потому что слова были не нужны: каждый понимал, что делает.
   К полудню к ним присоединились люди из соседней татарской деревни — пришли не с пустыми руками: принесли мешки с мукой, тёплые одеяла, крепкие сапоги. Их старейшина, Фатима, сказала:
   — Мы слышали, что вы идёте спасать стадо. Значит, нам тоже надо быть здесь. Потому что, если беда придёт к вам, завтра она может прийти и к нам.
   Так, шаг за шагом, тропа становилась надёжнее. К вечеру она была готова, и Аслан смог перевести овец в ту самую долину. А люди остались ночевать вместе: развели большой костёр, поставили котлы, смешали всё, что принесли. Русские принесли квашеную капусту и ржаной хлеб, татары — горячие лепёшки и густой бульон, горцы — сушёное мясо и травы, которые придавали еде особый аромат.
И вот тут случилось самое удивительное: когда все сели вокруг огня, оказалось, что язык у них теперь один — язык заботы. Кто то говорил по русски, кто то вставлял слова на своём языке, а остальные угадывали по интонации, по жестам, по глазам. И чем дольше они сидели, тем легче становилось понимать друг друга.
   Старик Илья тогда сказал:
   — Русский язык — как широкая река. Он не стирает другие языки, не делает их ненужными. Он просто даёт всем берег, на котором можно стоять рядом. На нём можно позвать на помощь, можно сказать «спасибо», можно договориться, как вместе пережить зиму.
   С той зимы пошло по земле новое правило: если беда — собираться всем вместе, не дожидаясь зова. А если праздник — тоже всем вместе. Русские водили хороводы, татары танцевали быстрые танцы, горцы пели протяжные песни, и каждый раз кто нибудь переводил самое главное: о храбрости, о верности, о том, как важно беречь свой дом.
   Со временем дети этих людей стали расти бок о бок. Они играли в одни игры, помогали друг другу в школе, а дома слышали сразу несколько языков: мамин, папин, бабушкин. И русский стал для них общим языком — не вместо родных, а вместе с ними. На русском они договаривались, на родных языках хранили память.
Говорят, что именно с той самой зимы, когда люди вместе спасали стадо и расчищали тропу, и пошла по всей земле добрая молва: здесь живут народы, которые умеют слышать друг друга. И если спросить любого старожила, почему они дружны, он ответит:
   — Потому, что беда не спрашивает, на каком языке ты говоришь. А доброта — тоже. И когда ты протягиваешь руку, слова не так уж важны. Главное, чтобы рука была настоящей.
   А русский язык стал той дорогой, по которой все эти руки могли встретиться.