Балерина

    "Discontent is a luxury of the well-to-do. "
       Wake in Fright, 1971*
    
     Отпуск уже подходил к концу, и это печалило.
     С одной стороны, торчать в отпуске дома — это не есть гуд. И такой отпуск надоел мне порядком: я уже переделал, пусть не все, но основные намеченные дела. И даже побухать толком успел…
    А я ж не запойный и вообще давно бухаю скучно, в одно рыло. Если осиливаю норму, то, выпив, тупо сплю, а если по какой-либо причине не лезет норма, то иду гулять.
     В плане окультуривания я, внезапно обеднев, тоже упростился, да так, что и даром мне это окультуривание не над, и с деньгами не надь.
      Тосковал одно время по всяким театрам с галереями, да по музеям с филармониями, а потом и это прошло.
       В общем, ничего мне не хотелось. Но и дома не сиделось.

       И пошёл я, солнцем палимый, на рынок. Шагал широкой походкой ревматроса с «Авроры», в наушниках гремел монгольский тяжёлый рок — и это бодрило.
 С некоторых пор, кое;как освоив инглиш и начав понимать смысел текстов англоязычных песен, я не то чтобы прям разочаровался во всех этих «Глубоких пурпурах» и прочих «Свинцовых Цеппелинах» вместе с «Жуками;ударниками»… Отнюдь, как говорят умные люди. Но…
      Тексты песен многих любимых с ранней юности групп утратили для меня свою загадочшность. Не понимая их смысла, я, слушая (к примеру) «Child in Time» или «The Temple Of The King», как бы сочинял какие-то смыслы для себя самого, сам на сам и по-своему…
      Начав понимать истинный, авторский текст, с удивлением понял, что «мои», как бы, «тексты» были в чём-то круче настоящих.
      Не понимая смысла «вражеских» песен, я воспринимал их на ином понятийном уровне, получая чистые эмоции. И вот, увы, — этого лишился.

    Крепко выручили меня монголы.
    Появилась у них замечательная фолк;метал;команда The Hu. Парни рубят такой мощный рок, что уши заворачиваются и, что для меня важно, — я ни слова не понимаю и, в силу этого, не страдаю от конфликта интерпретаций.
     Впрочем… Прошу прощения, я традиционно отвлёкся. Но… Да ну и ладно.

   Итак, иду я на рынок. Вернее, сначала еду немного на автобусе, потом, немного, на трамвае, а потом уже иду широкой походкой ревматроса с «Авроры».
   А жар стоит впечатляющий, и, стоит только покинуть кондиционированное чрево транспорта, он накидывается, как злой голодный пёс, и жрёт немилосердно. Настроения это не прибавляет.
    Иду и думаю, что вот — впервые за много лет, накануне осени, я не жду очередного романа Пелевина. Скажу честно: я давно не читал у него ничего по-настоящему меня зацепившего. Но последний роман (название, кажется, «Круть») про велосипедистов не зацепил настолько, что я осилил его только до половины. И это, увы, тоже настроения не прибавляет.
   И вот эту вот «пелевинскую» литературную нишу, к моему глубочайшему сожалению, никакие монголы и даже шууданы заполнить не могут. На её месте в душе зияет дыра. Такая вот, знаете, буддистская пустота, или щуньята, ежели угодно.

   Но она абсолютно не мешает мне перемещаться в пространстве, и, как вы понимаете, я в итоге до конечной цели своего недолгого путешествия благополучно добираюсь. И первым делом, сменив походку с широкой ревматросской на шаркающую кавалерийскую, забуриваюсь в кабак.
   Нет, вовсе не потому, что мне не терпится бухнуть или пожрать. Отнюдь, как говорят умные люди. Просто там есть кондей.
    А люстры нет.
    Помните, как измученный похмельем Веничка, прижимая к груди фанерный чемоданчик с гостиницами, припёрся в кабак возле Курского вокзала, уселся под люстрой и стал думать о том, рухнет ли она на его несчастную голову или нет?
     В кабаке возле рынка люстры нетути. Поэтому я не сел под люстрой. И чемоданчика — не только фанерного, а вообще никакого — у меня не было. Поэтому я ничего не прижимал к груди.
   А вот наушники у меня были. Поэтому я их сначала выключил…
   Там на них есть такая пимпочка, специальная и, если на неё нажать, то наушники, знаете, вроде как булькают радостно и включаются. А если нажать ещё раз, то они снова булькают, но уже грустно, и выключаются.
   И вот я на эту пимпочку аккуратно нажал — и выключил. Потом снял их с головы.
     Смешно, но, по науке, они (наушники) называются иначе — головными телефонами.
   В детстве, когда я про это узнал, то смеялся до слёз. В то время телефоны были такие, знаете… массивные, с трубками на витых шнурах. И я представил себе картину: идёт человек, а на голове у него два таких телефона — и оба звонят! И трубки всё время вываливаются из предназначенных для них мест укладки и, сначала бьют бедолагу по плечам, потом падают на землю, путаются в ногах...
    Бедолага вертает их в зад, а они снова падают, бьют и мешают идти...
   Смешно же? Нет? Жаль… Мне хотелось вас рассмешить.
   Впрочем, я снова отвлёкся.

   Итак, снял я с головы (и с ушей) наушники — или, если угодно, головные телефоны — и разложил на столе обычные телефоны. В одном я сразу начал писать этот вот рассказ, а во втором включил какой;то мультик — без звука. Просто чтобы что;то происходило, чтобы что;то мелькало на экране. А в третьем — клип Милен Фармер про концлагерь. Тоже без звука.

    В юности я с большим удовольствием посмотрел фильм «Игла». Там Цой, когда заходит в квартиру к подруге;наркоманке, сразу всё включает. В квартире — такой богемный бардак: всякие статуи, картины и ширмы, куча телевизоров и проигрыватель винила — древний, словно г..но мамонта.
   И вот Цой всё включает — и мне это очень понравилось.
   Но я;то не в квартире подруги Цоя, а в кабаке, так что телевизоры повключать не могу — вместо этого включаю смартфоны. Проигрыватель мне и вовсе не нужен: в кабаке и так играет своя, кабацкая музыка.
   Кабак с восточным уклоном — и музыка там, соответственно, тоже восточная. Вернее с уклоном. 

   Как раз, только я всё повключал и заказал пиво, как из скрытых динамиков понеслось очередное восточная (вернее с уклоном) пение — «Доля».
   Читатели, знакомые с моей прозой, уже не раз имели удовольствие прочесть мои тексты об этой песне. Прошу прощения: в силу сложившихся обстоятельств здесь снова речь о ней.
   «Долю» я впервые услышал в детстве, в младшем школьном возрасте, в исполнении дворового жигана Серёги. Потом я слышал её в десятках вариаций: Высоцкий, Бока, Мистер Кредо, какие;то безымянные и неизвестные мне люди пели эту занятную песню о нелёгкой воровской судьбине…
    И вот, в очередной раз я услышал её в кабаке. Но…
После традиционного и привычного мне, знакомого наизусть набора из семи;восьми куплетов, последовали сначала ещё семь;восемь, потом ещё, потом ещё…
    Рыночно-кабацкмй вариант был длинный, как список кораблей у Гомера. Настолько длинный, что я не спеша допил пиво и пару раз просмотрел (отнюдь, как говорят умные люди, не короткий) клип Фармер про концлагерь, но конца;края балладе о доле воровской не предвиделось.
   По итогу она мне надоела. Я выключил смартфоны, напялил лопухи наушников, нажал пимпу и врубил монголов. 
   Расплатился и сначала шаркающей, а потом ревматросской походкой двинулся вдоль торговых рядов.

       Жара снова жадно вгрызлась в моё утомлённое тело, но я шёл и шёл. Скучал. Проклинал себя за то, что вообще куда;то пошёл и поехал в такой зной.
   Ведь мог бы дома, лёжа в прохладе на уютном ортопедическом матрасе, пить холодное пиво, есть зразы и плевать в потолок — хоть под „Долю“, хоть под монголов с Джими Хендриксом. 
    Чисто теоретически я мог бы, даже как Цой, стащить в кучу все свои телевизоры, ноутбуки, смартфоны, включить их и при этом завести виниловый патефон… но…
    Попёрся куда;то — страдать неведомо зачем.
     Однако, как  говорится — позняк метаться. Я уже здесь, в суете базара. Бреду мимо куч дынь, клубники, помидоров и рыбной требухи, слушая вопли зазывал;торговцев, пробивающиеся сквозь плотный звук монгольских моринхуров, тумур;хууров, цууров, варганов и прочих бубнов с горловым пением.

   В итоге я подхожу к лотку знакомого торговца всякой стариной.
    Мы с ним не то чтобы друзья…
Просто, во;первых, я уже лет двадцать его постоянный покупатель, и он меня ценит настолько, что иной раз даже отпускает товары в долг.
   Во-вторых, мне нравится его скарб.

    Обычно рыночные барыги специализируются на чём;то более или менее одном. Кто;то барыжит досками — так на жаргоне именуют иконы., есть торговцы «холодняком»: так называют всякие ножи, мечи, топоры…
    Есть те, кто барыжит фарфором, бронзой, музыкой и т. п.
   У «моего» барыги в кучу свалено всё: от марок и значков, икон, музыкальных инструментов и кухонной утвари до кирзовых сапог и патефонных пластинок.

   По  ходу пьесы я выуживаю из кучи хлама шикарно сохранившийся фотоаппарат «Ломо». Тщательно, с большим удовольствием проверив аппарат, интересуюсь ценой.
    Услышав её, ржу и объясняю приятелю, что реальная стоимость этого аппарата раз в десять выше. Говорю, что это не просто кусок советской пластмассы, а культовая вещь. Рассказываю, что в фотографии даже есть отдельный жанр — ломография — и целое сообщество ломографов.
    Барыга тут же лезет в интернеты и, убедившись в моей правоте, искренне благодарит за информацию.
    Затем я осматриваю совсем уж древний раритет из той же оперы — кожаный футляр ручной работы со стеклянными фотопластинами. Они давно засвечены, и светочувствительный слой на них отслоился от стёкол, но…
    Блин, это прикольно!

    Я увлекаюсь фотографией с восьми лет и хотя уж давненько не занимаюсь этим делом так плотно, как раньше, но до сих пор жутко тащусь от фототехники.
    Есть в фотоаппаратах... Я говорю не о современных цифровых, а о пл;ночных камерах... 
   Есть в них что-то из мира стимпанка., ну и ваще, они, эти приборы,  завораживают своим механико-оптическим совершенством. 
   А фотопечать это отдельная песня. Подлинная алхимия. Магия. 
    Нынешняя печать на принтерах безусловно очень удобная штука, но она не сравнится с тем волшебством, которое творилось в фотолаборатории. 
   Никогда. 
   Впрочем... Увы мне. Я опять отвл;кся. 
    
    Порывшись и для приличия выбрав пару аудиокассет, расплачиваюсь, жму руку продавцу и уже собираюсь покинуть точку как, вдруг, вижу её. 

    Балерина на холсте в раме, при всём разнообразии ассортимента товаров, выделялась своей нелепостью. 
   Картина, сама по себе, была убога в техническом смысле. Я не искусствовед и не всегда могу грамотно изъяснить суть того почему плохая картина - плохая, а хорошая - хорошая, но... 
    Мне её стало жаль. 
    Балерина на холсте, при всём при том, что была во всей красе - балетной пачке, трико и балетной боди, на пуантах в позиции grand jetе, напомнила мне Тину Тёрнер, зачем-то решившую изобразить темнокожую Жизель. 
   Мне стало жаль этого уродца и я спросил о цене. 
   Продавец назвал и мне, в свою очередь, стало жаль не только балерину, но и денег. Я, что логично, потребовал скидку но и с учётом скидки цена меня не порадовала и я тупо выковырял холст с подрамником из багета. 

   - Рамку оставь себе. 

   Увы мне. День не засиял новыми красками и я не почувствовал себя лучше, но всё так же грустил. 
   Просто на стене в одной из комнат у меня теперь висит бездарный холст с Тиной Тёрнер, отчего-то возомнившей себя балериной. 

    *"Недовольство - роскошь состоятельных людей".
 "Проснись в страхе", 1971.