27 Смородиновый бунт

(Отрывок из повести)


Я тяжело вздохнула и снова потянулась к ненавистному кусту. Смородина прячется под листьями, как партизан, и хоть ты тресни — ведро всё никак не хочет наполняться.

Ляля, сидевшая напротив, тоже извелась. Она тихонько кашлянула, привлекая внимание, и поманила меня пальцем, перепачканным в лиловом ягодном соке.

— Гуля, — прошептала она, хитро косясь на остальных, затерявшихся где-то в плотных зарослях смородины, — а давай на речку? Окунёмся — и назад. Никто и не заметит, честное слово! Представляешь, какая там сейчас прохлада? А вода — как парное молоко, только с ледяным ключом!

— Ой, Ляля, поймают ведь, — проворчала я, хотя сердце уже предательски ёкнуло. — Скажут, лентяйки, смородину бросили…

— Да кто нас увидит? Мы же проскочим незаметно! — Она ухватила меня за руку, и в её глазах заплясали такие озорные искорки, что устоять было невозможно. — Ну, Гулечка, ну хоть на минуточку! Смородина никуда не денется, а мы вернёмся — и работа пойдёт как по маслу, вот увидишь.

Я посмотрела на свои липкие, в чёрных пятнах ладони, потом на Лялю и сдалась.

— Ладно, — выдохнула я. — Только чур — пять минут. И если нас вычислят, сама будешь объяснять, почему ведро пустое, как барабан!

Ляля радостно закивала, и мы, стараясь не хрустеть ломкими прутиками, что так и норовили треснуть под ногой, скользнули прочь.

Пробираться сквозь кусты было целым искусством. Листья смородины щекотали лицо, пахли терпко, пыльно и немножко — самим летом. Мы пригибались, замирали, когда где-то слышался голос тётушки, и снова ныряли вперёд. За зарослями начались подсолнухи — высокие, важные, с тяжёлыми, склоненными головами. Они стояли, как верные стражи, укрывая нас от всего мира.

Сердце колотилось в груди, как пойманная в ладони птица — от азарта, от жары и от того сладкого, щемящего чувства, которое бывает только тогда, когда совершаешь побег.

— Кажется, пронесло, — выдохнула Ляля и, юркнув, как мышка, исчезла в знакомой лазейке в заборе.

Мы неслись по узкой тропинке, едва не теряя шлёпки и остатки благоразумия, и с разгону вылетели к речке. Она была мелкая, ласковая, с дном, устланным таким крохотным песчаником, что он щекотал пятки — будто кто-то невидимый под водой затеял с нами игру. Ивы, будто старые сплетницы, склонились к самой воде, разглядывая свои отражения, а река, подмигивая солнцу, рассыпалась тысячами ослепительных бликов.

Ляля, не тратя времени на церемонии, сбросила сарафан и сиганула в воду с таким грохотом, будто в реку рухнул не ребёнок, а крайне недовольный жизнью гиппопотам. Брызги взметнулись до самых верхушек деревьев, окропив их, словно святой водой, — и ивы, кажется, даже не обиделись.

Я сбросила платьице на траву и вдохнула полной грудью: воздух был густым, настоянным на речной тине, прогретой земле и прибрежных травах. Зажмурилась, шагнула — и «бултых»! Холодная вода, словно ледяной поцелуй, вышибла дух, но после знойного дня это было таким счастьем, что хотелось обнять весь мир — даже ту самую смородину, которая, будь она неладна, ждала нас в огороде, как строгий инквизитор.

— Ой, как же хорошо! — крикнула я, выныривая и отплёвываясь. Солнце на воде слепило так, что мир вокруг казался нарисованным яркими бликами, а над головой распласталось небо — выцветший и почти прозрачный ситец.

— А я тебе что говорила? — Ляля, мокрая, точно русалка из сказки, победно сверкнула глазами. Она тряхнула головой, и брызги разлетелись вокруг россыпью радужных капель. — Сейчас ещё разок — и пойдём! А то эта смородина нас в плен захватит и заставит собирать её до самой зимы. Мама ведь может сказать: «Не собрали — не ешьте», а потом сама съест всё варенье, пока мы будем слёзы лить.

Мы ныряли, фыркали и хохотали, напрочь забыв, что тётушка наверняка уже точит ножи, готовясь устроить нам «сладкую жизнь» за прогулянный сбор ягод. Впрочем, какая разница, что будет потом? Главное — это здесь и сейчас, пока речка шепчет что-то своё, вечное, и каждый всплеск воды отзывается в груди чистой, беззаботной радостью, а впереди — целое лето, полное приключений и неизбежных наказаний.

Когда вода окончательно пробрала нас до самых пяток, мы, словно две взъерошенные, но безмерно счастливые выдры, выбрались на берег и растянулись на горячем песке, подставляя солнцу продрогшие спины. И мир вокруг был таким огромным, добрым и понятным, что даже смородина казалась не врагом, а просто досадным недоразумением, которое как-нибудь да разрешится.

На том берегу раскинулась лужайка — глаз не отвести. Она была усыпана земляникой так густо, будто кто-то щедрой рукой рассыпал по траве пригоршню алых рубинов.

Мы переглянулись. В глазах у обеих вспыхнул азарт, будто мы собрались не за ягодами, а как минимум на поиски клада персидского шаха, зарытого под старой ивой. Снова в воду, снова вброд — и вот мы уже ползаем по траве, смешно оттопырив зады, точно пара голодных медвежат, дорвавшихся до пасеки.

Земляника — мелкая, с ноготок, но такая дурманящая, что в голове начинало приятно шуметь. Мы горстями запихивали её в рот, не разбирая дороги, и сладкий липкий сок стекал по подбородкам прямо на сарафаны, превращая нас в двух чумазых разбойниц, которым сам чёрт не брат.

— Вкусно, — то и дело повторяла я, вытирая рукой физиономию. — Конечно, со смородиной не сравнить. Та кислая, как лимонная корка, вымоченная в уксусе. Тьфу, гадость.

Ляля, у которой от земляники даже уши начали розоветь, причмокнула и закатила глаза к небу — будто вела с ангелами переговоры о поставках этой ягоды прямо в рай, минуя все таможни и небесные канцелярии.

— Вкуснотища! — выдохнула она, загребая новую горсть, и тут же назидательно добавила: — Ешь, не болтай. А то Бог увидит, что мы тут без него пируем, и заставит в наказание ведро крыжовника собрать. А я его терпеть не могу: колючий и вредный, прямо как Латифа-эвий, когда у той с утра не задалось с давлением.

Я усмехнулась:
— Ляля, ты чего? Думаешь, Богу больше делать нечего, как за нами следить?

Её это ничуть не смутило. Она выпалила, будто повторяла давно заученную истину, не терпящую возражений:

— Конечно, видит, Гуля! Он всё видит: и как мы смеёмся, и как ягоды таскаем, и даже как я третью горсть себе насыпаю, хотя честно обещала остановиться.

Слова Ляли вдруг отозвались во мне эхом давнего разговора с тётушкой. Я словно наяву услышала её голос. Вижу, как она поправляет на голове платок — медленно, с достоинством, — и, будто взвешивая каждое слово на невидимых весах, говорит:

— Не стоит гневить Аллаха, кызым,* у Него и без нас забот полон рот.
 
А я тогда так хитро на неё поглядела, прямо с насмешливым любопытством:— И что же это за заботы такие?

Тётушка даже бровью не повела и ответила просто:

— Смотрит, как мы живем. А если  будем вести себя скверно — накажет.

Я тогда только плечами пожала. Ну правда, неужели Богу больше нечем заняться, кроме как за каждым нашим шагом следить?

А потом, чувствуя себя ужасно взрослой — прямо совсем-совсем большой и умной, — важно так заявила:

— А нам в школе говорят, что Бога нет.

Тётушка лишь хмыкнула, не отрываясь от варенья, помешала его ложечкой и сказала:

— Все учителя верят в Нега, просто потихоньку. Чтобы не уволили.

Сейчас, глядя на Лялю, я почти физически ощутила присутствие тётушки. Она будто стояла совсем рядом.

— А вдруг Бог сейчас улыбается, глядя на нас? — заявила Ляля с прежней уверенностью. — Ну, знаешь, как папа улыбается, когда мы с тобой прячемся и хихикаем. Может, ему приятно, что мы так радуемся этой землянике.

Мордашка у Ляли разрисована ягодным соком, волосы торчали в разные стороны, и сама она походила на индейца, вышедшего на тропу войны с голодом. Но в её словах было столько искренности, что спорить не хотелось — да и не можется, когда ты сидишь в траве, а вокруг лето и жизнь кажется бесконечной.

Я потянулась за горстью ягод:
— Ладно, пусть улыбается. Главное, чтобы ведром крыжовника всё-таки не наказал.

Ляля хихикнула, подмигнула и прошептала, будто доверяя страшную тайну:
— Я ему мысленно пообещаю, что в следующий раз одна соберу целое ведро смородины. Честное слово!

Я покосилась на неё и, вспомнив про смородину, вздохнула. Ляля на секунду замерла, прислушиваясь к шорохам, а потом предложила:

— Слушай, давай домой наберём. Хоть немножко, чтобы мама не ругалась, что убежали.

Она ловко подцепила пару самых крупных ягод и бросила их в лопуховый кулёк:
— Вот! Уже начало есть. Считай, мы не зря сбежали.

— Давай, — согласилась я. — Нас ведь за побег ругать будут, а мы им — землянику! Может, и простят.

Мы принялись торопливо собирать ягоды, выбирая самые спелые и крупные. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в нежные, персиковые тона. Пора было возвращаться, пока нас не хватились по-настоящему. С полными кульками, перепачканные и счастливые, мы снова перебрались через речку и, стараясь не шуметь, двинулись к дому.

Обратный путь показался короче. Подсолнухи всё так же важно кивали нам своими тяжёлыми головами, а смородиновые кусты встретили нас молчаливым укором. Мы проскользнули во двор, и, прижав к груди драгоценную добычу, затаились за сараем, выжидая удобного момента, чтобы явиться пред светлы очи тётушки.

— Ну что, идём сдаваться? — прошептала Ляля, и в голосе её уже не было прежней удали.

— Идём, — вздохнула я. — Только давай вместе.

И мы, взявшись за руки, как два провинившихся, но несломленных солдата, вышли из своего укрытия навстречу неизбежному.

Воздух в летней кухне стоял такой густой и тягучий, что его, казалось, можно было резать ломтями, как свежий хлеб. В этом мареве сплелись дурманящие ароматы крепкого чая, сушеной мяты и наваристой, щедро сдобренной топлёным маслом каши. Стоило нам переступить порог, как все за столом разом обернулись — слаженно, словно по команде, отрепетированной десятилетиями. Все, кроме тётушки.

— Ну и где вас носило, сукынсыклар?** — не поднимая головы, спросила она, ловко расставляя тарелки. В её голосе звенела сталь, способная перерезать корабельный канат.

Из угла, где он неспешно потягивал чай из пиалы, отозвался дядюшка:

— Да ладно тебе, Марзия, не терзай детей. Устали небось, по лугам-то бегать. Пусть сперва чаю выпьют, отдышатся. Глядишь, и расскажут толком, в каких краях их шайтан носил.

Тётушка лишь укоризненно фыркнула, но спорить не стала. Она водрузила заварник на пузатый самовар, который важно пыхтел, словно старый ворчливый дед, недовольный тем, что его потревожили в час послеобеденной дремы.

Наконец она посмотрела на нас. Во взгляде тётушки читалось всё: от праведного гнева до желания задать нам такую трёпку, чтобы пятки засверкали где-то за горизонтом. Асия и Эльза, поджав губы, наблюдали за сценой с видом прокуроров на выездном заседании по делу о государственной измене. В их глазах застыло немое осуждение всему человечеству, а особенно — нам.

— Мы землянику собирали, — виновато пролепетала я, переминаясь с ноги на ногу. — Там её на поляне — видимо-невидимо!

— Пф, землянику они собирали, видали? — Эльза картинно закатила глаза к потолку, призывая небеса в свидетели нашей никчемности. — Сбежали от смородины, а теперь оправдываются! Тетя Марзия, ну правда же, наглость? Мы там спины гнули, кусты обдирали, пока эти по лугам прохлаждались да бабочек ловили!

Асия, чуть наклонив голову и постукивая ложечкой по краю блюдца — будто отбивала ритм для особо строгого приговора, — тихо, но отчётливо вставила:

— А ещё говорили, что поможете. Мы с Эльзой по ведру набрали, а вы даже на двоих одно не смогли. Вот и верь после этого обещаниям…

Эльза тут же подхватила:

— Точно! А теперь ещё и кушать будут, будто ни в чём не бывало.

Я протянула тётушке кулёк из огромного лопуха. В нём, словно в драгоценной шкатулке, лежали спелые, пахнущие солнцем и июльским зноем ягоды.

— Мы про вас не забыли, — добавила Ляля, шмыгнув носом и нечаянно размазав по щеке жирную полосу чернозёма. Теперь она была вылитый маленький, очень виноватый индеец, который только что с треском проиграл битву, но достоинства своего не утратил ни на йоту.

Тётушка заглянула внутрь, и ее суровое, вечно озабоченное хозяйством лицо вдруг дрогнуло. Оно смягчилось, а на щеках проступили ямочки — те самые, что появляются лишь тогда, когда сердце оттаивает, забывая все обиды.

— Ну хорошо, — буркнула она, тут же напуская на себя прежнюю строгость: не дай бог мы вообразим, будто прощены окончательно. — Но то, что сбежали — тьфу на вас, имансызлар!*** А теперь марш мыть руки, да про чумазые мордашки не забудьте! Живо за стол, а после — сразу спать. Никаких речек завтра: вы и так сегодня накупались, губы синие, как у утопленников — смотреть страшно!

Мы с Лялей переглянулись. В этом коротком взгляде уместились тайная радость и тихое облегчение. Мы прятали улыбки в уголках ртов, словно хранили самый драгоценный секрет на свете.

Стараясь не выдать своего счастья, мы поспешили к умывальнику. Впереди нас ждал бесконечный вечер — неспешный, наполненный шёпотом травы, далёкими криками птиц и тем особенным, золотистым светом, который бывает только в конце долгого, счастливого дня. И этот вечер, такой простой и такой бесконечно важный, принадлежал только нам.



*кызым — дочка  (перевод с башкирского)

**сукынсыклар — иноверцы, крещёные

***имансызлар — неверующие