Сорок три

1

  Внук появился на пороге в тот момент, когда я как раз заканчивал чистить картошку. Не для супа — для драников, по-стахановски, чтобы с хрустом. Глянул на его физию и сразу понял: всё, приехал человек. Рожа — как перезревший помидор, который не то чтобы уронили, а скорее — им же по стене и проехались. Глаза мутные, плечи ссутулены, и даже кеды на ногах как-то поникли, будто резина оплакивает собственное существование.

— Чего нос повесил? — спросил я, не оборачиваясь. — Алюминий в башке кончился или любовь неразделённая?

  Он вздохнул. Это был такой вздох, что мог бы разогнать тучи над всем нашим микрорайоном, но не разогнал.

— Дед, — сказал он хрипло. — Она ушла.

  Я картофелину в руке задержал. Посмотрел на неё, на внука, потом опять на неё. Картофелина была ровная, глазки у неё были аккуратные, такие, что даже вырезать ничего не надо. Я положил её в сторону, отдельно.

— Это которая? — спросил я. — Та, с красными волосами и родинкой над губой?

— Нет, — сказал он обречённо. — Та была два года назад.

— А, ну да. А эта?

— Эта... — он запнулся, и я понял, что сейчас начнётся самое страшное. — Эта — настоящая.

  Ну вот. Приехали. «Настоящая». Слово, которое в шестнадцать лет весит больше, чем вся остальная Вселенная, включая чёрные дыры и налог на квартиру.

  Я вытер руки о видавшую виды тряпку, которая висела на краю раковины ещё со времён Брежнева, и махнул ему рукой.

— Проходи, — сказал я. — Садись. Будем разговор говорить.

  Он прошёл, сел за кухонный стол, положил голову на руки. Прямо как памятник самому себе. Я поставил чайник. У нас заварка была не абы какая, а с мятой, которую бабка сушила собственноручно. Кстати, бабки не было — ушла в магазин за хлебом, но это я потом понял, а сначала просто не обратил внимания.

— Рассказывай, — сказал я, садясь напротив. — Только без этого. У нас на кухне не завод по производству соплей.

2

  Он рассказал. Обычная история. Весна, школьные коридоры, она — блондинка с глазами цвета той самой небесной синевы, которую рисуют на открытках, а он — рыцарь на велосипеде «Стелс». Они смотрели друг на друга, дышали одним воздухом, слушали одну музыку. И тут — бац. Вчера она сказала ему, что ей нужно «пространство». И завтра у неё занятия по испанскому. И вообще, она чувствует, что он её «ограничивает».

— Я просто хотел, чтобы она была счастлива, — сказал внук, и голос у него предательски дрогнул.

  Я помолчал. Чайник закипел, я залил мяту, пододвинул ему кружку.

— Выпей, — сказал я. — Успокойся. И слушай сюда.

  Он поднял на меня свои мокрые глазищи. Я вздохнул, откинулся на спинку венского стула, который скрипел на все ноты, словно оркестр имени Осипова, и начал.

— Вот смотри, — сказал я и кивнул на стену, где висела наша с бабкой свадебная фотография в рамке. Там мы стояли: я в каком-то нелепом пиджаке, она — в платье, которое шила три месяца. Щёки полные, взгляды — как у людей, которые только что выиграли в лотерею и не знают, куда деньги девать. — Мы с моей старухой прожили как в сказке. Сорок  лет и три года.

— Это красиво, — прошептал внук.

— Красиво? — переспросил я. — Это не красиво. Это — работа. Ты думаешь, тридцать три года — это букет цветов каждый день? Щас я тебе расскажу, как это работает.

  Я сдвинул кружки на середину стола, освободил место.

— Утро, — сказал я. — Я встаю. Первым делом, пока глаза ещё не продрались, пока чай не заварен, я смотрю на её лицо. На настроение. И, прости господи, я должен угадать, что у неё в голове происходит сейчас, в эту самую секунду. Это, Вовка, не просто. Это даже спустя десятилетия.

— Почему? — спросил он, заворожённый.

— А потому что она — женщина. А там, внутри неё, архитектура такая, что сам Ле Корбюзье бы охренел. Сегодня у неё хорошее настроение — она мне улыбается. Я угадал — я могу пойти на рыбалку или просто сидеть в тишине, и день пройдёт как по маслу. Мы будем пить чай, она будет вязать, я буду читать газету, и всё будет в ажуре.

— А если не угадал? — спросил внук.

  Я вздохнул тяжело.

— Если не угадал, — сказал я, — считай, пропал день. Всё пойдёт через пень колода. Я скажу «доброе утро», а она — нахмурится. И вот уже этот хмурый взгляд начинает проецироваться на всё: на чай, на завтрак, на погоду за окном. Я возьму ложку не из той секции, где она любит, — ай, плохо. Я скажу, что картошка пересолена, — вообще край. И весь день, понимаешь, я буду ходить по этому тонкому льду. И самое главное, Вовка, что обижаться не на кого.

— То есть как — не на кого? — удивился он. — На неё же.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Ты же сам выбирал. Никто за уши не тянул. Это как в зеркало смотреть и обижаться. Ну глупо же, правда? Ты стоишь, смотришь на своё отражение, а отражение тебе лыбу даёт не ту, какую хочется. Ты что, начнёшь на зеркало кулаком махать? Нет. Потому что это — ты и есть. Так и тут. Я выбрал её. Я выбрал этот характер, эти глаза, эти сорок три года. Каждый день я просыпаюсь и делаю выбор: или я злюсь на то, что она не угадала мои мысли, или я угадываю её.

3

  Внук смотрел на меня с таким лицом, будто я ему только что разгадал теорему Ферма на салфетке.

— Ну и что мне делать? — спросил он. — Я люблю её. А она меня — нет.

— Да кто ж его знает, — пожал я плечами. — Может, и любит. А может, и нет. Ты не готов. Или она не готова. Или оба. Вселенной виднее, куда и кому чего.

— «Вселенной»? — переспросил он с горькой иронией. — дед, ты серьёзно? Вселенная? Ты же прагматик, ты всегда говоришь, что никакого Бога нет, есть только законы физики.

  Я улыбнулся.

— Бог или физика — не важно. Но есть такая штука, Вовка. Я её называю «Большой Сценарий». И там не написано «жили долго и счастливо» для всех подряд. Для кого-то написано «помучились и разбежались». Для кого-то — «встретились на день и разошлись». И это тоже — правильно.

— Правильно? — он аж привстал. — Как это может быть правильно, если мне больно?

Я протянул руку и положил её ему на плечо. Он дёрнулся, но потом замер.

— Ты сейчас сидишь, — сказал я, — и думаешь, что у тебя внутри всё сгорело. Что без неё — пустота. Правильно?

— Да.

— А я тебе скажу так. Твои переживания — это пыль для неё. Не в смысле, что ты — говно. А в том смысле, что она живёт своей жизнью. У неё там, в голове, свои архитекторы, свои Ле Корбюзье. Она сейчас, может, даже не вспоминает тебя. Она уже переключилась на испанский, на свою подругу или на новую музыку. А ты сидишь и пережёвываешь эти гранулы боли, как старый жвач. Завтра ты уже будешь вспоминать её с лёгкой грустью, а послезавтра — удивишься, что вообще так переживал.

— Ты так думаешь? — спросил он тихо.

— Я не думаю, — сказал я. — Я знаю. Потому что у меня такое тоже было. В моей жизни было три таких «настоящих», а четвёртой стала твоя бабка. И знаешь что? Если бы я тогда, в первом классе, повесился из-за той, которая не пришла на мою контрольную по математике, я бы не сидел здесь с тобой.

  Я замолчал. В кухне было слышно, как тикают старые ходики. Они тикали с какой-то нечеловеческой уверенностью, будто знали всё наперёд.

— А не забудешь, — добавил я жёстко, — значит дурак, туда тебе и дорога. Любовь — она как гриб. Если он не твой, он несъедобный. Хоть жарь, хоть парь, хоть с майонезом ешь — всё равно отравишься.

  Внук сглотнул. Помолчал. Потом задумчиво уставился в кружку.

— А ты свою любишь? — спросил он вдруг.

— Кого? — переспросил я.

— Бабушку.

  Я посмотрел в сторону окна. Там за стеклом качались ветки старого клёна. Солнце садилось, и кухня наполнялась оранжевым светом, как апельсиновый сок.

— В том-то и дело, — сказал я медленно. — Я её люблю. Но не так, как в кино. А как... ну, как собственные руки. Ты же не любишь свои руки в прямом смысле слова? Ты просто понимаешь, что без них — никак. Ты с ними проснулся, ты с ними уснул. Они могут делать больно, могут делать добро. Но они — часть тебя. И когда я смотрю на её лицо по утрам, я не думаю «о боже, какая красота». Я думаю: «Господи, дай мне сил понять хотя бы что ей сейчас надо». И, знаешь, в этом есть кайф.

— Кайф? — не понял внук.

— Ага. В том числе и чтобы угадать. Это игра. И если ты выиграл — ты король. А если проиграл — ну что ж, завтра новый раунд. Это как квест. Только длиною в жизнь.

4

  Тут дверь хлопнула. Вошла бабка. Высокая, в цветастом платке, с авоськой, из которой торчала буханка «Бородинского» и пакет кефира.

— О, — сказала она, глядя на внука, — а ты чего такой кислый? Мать не кормит?

— Да любовь у него, — сказал я буднично. — Несчастная.

  Бабка глянула на меня, потом на внука. И вдруг усмехнулась.

— А ты ему рассказал? — спросила она.

— Что? — не понял я.

— Как мы с тобой познакомились, — сказала она, ставя хлеб на стол. — Или ты опять про свои утренние гадания рассказал?

  Внук переводил взгляд с меня на неё.

— А как вы познакомились? — спросил он.

  Бабка засмеялась. Смех у неё был звонкий, как разбитое стекло, если его собрать в колокольчик.

— Он меня не любил, — сказала она просто. — Он вообще на меня внимания не обращал. У него была тогда другая — Надя. Такая вся из себя, в джинсах-клеш, с гитарой.

  Я покраснел. Честно слово, покраснел, как помидор в теплице. Это было давно, я и думать забыл.

— Что? — вытаращился внук.

— Да, — кивнула бабка. — Он бегал за ней три года. А я просто сидела на лавочке и читала. И однажды, когда Надя уехала в другой город, он пришёл ко мне и сказал: «Ну, делать нечего, пойдём в кино». И пошли.

— То есть как — «делать нечего»? — спросил внук, глядя на меня с таким укором, будто я предал все идеалы человечества.

— Вот так, — сказал я, отводя взгляд. — Не было любви. Был расчёт. Она сидела на лавочке, у неё была косичка, и она пекла пирожки с капустой. А Надя… Надя уехала. И что мне, одному сидеть?

— А теперь? — спросил внук шёпотом.

  Бабка подошла ко мне сзади и положила руки мне на плечи. Я почувствовал, как она сжала их чуть сильнее обычного.

— А теперь, — сказала она, наклоняясь к моему уху, — скажи ему правду, старый пень.

  И тут я понял, что всё. Это момент истины. Я сглотнул, выпрямился и посмотрел внуку прямо в глаза.

— Вовка, — сказал я. — Есть одна вещь, которую надо запомнить. Я только что расписывал тебе утренние квесты, про «угадай настроение», про то, что я выбрал — и не обижаюсь. Да?

— Да, — кивнул он.

— Так вот. Это всё — враньё.

5

  Он застыл. Даже чай в его кружке, кажется, перестал дымиться от удивления.

— То есть как враньё? — спросил он.

— А так, — сказал я, сбрасывая руки бабки с плеч. Она засмеялась и отошла к плите. — Я тебе сейчас рассказал красивую сказку для того, чтобы ты успокоился. Чтобы ты понял, что боль — это нормально, что она проходит, что надо работать над отношениями и прочая, прочая, прочая. Это как книжка по саморазвитию, которую ты купишь в киоске и будешь читать в метро, чтобы казаться умным. Но правда, Вовка, она не в этом.

  Он смотрел на меня, как на сумасшедшего.

— А в чём? — спросил он.

  Я поднялся, подошёл к старому серванту, достал из него початую бутылку самогона, налил себе граммов сто пятьдесят в гранёный стакан.

— Правда, — сказал я, — в том, что я не угадываю её настроение по утрам. Вообще не угадываю. Я просто делаю вид, что угадываю, а она делает вид, что я угадал. И мы оба знаем, что это спектакль. Но мы его играем уже сорок три года.

— Зачем? — выдохнул он.

— Затем, — сказал я, отпивая самогон. — Что если бы я каждое утро реально пытался влезть в её голову и понять, что ей надо, я бы сошёл с ума на десятом году. Или на пятом. А может — на втором. Человеческий мозг, Вовка, не создан для того, чтобы жить в чужом мозгу. Это как пытаться прочитать книгу через закрытую обложку. Можно, конечно, потренироваться, но результат будет всегда примерно такой: «Чую, у тебя проблемы с печенью» или «Ты злишься, что я не вынес мусор».

  Бабка хмыкнула, не оборачиваясь.

— Он прав, — сказала она. — Он ни хрена не угадывает. Я просто смирилась, что он тупой как валенок. И он смирился, что я сварливая как цепная собака. И мы живём.

  Внук сидел, открыв рот. Он переводил взгляд с меня на неё и обратно, и в его глазах проступало что-то новое. Не боль, нет. Удивление. И какой-то даже страх.

— Но ты же говорил… — начал он.

— Я много чего говорил, — перебил я. — Я тебе сейчас про это всё и рассказал, чтобы ты успокоился. Но сейчас, когда твоя бабка пришла и сдала меня с потрохами, я тебе скажу главное. Садись ровно, сейчас будет последняя страница учебника.

6

  Я сел обратно. Поставил стакан на стол. Пальцы у меня были чуть-чуть дрожащие — возраст, а может, волнение. Я редко говорю правду, обычно я говорю то, что полезно. А это — разное.

— Запомни, Вовка. Та девочка, которая тебя бросила, — она не дура. Она сделала ровно то, что должна была сделать. Потому что если бы она осталась с тобой, вы бы начали этот самый спектакль. И вы бы его играли. И вы бы делали вид, что всё у вас отлично. Но каждый день, каждое утро ты бы смотрел на неё и думал: «А что там, в её голове?». И ты бы не знал. Ты бы никогда не узнал. Даже через тридцать три года.

— А как же вы? — спросил он. — Вы же тоже так живёте. Вы же делаете вид.

— А ты считаешь, это плохо? — спросил я, наклоняясь вперёд. — Ты считаешь, что надо было разбежаться, потому что я не знаю, о чём она думает? Нет. Мы потому и живём, что мы приняли это за правило. Мы — два старых актёра, которые играют одну пьесу. И нам эта пьеса нравится. Даже если мы не знаем текста друг друга.

— Это… это странно, — сказал он.

— Это называется «брак», — сказала бабка, оборачиваясь. — Это не любовь. Это договор. И в этом договоре написано: «Я буду терпеть твои закидоны, ты — мои. Я буду варить тебе борщ, ты будешь чинить мне кран. Я буду делать вид, что ты меня понимаешь, ты — что я тебя ценю». А любовь, внучёк, она для дураков. Только через десять лет оказывается, что любовь — это когда вам хорошо молчать в одной комнате, а не когда у вас бабочки летают.

  Он замолчал. Долго молчал. Я налил себе ещё коньяку и пододвинул ему печенье.

— А ты сам… — начал он, запинаясь. — Ты сам не хочешь настоящего?

  Я усмехнулся.

— Настоящее, — сказал я. — Это когда ты утром встаёшь, идёшь на кухню, а она уже там. И она тебе говорит: «Ты опять ночью храпел». А ты ей: «Ты опять воровала мою подушку». И вы оба знаете, что это неправда. Ты храпел, но она не воровала подушку. Она просто хочет, чтобы ты знал: она есть. И ты хочешь, чтобы она знала: ты есть. Настоящее — это когда вы оба соглашаетесь на фальшь, чтобы не потерять факт присутствия.

— Грустно… — выдохнул Вовка.

— Нет, — сказал я. — Это честно. Грустно — это когда ты ждёшь, что кто-то будет читать твои мысли, а он не умеет. И ты обижаешься на него, как на зеркало. А ты просто прими, что мысли читать никто не будет. Никто. Хоть проживи сто лет.

7

  Тут бабка подошла к столу, села рядом. Взяла мою руку в свою. У неё руки были шершавые, в морщинах, но тёплые.

— Слушай, Вовк, — сказала она мягко. — Ты сейчас думаешь, что мы тебя обманули. Что мы тут расписали тебе красивую картинку брака, а потом достали из-под неё серый фон. Но мы тебе скажем ещё кое-что.

— Что? — спросил он обречённо.

— А то, — сказала бабка и переглянулась со мной. Я кивнул. — Та девочка, которая тебя бросила, она через месяц выйдет замуж за другого. А ты через год встретишь свою.

— Откуда вы знаете? — изумился он.

— Мы не знаем, — сказал я. — Но это неважно. Важно то, что ты сейчас смотришь на свои страдания как на трагедию. А надо смотреть как на кино, которое ты смотришь в зале. Ты же не бежишь к экрану, когда герой умирает, и не пытаешься его оживить? Ты просто сидишь, смотришь, и в конце фильма говоришь: «Ну, неплохо, но могло быть и лучше». Так и с ней.

— Это не фильм, — упрямо сказал он. — Это моя жизнь.

— А ты попробуй сделать её фильмом, — сказал я. — Придумай хороший сценарий. Я сейчас тебе дам рецепт. Ты сейчас пойдёшь домой. Ляжешь спать. Завтра встанешь и пойдёшь на речку. Не смотреть на уток — а просто сидеть. И пока ты будешь сидеть, ты подумаешь: «А какой я хочу финал?». Не с ней. А вообще. Ты хочешь быть счастливым или ты хочешь быть правым?

— При чём тут правота? — спросил он.

— А при том, — вставила бабка. — Ты сейчас страдаешь, потому что ты хочешь, чтобы она была не права. Чтобы она поняла, какую ошибку совершила. Да? Признайся.

  Он покраснел.

— Ну… может быть.

— А вот тут — собака и зарыта, — сказала бабка. — Ты не хочешь её вернуть. Ты хочешь, чтобы она раскаялась. А это — не любовь. Это — борьба за звание главного страдальца.

8

  Я рассмеялся. Бабка всегда умела расставить точки над «ё» так, что эти «ё» начинали светиться в темноте.

— Слушай её, — сказал я. — Она у нас умная. Но есть у меня ещё одна вещь. Секрет. Я тебе его не рассказывал, но расскажу.

  Я допил самогон, поставил стакан и посмотрел в потолок. Потолок у нас был с трещиной, похожей на карту мира. Я на неё часто смотрел, когда мне становилось грустно.

— Когда я понял, что твоя бабка навсегда, я сделал одну вещь. Я перестал её спрашивать, о чём она думает.

— То есть как? — не понял Вовка.

— А вот так. Я сказал себе: она думает о своём. И это её территория. Я туда никогда не войду. И в тот момент, когда я это принял, я стал свободным. Потому что я перестал пытаться прочитать закрытую книгу. Я просто сел рядом и стал ждать, когда она захочет прочитать мне вслух строчку. Иногда она читает — иногда нет. Но я не обижаюсь, потому что книга не обязана читать мне вслух. Понял?

— Понял, — сказал он, но я видел, что не понял.

— Ладно, — махнул я рукой. — Объясню проще. Ты сейчас сидишь и думаешь, что она ушла от тебя, потому что ты плохой. Не надо. Она ушла, потому что у неё своя книга. И в той книге не было главы про тебя. Или была, но коротенькая, на одну страничку. И вот она перелистнула. И всё. А ты продолжаешь залипать на ту страницу, которую уже прочитали. Ну переверни ты, ради бога, и ты увидишь, что там дальше белые листы. И ты их сам заполнишь.

— А если я не хочу? — спросил он упрямо.

— Тогда ты дурак, — сказал я жёстко. — Я тебе уже говорил. Туда тебе и дорога.

9

  Мы сидели ещё час. Пили чай. Бабка достала свои фирменные пирожки с капустой (я же говорил, что у неё это отлично получается). Внук съел три штуки и немного ожил. Я видел, как уходит эта пелена с его лица. Не полностью, но её становится меньше, она уже не закрывает глаза, а просто висит где-то в районе переносицы.

  Он встал.

— Спасибо, — сказал он. — Вы, конечно, странные у меня, деды. Но я вас люблю.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Иди. Завтра на речку.

— На речку, — повторил он.

  Он уже был в прихожей, когда я окликнул его.

— Вовка.

— А?

— Ты только запомни одну вещь. Самую главную, которую я тебе сказал.

— Какую?

— Ту, про зеркало. Ты сейчас смотришь на свои страдания, и тебе кажется, что они — главные в мире. Но это — твоё зеркало. Ты обижаешься на себя. Потому что ты позволил ей уйти, потому что ты не угадал, потому что ты… много всего. Но это же ты. Ты сам. Ты сейчас обижен на самого себя, что не был достаточно крут, достаточно красив, достаточно умён. А она тут при чём? Она уже ушла, она уже в другом фильме.

  Он замер.

— И что мне делать с этой обидой на себя?

— А ничего, — сказал я. — Просто принять, что ты такой. И даже если бы ты был круче, она бы всё равно ушла. Потому что дело — не в тебе. Дело — в том, что у неё уже был билет в другой поезд. И ты — просто станция, на которой она купила себе булочку.

— Грубо, — сказал он.

— Зато правдиво, — сказал я. — Иди.

  Он ушёл. Захлопнулась дверь.

10

  Я вернулся на кухню. Бабка уже мыла посуду.

— Ну что, — сказала она не оборачиваясь. — Зачем ты ему соврал?

— В каком смысле — соврал? — удивился я.

— Про зеркало. Про то, что он обижается на себя. Это же не так. Ты же сам знаешь.

  Я подошёл к окну. На улице зажглись фонари. Они горели тускло, жёлтым, как старые фотографии.

— Знаю, — сказал я тихо. — Он обижается на неё. И правильно делает.

— Тогда зачем ты перевернул всё с ног на голову?

— Чтобы он не ненавидел её, — сказал я. — Чтобы через год, когда он встретит свою, он не тащил за собой этот груз. Пусть лучше он думает, что дурак он сам. С самим собой можно договориться. С чужим человеком, который тебя предал, — нельзя.

— А ты сам? — спросила бабка, оборачиваясь. На её лице была лёгкая, понимающая улыбка. — Ты тоже обижался на меня, когда я уезжала на юг в тот год?

  Я помолчал.

— Это было пятьдесят лет назад. Да, обижался. И до сих пор иногда обижаюсь, когда ты уходишь в магазин и долго не возвращаешься.

— Это не одно и то же, — сказала она.

— Это всегда одно и то же, — сказал я. — Просто с возрастом учишься с этим жить.

  Она подошла, обняла меня со спины. Я чувствовал её запах — пирожки, мята, старость и что-то неуловимо родное.

— Ладно, — сказала она. — Ты у меня молодец. Сказочник.

— А ты — моя главная слушательница, — сказал я. — Тридцать три года слушаешь одну и ту же чушь.

— И ничего, — сказала она. — Это даже интересно. Каждый раз — новая чушь.

11

  Наутро я проснулся рано. Солнце только начинало пробиваться сквозь занавески. Рядом сопела бабка. Я посмотрел на неё. Лицо у неё было спокойное, безмятежное.

  И тут я вспомнил, что я говорил внуку. Про утренний ритуал. Про попытку угадать настроение.

  Я усмехнулся. Врать надо уметь красиво. Сейчас, например, я понятия не имел, о чём она думает. Может, о том, что пирожки сегодня подгорели.   Может, о том, что у неё болит спина. Может, о том, что она хочет новое платье.

  Но я взял и просто поцеловал её в макушку. Она не проснулась, только заворочалась.

  И  пошёл на кухню ставить чайник.

  Потому что, если честно, главный секрет, который я не сказал внуку, был в другом.

  Надо не угадывать настроение. Надо его создавать.

  Самому.

  Своими руками.

  Без магии и телепатии.

  И я, старый дурак, уже сорок три года создаю ей утро. А она — мне.

  И в этом, наверное, и есть любовь.

  А то, что он там переживает из-за своей блондинки, — это так, тест-драйв. Пройдёт. Я тоже прошёл.

  И что самое интересное — он вернётся. Через год. С другой.

  И я ему скажу ту же самую чушь.

  И он опять поверит.

  Потому что мы, старики, умеем делать из пыли — пирожки.

  А из разбитых сердец — хороший чай.



12

  Вовка вернулся не через год. Он вернулся через месяц.

  Я сидел в саду, копался в своих георгинах, когда калитка скрипнула. Я поднял голову — стоит. И не один.

  Рядом с ним стояла девушка. Не та, блондинка. Другая. Короткая стрижка, веснушки, и взгляд — как у кота, который нашёл сметану, но не уверен, что можно.

— Дед, — сказал он. — Это… это Наташа.

  Я поднялся, отряхнул колени.

— Вижу, — сказал я. — Проходите.

  Они прошли в дом. Бабка уже суетилась на кухне, гремела чашками. Внук с Леной сели на ту же самую кухню, где месяц назад он разводил сырость.

  Я сел напротив. Посмотрел на него. Он сидел прямой, спокойный. Не было этой подростковой куриной сутулости.

— Ну, — сказал я. — Рассказывай.

  Он улыбнулся. Потом кивнул на Наташу:

— Она не уходит. Она любит меня.

— А ты её? — спросил я.

— А я угадываю, — сказал он с вызовом.

  Я засмеялся. Протянул руку, потрепал его по голове.

— Молодец, — сказал я. — Правильно. Угадывай. Только, смотри, не переугадайся. А то останешься без заварки.

  Лена засмеялась. Смех был звонкий, искренний.

  Бабка принесла пирожки.

  И вдруг мне показалось, что я ошибся месяц назад.

  Может быть, он не такой уж и дурак.

  И она не пыль.

  И всё у них будет… по-другому.

  Но это — уже совсем другая история…