Северное Сияние

Он перестал видеть сны пять лет назад — и перестал со всеми общаться. Соседи по общежитию его не видели, кроме как на смене. Он выходил на пирс только ночью, чтобы никто не мешал. Потом возвращался, тихо ложился, проваливался в чёрную яму, а утром вставал и шёл на работу. Даже когда он закрывал глаза днём, в обеденный перерыв, была только серая пелена. Он думал, что так и будет до конца.

Звали его Виктор. Он работал в цеху по переработке рыбы на Камчатке. Воняло тузлуком, чешуёй и железом. Каждый день он чистил ножи, сортировал тушки, мыл полы. Жил один. Соседи по комнате не задерживались — разъезжались, кто в город, кто в другой цех. Он оставался. Потому что ему было всё равно. Ему давно уже было всё равно.

Она ушла в апреле пять лет назад, когда снег лежал до мая. Он не провожал её. Она сама собрала вещи, сама вызвала такси до аэропорта. Он стоял на крыльце общежития, курил и смотрел в сторону моря. Она сказала на прощание: «Ты перестал видеть небо... и меня. Ты перестал видеть, как небо танцует». Он усмехнулся тогда: «Танцует, не танцует, противно». Она посмотрела на него долгим, тягучим взглядом, села в такси и уехала.

Сначала он злился. Винил её за то, что уехала. За то, что не поняла его. За то, что он вкалывает на рыбообработке, а она хочет смотреть на какие-то сполохи северного сияния в небе. Он думал, что она вернётся. Неделя, две, месяц — не вернулась. Он перестал ждать. Перестал мыть окна в своей комнате. Зачем, если там всё равно нечего видеть? Он выходил на улицу только ближе к ночи, когда на пирсе никого нет. Смотрел себе под ноги, на доски, на воду у причала. Голову не поднимал. Северное сияние горело над ним каждую зиму — он не замечал...

Жизнь стала чёрной. Раньше, когда она была рядом, хотя бы слышал её голос, её смех. А теперь в комнате было тихо, только ветер в форточку и гул двигателя с базы. Он перестал включать свет, когда приходил с работы. Садился в темноте, смотрел на экран выключенного телевизора и молчал. Иногда он хотел заплакать, но слёзы не шли. Они застряли где-то глубоко, запечатанные злостью и гордостью.

Иногда он выходил на пирс, садился на ящик и смотрел на море. Оно было тёмное, холодное, без берегов. Оно не обещало ничего. И он не ждал.

Однажды вечером к нему подошёл новый парень, Коля, который только устроился. Молодой, шумный, глаза горят. Он сел рядом, спросил разрешения закурить. Виктор молча кивнул. Они сидели, смотрели на воду, и Коля вдруг сказал:

— А у меня дочка родилась. Третьего дня. Ещё даже не видел, в отпуск только через месяц. Представляешь, какая она там, на материке?

Виктор посмотрел на него. Коля улыбался, и эта улыбка была такой живой, такой горячей, что Виктору стало больно. Он отвернулся.

— Поздравляю, — сказал он хрипло.
— Спасибо, — Коля затянулся. — А у вас есть кто?

Виктор молчал. Потом сказал:

— Была. Жена... больше нет.

Коля не стал лезть. Они докурили, разошлись. Виктор шёл к себе и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за пять лет ему стало тепло от чужой радости. Он почти улыбнулся, но вместо улыбки вышла кривая гримаса. Он давно разучился радоваться.

В тот вечер Виктор лёг спать и впервые за пять лет увидел сон. Ему снилось лето. Деревня. Белый дом с зелёной крышей. Он сидит на крыльце, а рядом — она. Его бывшая жена Лена. Она улыбается, гладит его по руке и говорит: «Ну что ты такой скучный? Посмотри, как солнце садится». Он смотрит и видит закат — багровый, тягучий, как расплавленный мёд. Она берёт его за руку, и ему тепло. Спокойно. Он хочет сказать ей что-то, но не может — губы не слушаются. А она наклоняется и шепчет в самое ухо: «Ты перестал видеть небо. А я не могла жить без неба. Вспомни, как я говорила: северное сияние танцует. Ты не верил. А оно танцует. Ты только посмотри, слышишь? Посмотри».

Он проснулся в поту. В комнате было темно, за окном немного выл ветер. Сердце колотилось так сильно, что он слышал удары в висках. Слёзы текли по лицу — горячие, липкие. Он не плакал с того дня, как она ушла. Он лежал на койке, смотрел в потолок и плакал, как ребёнок. Плакал от того, что она пришла во сне. От того, что она сказала «посмотри». От того, что он пять лет просто существовал, механически двигал руками и ногами, а она всё это время была права — он перестал смотреть.

Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном была ночь, но где-то вдали уже брезжил свет — серебристый, робкий. Северное сияние. Он смотрел на него, и слёзы не прекращались. Но это были уже не слёзы горя. Другие.

Он простоял так до утра. Когда в комнату заглянул Коля, чтобы разбудить его на смену, Виктор обернулся. Коля увидел его лицо, мокрое, опухшее, с красными глазами, и замер.

— Вы чего? — спросил он испуганно.

Виктор улыбнулся. Криво, неловко, но в первый раз за пять лет.

— Ничего, — сказал он. — Всё хорошо. Я просто вспомнил, что надо смотреть.

Он перешагнул через себя, через свой каменный панцирь. Через годы немоты и злости. Он взял куртку, надел, вышел на улицу. В лицо ударил ледяной ветер, он не съёжился, пошёл на пирс, остановился, глянул на море. Оно уже не было тёмным. Оно переливалось, дышало, жило...

Он стоял и смотрел. Ждал. К вечеру небо снова загорелось. Сначала бледно-зелёные штрихи, потом фиолетовые всполохи, потом огромные занавеси, которые колыхались над головой. Это было невероятно. Это было так, как она когда-то описывала. «Небо дышит», — говорила она. И он видел теперь — дышит. Танцует.

Он думал о том, как ей позвонить...

Однажды поздним вечером, когда Виктор снова сидел на пирсе, глядя на тёмную воду, к нему подошёл старый мастер Палыч, тот, что работал на базе с первого дня. Палыч присел рядом, закурил и сказал:

— Слышал, Витек, люди говорят, Ленка твоя… в аварию попала. На трассе. Вот беда, укатила на материк — и всё.

Виктор замер. Телефон в кармане вдруг показался тяжелым. Он посмотрел на Палыча, потом на небо, потом снова на Палыча.

— Давно? — спросил он. Голос был сухой, как щепка.
— Да говорю ж, год назад. Я думал, ты знаешь.

Виктор кивнул. Он не заплакал. Он не почувствовал боли. Только где-то глубоко, на самом дне, будто захлопнулась дверь — и всё. Он сказал:

— Она для меня умерла, когда ушла. Так что мне всё равно.

Палыч пожал плечами, докурил и ушёл. А Виктор остался сидеть на пирсе, глядя на море. Северное сияние горело над головой, но он его снова не видел. Он смотрел в одну точку и молчал. Всё, что он хотел сказать ей, снова стало ненужным. Она ушла и не вернётся. Теперь окончательно... Где же ты, Господи...

Прошло несколько дней. Виктор работал на автомате. Руки делали своё дело, а голова была пустая.
На пятый день ему понадобилось позвонить в ремонтную мастерскую в городе. Он нашёл номер в старом телефонном справочнике, но ошибся одной цифрой. Набрал, приложил трубку к уху.

— Алло, парикмахерская — сказал голос.

Виктор замер. Этот голос он знал лучше, чем свой собственный. Он прижал телефон так, что побелели костяшки.

— Лена? — спросил он хрипло.

В трубке помолчали. Потом она ответила удивлённо:

— Виктор? Ты?

Он закрыл глаза. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом заколотилось так, что он услышал его в висках.

— Ты жива, — сказал он. Не вопрос, утверждение.
— Жива, конечно, — она засмеялась. — А что такое?
— Мне сказали, ты погибла. В аварии.
— Глупости, — она засмеялась снова. — Я в Петропавловске, работаю. Жива-здорова.

Он стоял на улице, прижимая телефон к уху, и по его лицу катились слёзы. Горячие, солёные, неудержимые. Он не вытирал их. Он смотрел на небо, где снова загоралось северное сияние — зелёное, живое, танцующее.

— Лен, — сказал он, когда голос чуть окреп. — Я смотрю на сияние.

Она молчала. Он слышал её дыхание.

— Оно танцует, — сказал он. — Ты была права. Я вижу. Ты жива. Ты жива, слышишь?

Она всхлипнула. Тихо, как тогда, когда они только расставались.

— Вечно ты всё видишь в последний момент, — сказала она.

Он улыбнулся сквозь слёзы. Улыбка была кривая, мокрая, но от всей души.

— Можно я приеду? — сказал он. — Через месяц, когда смену закрою. Я приеду к тебе. Только будь.

Она выдохнула.

— Буду, — сказала она. — Приезжай.

Он сбросил вызов. Положил телефон на колени. Поднял голову. Над морем переливались зелёные и фиолетовые ленты, они тянулись к нему, обнимали, кружились. И он смотрел на них и плакал, но это были уже не слёзы боли. Другие. Слеза облегчения.

На пирс выбежал Коля.

— Слышал? — крикнул он. — Вы ей звонили? Она жива?

Виктор кивнул, вытер рукавом мокрое лицо.

— Жива, — сказал он. — Представляешь, жива.

Коля улыбнулся, присел рядом, достал телефон.

— А хотите посмотреть? — сказал он. — Я дочке вчера звонил, она там по видео... Мать показала.

Виктор хотел отказаться, но не смог. Коля уже протягивал телефон. На экране была маленькая девочка в белом чепчике. Она лежала на руках у женщины, дрыгала ножками, открывала и закрывала рот. Сопела. Живая. Настоящая.

Виктор смотрел на неё, и что-то снова вставало в горле. Но это не была боль. Это была жизнь. Чистая, только что родившаяся жизнь. Он почувствовал, как лицо само собой разглаживается, и уголки губ ползут вверх. Он почти улыбнулся — по-настоящему, без гримасы.

— Красивая, — сказал он. — Счастливый ты, Коля.

Коля спрятал телефон, хлопнул его по плечу.

— И вы счастливый будете, — сказал он. — Она же ждёт.

Виктор посмотрел на Колю, потом снова в небо. Потом достал из кармана старую фотографию — они с Леной стоят у белого дома с зелёной крышей. Он провёл пальцем по её лицу и убрал обратно.

— Жива, — сказал он. — И я теперь жив.

Он встал, хлопнул Колю по плечу и пошёл к себе в комнату. В лицо дул лёгкий, холодный, солёный ветер. В груди было тепло и спокойно, но это спокойствие было светлым, как то небо, которое он наконец научился видеть.

Через месяц он сядет на самолёт. Прилетит в Петропавловск. Увидит её в аэропорту. Подойдёт, возьмёт за руку и скажет:

— Я научился смотреть. Теперь хочу смотреть на тебя. — И улыбнётся.

А она, глядя в его мокрые глаза, улыбнётся в ответ и скажет:

— Ты всё-таки увидел.