Лихолетье

ЛИХОЛЕТЬЕ









Астерия. Знаю, как тебе нравятся эпиграфы. Сомнений что написать в моём у меня не было.
Спасибо тебе за неоценимую помощь в моём анахаретизме последние годы, результатом которого стал этот труд. Наши нескончаемые дискуссии о метафизических основаниях искусства оказали значительное влияние на моё высказывание и философскую концепцию.  Помимо прочего, хотелось бы отметить твоего кота, названного то ли в честь брата Петра, то ли в честь Достоевского. Он подверг своей бесчеловечной и крайне беспринципной цензуре пару десятков строк одной из песен, бесследно удалив их. А также крайне непристойно приземлившись своей задницей на клавиатуру чуть не разрушил всю структуру финального текста, напечатав пору страниц случайных символов.
Премного благодарен сестра. Твой брат Андрей.;

Лирическое вступление.
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Проклятье Афродиты.

Остров Киприды принял меня горем покрытого.
Счастье утратил, вотще потеряв с десяток годов.
В одиноком скитаньи, исследуя остров мне не знакомый
Привели меня ноги к месту, где сказано древними, явилась
На свет царица любви, вечно младая Киприда.

Смиренно Галена прибой утешала, настроив на лад
Рефлексии, дум глубоких о силе любви всеспособной.
Мои стенания заметив, спустился на зефире Афродитов
Сын Амур, усевшись на скале, глядя сверху усмехнулся. 
Я пораженный, безмолвно замер и мысль вдруг ускользнула.

«Как же измучен твой дух, поражённый моею стрелою.
Я помню, как ты воспарил, ведь помню каждую из стрел.
И вот ты вновь один, а все усилия напрасны.
Ответь же мне, разочарован ты? Не проклял ли любовь
Как те из смертных, что духом сердобольны да слабы?»

Амур речь свою окончив спустился наземь, подойдя
Чтоб видеть мои очи – зеркало души и правды у людей.
«Как можно сомневаться в том, что больше, чем существованье?
Будь то людская, или жизнь богов? Все мы бессильны
И слабы пред чарами любви, она всех больше и мудрее.

Любовь смиренна и легка, незрима, велика, свободна.
Созидательна и милосердна, гордыня чужда ей, а с нею
И бесчинства; зла не терпит, сподвигает к состраданью и добру.
В бескрайности своей всё переносит, возвышает, возносит, торжествует;
Дарует силу, смысл и веру, рождает жизни.

Она есть абсолют всего существованья, всевластна и бессмертна.
Как может человек, эгоцентризмом и тщеславием сраженный
Разочаровать в любви? Уж лучше я погибну, чем покончу
Приклоняться пред силою Киприды. Мой дух измучен
Человеком, а не любовью. Не все способны истово любить.

Дух мой истерзан твоей стрелою Купидон
Над любовью ты не имеешь власти, в ней мать твоя царица.
Ты властен над влечением природным, и где же тут любовь?
Похоть, страсть, стенанья, стремленье, безрассудство - всё важно,
Но это маленький исток, начало романтической любви.

Твоей же власти не поддамся я, покуда сам не разрешу себе.
Ответ на твой вопрос – разочарован я в тебе, а не в любви».
Закончив свой ответ, в глаза я богу посмотрел
Увидев хитрое смятенье и тайный замысел отмщенья,
За дерзость в речи, вызов силе вечности его.

«Вижу мудрости тебе не достаёт, за дерзкими речами
Ты скорби будущей не видишь, смертный человек.
Оставлю я, пожалуй, стрелу из бронзы, не зря тебя
Я выбрал из других. Ты крепок духом и жаждешь знаний.
Решив помочь тебе, я жду взамен служенья.





Служения не мне, а истовой любви, что люди разменяли
На личные блага и навлеки проклятие матери Киприды,
Расскажет о котором прекрасная посланница сияющего Феба».
На шаг отступив, Амур указал на девушку дивной красы;
Уверенно, нежно сходящий с небес идеал во плоти.


Её златомедные волосы спускались до плеч, лицо обрамляя.
Меланхолия глаз нежно держала буйную страсть,
А стать манящих движений мне не забыть и до смерти.
Поступь ног сродни дыханью ветра, разгоняющего
Волны на песке прибоя. Я в безмолвии своём оторопел.

Одеянье, белизной сияющего шёлка, скрывало хрупкий
Стан, что по воздуху ступал, словно по нотам увертюры
Велико-звучного Петра, Allegro, meno mosso.
Те ноты, звучали как влюблённость, а я их словно видел.
Катарсис мой прервал Амур, представив мне Софию.

 «Поведай же нам прекрасная муза, Зевесова дочь
О собрании Божьем на Олимпе высоком, где, сокрушаясь о людях,
Бессмертные молвили речи, полные ярости горькой.
Как злились вершители судеб о потерянной вере людей.
Как спорили о наказании для всех и для каждого из рода людского.

«Мне дозволенье олимпийцы вручили, слушать речи
Высоких собраний, дабы поведать, ничего не скрывая,
Их строгие речи бояну, что с севера прибыл песни
Свои сотворять, поведаю всё я немедля Амур.
Прежде из всех взяла слово светлоокая дева Афина:



«Сколько же войн, сколько напастей я им сотворила.
Но им не почем те уроки, где гибли их семьи бесследно.
Отвергнув любовь и к богам, и к родным хватают корысть
Лишь бы потешить себя. Дана им свобода, знание, сила!»
Наихрабрейшая Зевесова дочь речь прекратила и села.

«О силе твоей мы слагаем легенды, но нет той напасти
Что род человеческий научит смиренью» Зевс продолжал:
«Думы мои всё ближе и ближе к желанию их изничтожить,
Но если есть у кого, о могучие боги, возможности
Их проучить, ответствуйте мне» Громовержец окончил.

«О всемогущий отец и мой повелитель. Афина Паллада
Верно подметила желанье людское отвергнуть любовь,
Что для меня сравнимо презренью» царица Киприда
Ярость свою не скрывала, очи её пламенели ужасно.
«Позволь теперь мне научить их смиренью и вере,

А если не внемлют урокам моим, то сами погибнут.
Забудут о том, в чём их сила, презреют сами себя.
Все мысли их станут о внешнем, и медленно дух их
Увянет, за ним не оставят потомства, сгинут во времени
Их начинанья, за ними культура исчезнет бесследно.

Пусть же полюбят они, но владеть да не смогут любимыми,
Любят без плоти мечту и призрак за плоть принимают.
Проклятье старо да не старится, Овидий поведал о нём
И в этом их будет спасение, Нарцисса да вспомнят презренные.
На помощь я призову гордыню да зависть, пусть страх

Они множат и души стенают, покуда любовь не вернётся.»
От речи Киприды всем боязно стало, ведь каждый бессмертный
С рождения знал о питающей силе любви всеспособной.
«Будь воля твоя, а я призываю всех, кто на месте
Не перечить пути Афродиты» окончил собранье Зевес.

С Олимпа сходя, царица любви с собою меня позвала
Чтоб видела я как случится проклятье, с её позволенья,
Поведать тебе сочинитель о сути проклятья бесщадного».
София присела на камень, поодаль прибоя стоящий,
Изящно собрав свой подол, взглянув в мои очи притягательным

    
Взором, томлёной улыбкой меня наградив продолжала:
«Спустившись в сырую пещеру велением божественной силы
Пред нами Хюбрис предстала: одеянья чванливые, нарочито
Пестрящие златом, окутали стан неуёмный, взору
Не милый; глядя в стеклянную гладь, голову вздёрнув

Лишь взглядом гордыни нас озарив отвернулась немедля
Не мил ей был облик богини любви и посланницы Феба.
На дерзость внимания не обращая, богиня Киприда сказала:
«С тобою ли зависть? Ответствуй немедля презренная Хюбрис!»
Гордыня всё медлила, ответ не давая, головы не спуская.

В тот час из тени явилась бледноликая зависть худая
Чернели и зубы гнилые как писал сочинитель Назон;
Облитый ядом язык в рот втянула, шипя,
Повинуясь, склонилась пред ликом Киприды, ничтожная.
Говорить она не могла, стенала себя постоянно.

«Услышьте же обе меня, повинуйтесь воле Зевеса!
Немедля спускайтесь на землю людскую, о сне позабудьте,
Смертные души стенайте, покуда не взвоют от боли.
Пусть чувствуют ваши заботы, отторгнув любовь.
Пусть призрак за плоть принимают, алкают себя же.

Гордыня пусть сердце полнит, разум на зависть оставив».
Окончив проклятье, лик богини отразил сожаленье.
Немедля Хюбрис зависть схватила, швырнула на выход
Смехом противным, неистово зычным, встрепенула округу.   
Исчезли в тумане долины презренные их силуэты.

Исполнить проклятье решились немедля, ведь воля
Дана была им на это. Внимательным взором окинув людей
Тотчас нашли что ближе к их сердцу, что простор отворяет
Для презренных деяний – умных устройств несметно количеств.
Немедля Хюбрис возможность нашла проникнуть прям к сердцу.

Желчь свою разливая сквозь руку, по венам пустивши
Проклятье, сковала гнилыми шипами сердца у людей.
Чуть сердце забьётся – шипы свой яд выпускают,
Лишая простора, воли и чести естество человека.
Ежели сердце противилось, боли не зная, яд

Разливался, вызывая тревогу, панику, страх и гордыню.
Зависть же, от смеха стненаясь, умом овладела, глазами.
Не видели люди добра, за слабость его принимая,
А наглость за силу внимая, уродовали сами себя.
Всё сложное вмиг упрощая, а простое тотчас усложняя».

Повествование своё свершив, София на меня взглянула
Найдя боль неприязни в лике моём. Взор
Опустив, я поник, почувствовав горечь, тревогу и грусть.
«И тебя не минуло проклятье боян, и прежде, чем
Ты сочинять начнёшь, от пут тревоги ты свободу обретёшь».

Прекрасной музе я ответствовал немедля: «Несомненно,
Боль моя утихла, видя твой прекрасный лик.
Истинно глаголю я тебе – не ведаю за что, прекрасная,
Ты появлением своим меня вдруг наградила,
Откуда то доверие ко мне, не понимаю, о воплощённый идеал.

Как мне описать любовь, лик её незрим, от люда
Прячась, ей тишина во благо, как томлённый летний день,
Как гладь воды на озере июньского рассвета, как снежный
Хруст в глуши далёкого, морозного сибирского села.
Любви под стать лишь тихий быт в доме у Бавкиды».

София, подойдя, за руку взяла и в очи посмотрев
Ответствовала мне: «Ты сам себя услышь и убедись -
Задача для тебя под силу. Однако прав ты сочинитель,
Нет текста о любви, так напиши, как больно без неё,
О лихолетье без духовного олимпа, об утрате Биче».


Прости мне мой читатель, за длинное вступленье, на этом
Окончу его. Свой путь поведаю в ином труде,
Так муза велела, непреклонно и нежно меня наставляя.
Спустившись до смиренной прозы, историю Марии расскажу,
Её судьба да станет вам примером жизни без любви.






Глава 1
Будни.

Мария поправляла чулки, подвеску для них и нижнее белье, смотря на себя в зеркало, стоящее в холе по-рыночному роскошного номера гостиницы Марриот. Из спальни доносился звук душа, который принимал клиент. Девушка поправила растекшийся макияж (убрала тушь с век, ватной палочкой подтерла стрелки, нанесла корректор, маскируя уставшие веки, припудрила лицо, выровняв тон, затем, по завершению, нанесла хайлайтер на скулы и кончик носа) надела платье миди длинны с глубоким декольте, показывающим все достоинства натуральной не большой, но упругой груди. Войдя в спальню, забрала три тысячи евро, оставленные на прикроватной тумбочке, надела туфли, подошла к выходу из номера. Накинула пальто, на секунду замерев, вспоминая не забыла ли чего и вышла из номера. Длинный коридор имел тусклое ночное освещение, а ковровое покрытие на полу не давало стучать каблуками, хотя только этот звук, помогал Марии переносить жуткое неудобство дорогих туфель. Лифт приехал бесшумно и быстро спустил девушку в лобби отеля. Там она совершенно не стеснялась громко стучать каблучками по мраморному полу, привлекая к себе внимания обслуживающего персонала. Уборщики из Африки мило улыбались, неуклюже поправляя штаны, а француженки на ресепшене смотрели на Марию как на второсортную женщину. И то и другое ей нравилось. Не успев выйти на улицу, она достала сигареты и закурила, дворецкий, увидев это, поспешил открыть дверь, приглашая к выходу. Она быстра затягивала сигарету, уже трясясь от ноябрьского холода, в ожидании такси. Подъехал белый автомобиль представительского класса, водитель, рослый мужчина с седой головой, вышел и открыл дверь. Докурив сигарету, бросила окурок прямо у входа и села в автомобиль. Водитель поспешил занять свое место.
; «Аэропорт Шарля Деголя?» —спросил возрастной водитель.
; Да. У вас можно курить?
; К сожалению, нет мадам, но я могу остановиться и подождать вас - водитель говорил по-английски с сильным акцентом, но был очень приветлив, хотя прекрасно понимал кто она.
; Ладно, поспеши.
; Непременно мадам.

Рейс приземлился в Дубай рано утром. Удобные кресла бизнес класса, оплаченного вчерашним клиентом, дали возможность отдохнуть. Выходя из аэропорта, уверенным шагом, зная каждый поворот, не обращая внимания на уже привычную духоту, Мария взяла такси у выхода и отправилась в свои апартаменты в районе Дубай Марина. Она не смотрела в окно, на некогда притягательные небоскребы. Эта дорога превратилась в раздражающую рутину довольно быстро, более того она, напротив, уткнулась в телефон пытаясь отвлечься от боли. Путешествие, занявшее всего один день не требовало брать с собой много вещей, кроме весомой косметички, которая лежала рядом на пассажирском сиденье. Пакистанец, работавший водителем в такси, пытался пошутить, но уровень его английского испортил шутку, которую она и не собиралась слушать. Мария хотела как можно скорее доехать до апартаментов, в которых проживала. Она чувствовала уже привычную, изнуряющую, разъедающую боль в промежности.  Почти научившись жить с ней, девушка плохо переносила внезапные вызовы, они не позволяли должным образом подготовится к сексу.
Такси подъехало к апартаментам Адресс Марина, брусчатка у отеля очень раздражала своей искусственностью, отдавая неприятной вибрацией по автомобилю, девушка швырнула деньги водителю. Взглядом приказала швейцару открыть дверь, и не обращая внимания на приветливый персонал, что было ей совсем не свойственно, сразу же направилась к лифтам, находящимся за ресепшном. Карта, которую необходимо было вставить в считыватель, для вызова лифта, постоянно падала из рук. Девушка психовала и со всей силы нажимала на кнопки. Лифт наконец поехал и быстро доставил на 37 й этаж. Мария ворвалась в номер, бросила вещи, попутно раздеваясь и забежала в душ. Включила теплую воду и направила на промежность. В считанные секунды боль притупилась и стала сносной.
; Твою мать! Это когда-нибудь закончится? - закинув голову, она тяжело выдохнула.
Просидев так минут 20, Мария вышла из душа, не выключая его, взяла воды из большой пластиковой пачки и вновь пошла в душ. Ей необходимо было пить как можно больше воды, чтобы постоянно опустошать мочевой пузырь и только тогда боль постепенно уходила. Обычно весь процесс занимал часа три - четыре.
Уже после обеда, она выбралась из душевой, надела халат, который был очень большим для хрупкой, среднего роста девушки. Затянув темно-русые волосы в пучке, нанесла маску на лицо и взяла смартфон в руки. Первым делом открыв социальную сеть, похожую на альбом фотографий, Мария посмотрела на комментарии под последним постом. Половина девушек восхищались ее бровями и идеальным стрелкам, обрамляющими зелено-карие глаза. Другая половина отпускала колкие и токсичные комментарии по поводу увеличенных губ.
; Почему у девушки от природы не могут быть пухлые губы? - Мария произнесла это в слух, в комнате не было никого.
 Губы конечно же были увеличены, но как говорят адепты гиалоурановой кислоты: «всего один миллилитр». Марии и не требовалась коррекция, скорее это была вынужденная мера, необходимая для соответствия стандартам красоты, навеянным социальными сетями и рыночными отношениями. Клиентов интересовала лишь внешняя оболочка, тело, которым можно овладеть, а его соответствие моде, определяло цену. Хотя, наверно, не только клиентов.
Возможно, эти девушки завидовали ее внешности, количеству подписчиков под миллион человек, богатому образу жизни, который она пропагандировала в каждом посте. Возможно, их просто раздражала та фальшь, что чувствовалась даже через экран. Марии самой не нравился такой подход к контенту, но только фото в купальниках или роскошном платье, на фоне Бентли или дорогого отеля собирали больше лайков. Популярность в ее работе была важна, не для количества клиентов. Образ, живо подкрепленный вниманием пользователей, позволял завышать цену.
На один из мессенджеров пришло сообщение от Азата, увидев которое Мария глубоко вздохнула.
“Есть клиент на выходные. Да я знаю, что сегодня пятница и ты не работаешь подряд. Я пытался объяснить это клиенту, но он ничего не хотел слышать лишь поднимал цену на каждое мое возражение, пока сумма не дошла до 20 тысяч за выходные каждой. Да, с тобой едет Соня. Теперь я уверен, что ты согласишься.” - голосовое сообщение закончилось.
Мария выругалась еле слышно и начала записывать сообщение. “Если Соню ты предложил, чтобы я наверняка согласилась, то пошёл ты к чёрту старый гомик”
Сообщение было сразу прослушано.
“Девочка моя, куда ты без меня. Её я не предлагал, они сами выбрали в комплекте с тобой. Одну ее отказались. Ей нужны деньги, всем нужны деньги что я несу, я подтверждаю или что?” – аудиосообщение начавшееся спокойно быстро приняло раздраженную интонацию.
Мария снова глубоко вздохнула и задумалась.
«По моему профилю заказ?» - написала текстом.
Запись вновь была сразу прочитана, Азат не выходил из чата.
«Наверно нет, там семейная пара. Но там разберетесь, напоминаю 20 тысяч евро»
“Хорошо. Во сколько вылет?”
“Завтра в 4 утра. На Мальдивы, трансфер VIP.”
“Прелесть. Соня откуда летит?”
Мария сидела и смотрела на залитую солнцем Дубай Марину. Внизу в праздной, отпускной неге тянулась жизнь – люди занимались спортом, туристы лениво разглядывали окружение и потягивали напитки из пластиковых бутылок, по натянутым над искусственным заливом тросам скатывались любители острых ощущений.
“Через час будет у тебя, не благодари” - Азат вышел из чата.

Мария глубоко вздохнула и раздражённо выдохнула наполовину рыча. В голове прокручивая все возможные отговорки, она все непременно упиралась в один стоящий аргумент – Ваня, сын Софии, к которому Маша испытывала большое душевное сострадание. Ребёнок рос с бабушкой, без отца и матери. Она даже не пыталась объяснить себе причину такого отношения, видев мальчишку всего раз.

Отринув мысли и приняв неизбежность, Маша взяла свой дневник, который решила вести по совету психолога.









 


Дневник, запись 1.
Где папа?


Ей было пять лет. Одним осенним днем все изменилось. (на бумаге было много точек, оставленных черной гелиевой ручкой).
«Не знаю, мне сложно выражать тут свои мысли, но, может это и сработает. Я буду писать о ней литературно, как рассказ, мне так проще. Ладно, пусть вступление останется таким». – подумала про себя Мария, болтая ручку в левой руке. Выпив глоток воды из рядом стоящего бокала, она продолжила писать.

 Это была хорошая семья, для детей из девяностых. Мама работала на зооветстанции, лаборантом. Ставила вакцины, проверяла реакцию на них у мелких грызунов. Прививала крупный рогатый скот, чтобы те не переносили инфекции. Часто приносила морских свинок домой, они жили в квартире не долго, порой всего одни выходные, затем она уносила их на работу. Маме наверно казалось, что так она прививает любовь к животным. Помню, как они грызли мой пластиковый конструктор, из которого я строила им вольеры, чтобы они могли бегать не только в клетке. Еще помню, как подружка, приняла фекалии животных за кедровые орешки (все оставить как в тексте, не смотря на путаницу в местоимениях). Ох и ревела она, обвиняя Катю во всем.
 Папа был военным, с частыми командировками, в том числе за границей. Но когда Катя уже исполнилось четыре года, он ушел на пенсию, мизерную пенсию, несмотря на его заслуги, но здоровье уже не позволяло служить дальше. Карьеристом он, откровенно говоря, не был - неуступчивый, постоянно подвергал сомнению приказы. Хотя за свою службу, в том числе в горячих точках, был удостоен многих наград. Одни хранились в серванте, в красивых, красных, обшитых бархатом коробочках. Другие висели на его парадной форме, которую он повесил в глубину шкафа и часто не доставал. Только на девятое мая. Дабы было на что жить, бомбил по Балтрайону (один из районов г Калининград). И все же они жили не плохо для того времени.
Катя всегда была спокойной, наблюдательной и любопытной. Не предоставляла родителям больших хлопот, разве что нытье каждое утро перед походом в детский сад. Не особо завидовала девочкам, у которых папы были коммерсами (коммерсант) и привозили дорогие игрушки из Германии и Польши. Ну как коммерсами - они занимались сигаретами. Кто в Калининграде не знает, что такое контрабанда сигарет?
Все было хорошо, относительно того времени. Совершенно обычная семья, выживающая на развалинах огромного государства. Изменения начались с мамы.
Вечером, как обычно, она забирала Катю из детского сада. Всегда в одно и то же время- без пятнадцати пять. Она уже знала, как распознать время на циферблате, которые висели прямо над входом в игровой зал. Девочка начала собираться, когда было без двадцати.  Воспитатель знала ее самостоятельность и не запрещала девочке выходить в раздевалку, к своему шкафчику с вишенкой.
; Ты уже собираешься? - полная женщина средних лет, всегда контролировала своих подопечных.
; Да Лариса Константиновна, мама скоро придет - шестилетняя Катя отказывалась выговаривать букву Р
; Хорошо. Ты сегодня отлично повторила алфавит, скажи маме. Жду тебя завтра.
; Спасибо - она была застенчивой и не знала, как реагировать на похвалу.
Воспитатель, поправляя свое платье, еще раз внимательно осмотрела девочку, на предмет ссадин и синяков, грязных пятен и спутанных волос. Худшим для нее было — это необоснованные претензии родителей, из-за этого требовала идеального порядка от воспитанников.
На часах было 16:45, но привычный звук скрипа при открытии двери не раздавался. Катя стала переживать заранее, чуткое сердце ребенка начало искать оправдания - “она говорит с какой-нибудь тетей на входе в садик, а может решила покурить”
16:55 начали приходить родители других детей, Катя все так же скромно сидела на скамейке, напротив своего шкафчика. Тревога в душе ребенка нарастала. Счастливые лица родителей, приходивших за своими детьми, быстро становились серьезными после краткой сводки о поведении, от воспитательницы. Лариса Константиновна стояла в проходе между игровым залом и раздевалкой, периодически поправляя свое платье с принтом в мелкий цветочек. Она в полной мере ощущала ту символичную роль, в передаче ответственности за маленькие жизни. Украдкой поглядывая на Катю, Лариса видела, как тревога в глазах девочки сменилась слезами.
17:30 - всех детей уже забрали родители, даже Вову из неблагополучной семьи. Катя не могла больше сдерживать слезы, обида перемешалась с паникой. Воспитатель до последнего пыталась не акцентировать внимание на опоздание матери, а после того, как девочка начала плакать, тут же подошла.
; Ну что ты моя хорошая, не плачь так - Лариса с трудом проявляла нежность и близость, поэтому ограничилась словами и поглаживанием по голове.
; Я ей больше не нужна! - детские слезы сменились истерикой
; Нет, конечно, очень нужна и маме и папе. Ты ведь знаешь, как они тебя любят. У взрослых людей в жизни очень много проблем. У всех есть проблемы, даже у вас, детки. Вот ты иногда, когда заигрываешься, забываешь убрать игрушки, и мама ждет тебя, ведь это не быстро. А у взрослых на много больше проблем и по серьезней чем не убранные игрушки. Может мама тоже заработалась и не успела убрать свои документы?
Катя посмотрела на воспитательницу вытирая слезы
; Понимаешь? Она тебя часто ждала, и ты теперь не много подожди ее.
; Но она никогда раньше не опаздывала...
; Сейчас всем не легко живется, работы много, платят мало. Твоя мама очень ответственная и хочет покупать тебе и фрукты, и сладости, поэтому вынуждена много работать, как и твой папа, понимаешь?
; Да. - Катя потихоньку успокаивалась - А почему тогда у всех родители уже пришли?
; Это тоже бывает не всегда, иногда родители задерживаются, просто ты не видишь этого, так как уходишь одна из первых. Это нормально, не переживай. Ты, наверное, пить хочешь? Столько времени сидишь одетая, тут жарко, сними лямочки со штанов брезентовых, опусти. Так будет лучше, а я сейчас позвоню твоей маме на работу и принесу воды, хорошо?
Катя только помахала головой, постепенно успокаиваясь. Воспитатель не успела прийти как раздался скрип двери и в нее вошла мама девочки Анна.
; Мамочка! - неподдельная детская радость, облегчение и эйфория унесли прочь негативные мысли, а слезы горечи сменились слезами радости. Опухшее от слез лицо Кати сияло улыбкой, лишенной пары передних зубов.
; Привет - мама была непривычно холодна, тосклива. - Одевайся и пойдем, я сейчас скажу Ларисе Константиновне. - воспитатель в этот момент пришла с граненым стаканом воды.
; Здравствуйте, а мы вас заждались - Лариса не скрывала ехидства, то ли намекая на безответственность женщины, то ли нравственно поучая задержавшегося родителя.

; Здравствуйте. Я все понимаю и без вашего ехидства. Мы уже уходим, это больше не повторится.
; Можно быть и более вежливой. Катя очень переживала.
; У меня был тяжелый день, больше не могу говорить. Катя, пойдем. - Анна не смотрела в глаза, была в очень потерянных чувствах. Было ощущение что она только что проснулась и не понимает, что происходит вокруг. Это насторожило воспитательницу, которая стала принюхиваться, пытаясь почувствовать запах алкоголя.
; Серьезно? Я не пила, сказала же тяжелый день.
; Жду вас завтра, необходима спортивная обувь. - Лариса не понимала почему женщина, от которой раньше невозможно было услышать ни одного решительного слова вдруг превратилась в резкую, неприятную женщину.
Катя в водовороте своих эмоций не замечала легкой перепалки между мамой и воспитателем, но почувствовала грубость, когда мама взяла ее за руку. Девочка вырвала руку, сообщив что еще не застегнулась. Анна нетерпеливо помогла ей, вновь взяла руку и пошла на лестницу.
Женщина шла быстрым шагом, крепко держа дочь за руку, которая едва поспевала. Катя не понимала почему мама ведет себя так, как будь то она что-то натворила.
Выйдя с территории детского сада, они пошли вдоль него по полуразрушенному тротуару, в ямах которого было много луж. Мама вела так быстро, что девочка случайно наступила на одну из них, намочив пальто.
; Что такое?
; Я наступила в лужу, случайно. Мае пальто - Катя вновь захныкала, так как это было ее любимое светлое пальто. - Почему мы так быстро идем?
; Прости меня моя доченька, умоляю прости - женщина упала на колени перед ребенком прямо в грязь. - Я тебя очень люблю и не позволю никому обижать тебя - Она обняла дочь и заплакала навзрыд.
Девочка стояла и не понимала почему мама ведет себя так странно. На улице накапывал декабрьский дождь, в дали светил лишь один фонарь, а панельные дома, намокшие от проливного дождя, выглядели еще более пугающими.
; Все будет хорошо мое золотце, все будет хорошо.
; Мама пойдем домой.
; Да, все пойдем - Анна встала из грязи даже не отряхнувшись.
Подойдя к своему дому на улице Машиностроительной 14, Катя обрадовалась, понимая, что увидит папу, который наконец успокоит девочку. Обшарпанный подъезд с прокуренными и оплеванными стенами были очень неприятны, но их новая входная дверь, которую папа заказал из Германии, разительно отличала их квартиру от других. Для маленькой девочки это был синоним крепости, спокойствия и радости. Анна очень быстро пыталась достать ключи постоянно оглядываясь по сторонам, наконец достав их из кармана тут же уронила.
; Ты ничтожество, всегда об этом знала, даже ключи не можешь нормально достать, открывай немедленно нас могут заметить. - Анна говорила это сама себе, сквозь зубы. Катя напугалась еще больше.
; Отстаньте от меня - руки Анна еще больше дрожали и на глазах появились слезы.
; Мама с кем ты говоришь? -  потянула маму за руку.
; Ничего моя хорошая, заходи - дочка не узнавала маму в каждом слове.
; Где папа? - девочка принялась снимать обувь, как только вошла в квартиру.
; Папа... Папа уехал в командировку. На долго скорее всего - Анна быстро разделась, бросив одежду прямо на полу, что было очень нетипично для очень аккуратного человека, которым она являлась.
; Опять уехал? Он ведь ушел на пенсию - настроение девочки еще больше испортилось. Анна в это время быстро зашла в ванную и принялась быстро намывать руки, повторяя что-то себе под нос.
; Мама, что с тобой? - у ребенка наворачивались слезы, такая мама была непривычна, она пугала.
; Закрой дверь я сказала - в глазах матери была злость и нетерпение. Она оттолкнула ребенка и захлопнула дверь.
Катя тут же заревела и побежала в свою комнату, забравшись под стол, обняла свою любимую большую мягкую игрушку - розового слона, который защищал ее во времена отсутствия папы.

Дневник, запись 2.
Не моя мама

Утро следующего дня было очень странным. Катя проснулась от падающего в окно солнца, обычно в это время она уже в детском саду. Тишина в квартире настораживала, часы отбивали свой ход на кухне, добавляя тревожности. Катя села на край кровати, стоящей в углу у окна, и потянулась, осматривая комнату, которая по совместительству была гостиной.
; «Мама!» —протянула девочка, осматриваясь по сторонам и прислушиваясь к движениям. Ответа не последовало.
; «Мама!?» - неслышно было даже шагов или движения.
Девочка не хотела вставать с кровати, она вновь испытывала то странное чувство, что было вчера, но была вынуждена, так как сильно хотела в туалет. Выйдя в маленький коридор, увидела открытую дверь в ванную, в ней горел свет, но там никого не было. Катя вспомнила как мама ее ругала, за то, что она никогда не выключала свет, потому что выключать висел слишком высоко и она с трудом могла да него дотянуться. В туалете свет так же горел, но дверь была закрыта. Девочка аккуратно на носочках двигалась по коридору, боясь - вдруг мама сейчас выйдет из туалета. Перед тем как открыть дверь, она осмотрела маленькую кухню. На столе и на полу были разбросаны пакеты, холодильник приоткрыт и тяжело работал.
; Мама!? - она пугалась все больше. Ответа опять не последовало.
Катя медленно открыла дверь в туалет, и посмотрела в щелочку. Там никого не было. Зашла в него, по обыкновению широко открыв дверь, чтобы не было страшно.
Смыв воду из бачка, она побежала в свою комнату, села на подушки, взяв любимого розового слона и закрылась одеялом, так как дома было прохладно. Из приоткрытого окна на кухне, поступал холодный воздух, разносясь по скрипучей паркетной доске.
Это не уютное чувство, которое испытывала девочка, постоянно подпитывало тревогу, но разум ребенка легко отвлекался то на причудливые формы облаков, то на игрушки, которые по мнению Кати ночью оживали и двигались. Именно это и пыталась выяснить девочка, когда в квартиру вошла мама, громко захлопнув дверь.
; Мамочка! - девочка быстро забыла тревогу, выбежав на звук и увидев на пороге любимую маму.
; Привет моя хорошая - Анна была очень приветлива, но сильно дрожала.
; Ты замерзла?
; Да, на улице холодно, пойдем поставим чай. Ты кушать хочешь? Сейчас приготовим - мама говорила не ровно, постоянно глубоко вздыхая.
Девочка вела себя как непринужденный обязанностями ребенок, иногда отвлекаясь на необычное поведение матери.
; Вот садись, сейчас твой любимый творог дам, со сметанкой и сахаром. Сладенький чаечек.
Женщина очень нервно передвигалась по кухне, создавая впечатление растерянного человека, который куда-то постоянно торопится, при этом не сняв верхнюю одежду, лишь небрежно бросив пальто в коридоре.  Эта суета привела к тому, что Анна ударилась головой об открытую дверцу кухонного шкафа. Лицо женщины тут же изменилось.
; Никчемная, ты даже приготовить завтрак не можешь ребенку. «Таким лохушкам и изменяют», —произнесла сама себе Анна.
Катя замерла на то мгновение, когда мама разговаривала будто сама с собой.
; Отстаньте от меня и моей дочери - Анна закричала во весь голос, вновь резко переменившись в лице. На глазах выступили слезы, а суета усилилась — Вот тебе моя любимая доченька творожок и сметанка.
; Мама, но сметана старая ведь, ты новую не покупала? Ты вчера запретила мне ее есть.
Женщина ничего не ответила, прижала руки ко рту и громко зарыдала, тихонько пятившись назад в коридор, затем зашла в ванную и заперлась там.
Катя не понимала, как реагировать, она не знала маму такой и никогда не встречалась с подобным поведением у других людей. Девочка поджала колени к животу и завороженно смотрела на дверь, застрявший в ком горле затруднял дыхание, а набегающие слезы не давали внимательно смотреть. В ванной раздавался какой-то грохот, шум, скрип и постоянные разговоры мамы с самой собой. Ужас, окутавший девочку, сковывал, но она нашла в себе силы чтобы выбежать из кухни и запрыгнуть в кровать. Топот босоногих детских ног по скрипучему советскому паркету привлек внимание матери, которая нервно открыла дверь и выбежала из ванной, пойдя вслед за дочкой.
; Я не хочу тебя видеть. Ты меня очень пугаешь мама - девочка плакала, полностью закрывшись под одеялом. - Я выйду только тогда, когда придет папа.
; Глупая мелкая девка. Твой сволочной отец больше не появится в этой квартире. Осталась только ты и я тебя научу жизни, ты уже должна понимать, как нужно жить! Да, ты должна! Нет не перечить мне. Она увидит жизнь всю целиком. - Анна то обращалась к девочке, резко сдергивая с нее одеяло, то говорила куда-то в сторону. Женщина не была похожа сама на себя.











Глава 2
Тщетность 

“Я уже лечу к тебе кисуля, меня везет такой сексуальный пакистанец, или афганец я не знаю они все одинаковые в Дубае. Надеюсь, у тебя есть Совиньон в номере” - Мария прослушала аудио сообщение от подруги и невольно закатила глаза, будь то от усталости. Она успела навести порядок на голове и сделать свой нюдовый макияж с акцентом на губы, блеск которых так нравился мужчинам. Мария всегда приводила себя в надлежащий внешний вид не важно на сколько близкая подруга к ней едет. Своим внешним видом, она скрывала себя, дистанцируясь от внешнего мира и людей. Подойдя к мини бару, посмотрела наличие бутылки Новозеландского белого сухого вина, улыбнулась, и уселась на кресле, с головой уйдя в цифровой мир.

Такси плавно подъехало к отелю, Соня вышла и громко хлопнула дверью. Она всегда была под чем то, вино, сигареты и наркотики были для молодой девушки из Российской глубинки чем-то обыденным, словно вода или кофе. Темные круги под глазами, то ли от перелета, то ли от образа жизни, девушка скрывала за широкими затемняющими очками, в золотой оправе известного бренда. Вообще, она словно пчелка вокруг цветка, постоянно крутилась вокруг дорогих бутиков в поисках скидки. Весь внутренний мир этой невысокой брюнетки умещался в коробке от новых туфель. Слегка поправив свое короткое каре, Соня зашла в холл и громко стуча каблуками по натуральному мрамору. Чемодан, видавший все дорогие курорты Земли, из последних сил справлялся со своими обязанностями. Хрупкая девушка, болезненной худобы очень ловко управлялась с ним, попутно осматривая проходящих мимо людей. Ее пухлые от гиалуроновой кислоты губы, были слегка приоткрыты - ксилометозалин входил в список зависимостей.
Весь внешний вид девушки говорил о ее легкомысленности и моральных ценностях, но её это устраивало. С юных лет девушка выбрала такую форму протеста, против традиционных ценностей общества, которые, по ее мнению, делали людей не счастливыми строя рамки и ограничения.
 Ей не хватило осознанности понять, что она протестовала против пьянства отца, инертности и холодной незаинтересованности матери, в конечном счете против отсутствия любви, тем самым лишая себя возможности по-настоящему любить.
От тех же проблем страдал и ее четырехлетний сын, живший сейчас с одинокой бабушкой (ее мамой). Он почти не видел маму, которая откупалась деньгами и бесполезными брендовыми подарками. Ему была нужна мама, а не костюм за тысячу евро. Хотя бабушка действительно любила внука, ведь она всегда мечтала о сыне, а не о дочери. Всё это не мешало внешней уверенности Сони, её вечерним рейвам с бутылками вина и наркотой, бесчисленному количеству половых партнеров с золотыми картами.
Раздался звонок, Маша лёгкой босоногой походкой прошла по ворсовому покрытию номера отеля и открыла тугую дверь.
; Моя зайка ты просто прекрасна! - Соня первая налетела на подругу с объятьями, но им помешала все та же тугая дверь, которая хотела захлопнутся.
; Зайди, а то эта дверь … Привет как ты? - Маша поцеловала подругу в щечку и еще раз приобняла.
; Отлично, скучала по тебе. Но мы зажжём на этих выходных верно?
; Естественно - Машу не очень радовало такое настроение Сони, оно вело к невыносимой легкомысленности, за которую в ответе всегда оказывалась она.
София с разбегу плюхнулась на застеленную кровать, оставив чемодан прямо на проходе. Маша же прошла в ванную комнату, поправить макияж — это её успокаивало.

; У тебя ведь есть вино? - Соня пробормотала это лениво в подушку, трезвая апатичность была невыносимо тяжелой.
; Я не поняла, что нужно? - Мария вытягивала лицо нанося тон.
; Я говорю вино у тебя есть? - Соня была недовольна.
; В холодильнике. Может хватит пить?
; На ужине выпью детокс, не переживай мамочка. - Соня подошла к холодильнику и принялась открывать бутылку.
; Я серьезно, не помню тебя трезвой уже несколько месяцев. - Маша стояла в проходе, ведущего в ванную. - И при чем тут мамочка?
; Это ведь не много, я не собираюсь пить бутылку, только бокальчик, облегчить бытие.
; Твое, как ты выразилась, бытие, может стать ещё более невыносимым в палате клиники, куда ты загремишь с гастритом или проблемами с печенью.
; АААААА! Ну перестань уже нам с тобой ещё пару дней тусить. - девушка взяла наполненный бокал и вышла на жаркий балкон.

Маша понимала - тут бесполезно спорить и ничего она не докажет. Такие разговоры всегда перерастали в ссору с неуступчивой Соней. Ею двигало желание не проникать в проблему, а абстрагироваться от приземлённых умозаключений подруги. По итогу она и сама налила бокал вина, представляя следующие пару дней, выпило его сразу, затем налила еще один.
; Ладно, я просто переживаю чуть -чуть - подошла к подруге Маша, уже на веселе.
; Не нужно переживать, нужно тусить! Сейчас я приду в себя и давай спустимся к бассейну, хочу не много загореть. Многих заводит след от купальника на теле после загара.
; Профессионально - Мария была уже в веселом расположении духа допивая второй бокал.
; И ты мне еще что-то по выпивку говорила. - девушки сели на стулья, стоящие на балконе, солнце уже достаточно опустилось, чтобы залить своим светом весь балкон.
; Я не пью постоянно, просто эти выходные нужно как-то пережить. Я только вернулась из Франции и просидела в душе часа четыре.
; Опять? Ты взяла с собой таблетки? - Соня нежно поглаживала свои болезненно худые ноги считая их крайне привлекательными.
; Закончились, думала дотерплю до Москвы, но завтра мы летим на Мальдивы.
; Именно поэтому, я прихватила с собой пачку, зная твою странную рассеянность и желание к самобичеванию. - Соня зашла в номер, открыла сумку и достала пачку новых таблеток. — Вот держи. - вернувшись обратно на балкон вручила подруге девушка.
; Ты постоянно напоминаешь мне почему я люблю тебя подруга - Мария покачиваясь на ногах встала и обняла подругу.
; Все для тебя, и только все для тебя одноооооой – Соня постоянно напевала странные песни, когда ей было не ловко, в данном случае за благодарность.

Вечерний рейс в Мале был одним из самых удобных для девушек – они могли прилететь и освоится в отеле (читай острове), приступая к работе на следующий день. Девушки, привычные к частым перелетам, без суеты и нервозности приехали в аэропорт, прошли контроль, сели в бизнес зале ожидания, постоянно прося еще вина, они хохотали, рассказывали разные истории и обсуждали профили подписчиков в инстаграмм. Девушки давно не обращали внимания, на мужчин, которые, не стесняясь своих жен, раздевали их глазами.
 Но в этот раз Маша заметила на себе особенно отвратительный взгляд мужчины в возрасте. Европеец, с загорелым лицом, обрамленным седыми волосами как на голове, так и на бороде. Он был одет не выделяясь, но в хорошую одежду, топ менеджер какой-нибудь глобал фирмы, таких сразу можно было узнать по суетливости, подумала девушка. Высокий, сутулый, его глаза сверкали прогнившей похотью, невзирая на молодую жену, сидящую рядом с их дочерью лет шести. Маша специально смотрела на него, хотела увидеть дальнейшую реакцию. Мужчина начал заигрывать глазами то и дело поднимая брови, поправляя волосы на бороде. Маша ждала пока его поведение заметит жена, печальные глаза которой, были увлечены дочерью, но девушка решила посмотреть на притихшего мужа. Она все поняла быстро, видимо не впервой. Именно в тот момент, когда девушка посмотрела на Марию, маша показала средний палец ее мужу. Мужчина сразу изменился в лице демонстрируя неприязнь, его жена заулыбалась и поблагодарила глазами Машу.
- Ну что за мразь – Маша обратилась к Соне – сидит с семьей и так грязно смотрит на нас.
- Кто?
- Вон тот мудак.
- Ааа, топчик (так Соня классифицировала топ менеджеров) какой-нибудь опять. Им крышу сносит от давления на работе, они реально не адекватные. Одни такой как-то попросил меня засунуть ему в рот мою ногу.
- А ты что? – Мария допила бокал колы.
- Время вышло – Соня громко засмеялась и обняла подругу.

Больше всего, в Мальдивской республике, Марии не нравился трансфер до нужного острова. Ожидание маленького, непонятно как летающего самолета постоянно усиливало тревожность.
Прилетев на остров, представляющий из себя роскошный пятизвездочный курорт, Мария и Соня первым делом решили отдохнуть в номере. После нерасторопного заселения и комплементарного холодного чая, их отвезли на маленьком гольф каре до виллы, расположенной на береговой линии. Это был не самый роскошный номер, но и не дешевый. Первая встреча с клиентом была назначена на вечерний ужин, в прибрежном ресторане, где их ждало особое меню (так им сообщили на заселении). Номер находился прямо на берегу маленького острова вытянутого в длину на полтора километра, шириной метров пятьсот. Тропический ветер и шум прибоя со всех сторон – отличное место для отдыха, но не для работы. Большое количество насекомых и крабов очень не нравилось Марии. Соня же напротив, была легка и беззаботна. Обеих успокаивал алкоголь.
- Последние дни я нахожусь в постоянном раздражении. – Мария лежала на кровати, укутавшись в махровый халат. В номере работал кондиционер.
- А я всегда довольна на Мальдивах, как на другой планете, где нет проблем. Все отдыхают, и я вместе сними вообще не парясь. Не то что в Москве. Там ведь невозможно расслабиться - сразу думаешь, что ты бездельник. Россия высасывает из меня все соки. – Соня села на диванчик, на против кровати, пила комплементарное Просеко и ела сыр.

- Я же предлагала тебе переехать в Дубай.
- Последнее время все мои клиенты в Москве и Петербурге.
- Странно, у меня не так...
- Ты сколько уже в этом бизнесе? – Соня постоянно трясла ногой.
- Бизнесе? – Мария улыбнулась.
- А что это по-твоему? Мы зарабатываем больше, чем средний бизнесмен в России.
- Ну если так на это посмотреть. Лет шесть.
- Мы ведь ровесницы? - Соня продолжала, причмокивая есть сыр и разговаривать с набитым ртом. Все ее слабо уравновешенное естество любило те крайне редкие моменты, где она могла быть выше своего собеседника, благодаря опыту. Знаний ей всегда не доставало, как и сообразительности. Она списывала это на генетику и другую «миссию во вселенной», а не на отсутствие книг в руках последние десть лет.
- Начала в 21.
- Тебе 27 сейчас.
- Получается… - Мария неохотно продолжала разговор, усердно протирая глаза.
- Ну не важно. Вначале тоже было много всего. Красавчики топы, миллиардеры, политики. Те, что на виду, нормальные и здоровые головой люди. Но тут проблема, если они платят за секс, то не будут долго платить за однообразие, это как конвейер, молодёжь подрастает.
- Ну я бы не сказала, что они все здоровые. Мои сплошь и рядом не до любленные матерями, униженные отцами или сверстниками в школе сыночки, настолько привыкшие к боли, что не знают других способов удовлетворения.
- Хорошо тебе, я не умею быть властной, я скорее люблю быть беспомощной. Я не даю оригинальности, к внешности привыкают, поэтому клиент мельчает. Нет, деньги еще есть, но в головах у них совершенно не понятно что. Раньше я думала, для кого эти гигантские размеры в секс-шопах, теперь понимаю.
- Да, есть определенный тренд. – Марии резко перестал нравится разговор, она встала, открыла свой чемодан и начала искать платье. – Нужно уже собираться.
Соня продолжила сидеть, уставившись в одну точку, еле пробормотав под нос утвердительный ответ.
Маше не нравились подробные обсуждения клиентуры, способов работы и техник. Для нее это было профессиональной этикой, вызовом. Но больше всего ей не нравилось беспочвенно поучительный тон, который выбрала в этой беседе Соня. Относясь к подруге, скорее, как к маленькому ребенку, не понимающему причинно-следственные связи своих поступков и зависимостей, Мария любила поучать.
- У нас сегодня семейная пара – Мария продолжила разговор, разбирая вещи.
- Азат говорил, и то, что много денег, он тоже говорил.
Мария хотела было сказать об их договоренности с Владом о не полной оплате для Софии, но не стала, так как это могло сказаться на сегодняшнем вечере.
- Четыре тысячи евро – Соня продолжала бесцельно смотреть в точку и поглощать сыр с вином.
- Все верно – Мария еле улыбнулась губами, понимая как Влад преподнес ей эту сумму.
- Раньше мне было интересно кто же там будет, думала понравятся ли они мне, получу ли я удовольствие – Соня налила еще один бокал.
- А теперь не видишь этом никакого смысла?
- Да, совершенно бессмысленный половой акт.
- А как на счет денег, разве не в этом смысл для тебя? – Мария почувствовала возможность перехватить доминирование в беседе.
— Ну это само собой. А ты почему согласилась? Или был заказ на плети с наручниками, а я не знаю?
- Нет, я ничего не брала. Деньги есть деньги, ну и пару дней на Мальдивах. –  пренебрежительное отчаянье в словах Маши, намекало на усталость.
Соня все же собралась с мыслями и слегка покачиваясь от опьянения начала собираться, скинув с себя халат.
Чтобы добраться до ресторана, на этом маленьком острове существовал трансфер – небольшой открытый электрический автомобиль, гольфкар. Его вызвала Мария, так как обладала прекрасным, почти без акцента, знанием английского. Для Софии изучение чего-либо давалось с большим усилием, по сему она себя и не утруждала.

Едва добравшись до автомобиля, по песку в красивых и неудобных туфлях, девушки заняли последние места в полностью пустом автомобиле.
Улыбчивый таец, работающий извозчиком, галантно предложил руку, видя красивые наряды и неудобную обувь девушек. Они зашли в заполненный ресторан, и тут же привлекли на себя внимание не только персонала, но и общественности. Мужчины смотрели с удивлением, некоторые с неприкрытым влечением прикусывали или облизывали губы. Женщины демонстративно уводили глаза, показывая ложную незаинтересованность, некоторые смотрели откровенно пренебрежительно, поправляя пучки волос на голове, оголив обгоревшие, как и лицо, плечи. Громко играющая музыка не могла заглушить голоса интернациональной речи, в которой четко доминировали английский и русский языки.
Улыбчивый темнокожий мужчина из числа руководителей подошел к девушкам и на прекрасном английском спросил:
- Вам столик на двоих или вы кого-то ожидаете?
- Мы пришли по приглашению, меня зовут Мария, а девушку София. Номер 213.
- Да, конечно, вас уже ожидают. – Мужчина улыбался белоснежной улыбкой, крепкими мускульными руками взял меню и попросил следовать за ним. – Вы выглядите просто роскошно!
- Спасибо! Вы тоже – Ответила София, Мария же просто улыбнулась.

Мужчина увел девушек из общего зала и вывел на воздух с другой стороны отдельно стоящего ресторана, построенного в стиле современный тропический хай-тек. Мария выровняла идеально сидящее по фигуре, черное платье от YSL. Поправив рукой непослушно пушащиеся от влажного климата темные волосы, прижав кончики к лацкану на платье, стилизованному под мужской костюм. Затем поправила брошь, того же бренда, красиво висевшую на месте грудного кармана.
За столом сидела пара взрослых людей. Мужчина заметно старше, полностью седой, худыми, уставшими от жизни руками, и большим животом; одет в песочного цвета шорты чуть выше щуплых колен, и светло розовой футболке для гольфа. Женщина: невысокая, с обесцвеченными и химически завитыми, редкими волосами, ярко выраженными сладкими духами, недовольным лицом, с годами превратившееся в мимические рытвины; одетая в лёгкий белый сарафан, скрывающий не идеальную фигуру и подчеркивающий загорелые руки и ноги, щедро увлажненные маслом.
В темноте сложно было составить полный образ, но вполне отчетливо можно сказать – это пара из бывшего СССР, вероятнее всего чиновники.
Мужчина подвел девушек к паре и помог сесть. Мужчина приторно пошло заулыбался, глаза сверкали толи от вина, то ли от подступившего возбуждения. Женщина, не выражая никаких эмоций, надела очки и внимательно осмотрела девушек.
- Не наврал – сказала она, снимая очки и убирая их в дорогой, кожаный чехол того же бренда, что и очки. Поправив браслет на руке, купленный по последней моде, женщина обратилась напрямую к Марии. – Выбирала и заказывала я, он участвовать будет, но его на долго не хватит. – та прямота и будничность, с которой женщина обратилась к Марии, говорили о большом опыте.
- Я вас поняла. Меня зовут Мария, а это София – девушка небрежно указала на подругу и той же рукой, взяла бокал вина, услужливо наполненный официантом. Она уже привыкла к таким встречам и, как и в этом случае, узнавать в заказчике знакомую в обществе персону, но в этот раз все было не так, ведь она приехала сюда ради сына Софии, хотя, вполне возможно, причины такого поведения были гораздо глубже.
- Я знаю, как вас зовут. Можете есть. – женщина вела себя надменно, как свойственно политикам, обращающимся к подчиненным. Взяв телефон в руки, она начала что-то смотреть, выключившись из разговора.

Разговор с женщинами всегда не давался Марии, София же даже не пыталась, побаиваясь такой настойчивой пренебрежительности. К счастью девушек, мужчина был совершенно другого расположения духа: рассказывал анекдоты, где главным героем неизменно выступал Иззя, жаловался на полуденный зной тропического острова, и постоянно возвращался к теме исключительного положения западного человека в мире, щедро апеллируя историческим контекстом.
Этот формат общения был настолько знаком девушкам, что они понимали, как и когда реагировать, не слушая и не воспринимая сути контекста. Как просмотр недалекого фильма в сотый раз.
Опустевшие бутылки вина и закончившаяся еда ознаменовали завершение ужина. По приказу женщины, девушки должны были пойти следом за семейной парой, по деревянным помостам, петляво ведущим к виллам, расположенным в лагуне. Опьянение, высокие каблуки и деревянные мостки с просветами заставили снять туфли и пойти босиком. Шум прибоя и теплый, ласкающий тело под одеждой тропический бриз, запах йода и полуденного загара – хотелось закрыть глаза и оказаться в уютной постели, но работа только начиналась. Марию успокаивал тот факт, что не придется выкладываться, как это обычно бывает, что положительно сказывалось на физической усталости, но негативно на моральном состоянии. Именно в такие моменты она чувствовала себя девушкой, продающей свою сексуальность. Мысли то нагоняли тревогу, то уносили в кровать, но перед тем, как они подошли в вилле, Мария убедила себя в нормальности происходящего, оправдав, как обычно, свою работу общей мировой тенденцией, продажи собственного тела, ровно как на странице в сети, фильме или реальности, которая все больше походила на вымышленную. Смело войдя внутрь, она напомнила себе о книге Ницше, которую она взяла с собой, как бы поставила перед собой цель. Дверь закрыла София, пытавшаяся разрядить обстановку неумело вплетенными в разговор фразами и неуместным смехом.

Вилла большая, двух спальная. В соседних, к этому времени, не горел свет, хотя, может они и не были заселены. Ужин на берегу острова завершился, официанты неспешно, но профессионально убирали столы и подсчитывали чаевые. Гольф кары развозили пьяных, задержавшихся гостей по местам проживания, небо прояснилось и показало яркий всполох нашей галактики. Пальмы шуршали своими листьями под действием бриза, птицы замолчали и лишь большие фруто-ядные летучие лисицы то и дело показывались, отсвечивая тенью от фонарей.

Глубокой ночью, девушки вернулись в свой номер на берегу, неся с собой гнетущую тишину, запах алкоголя и посторонних духов. Все, о чем мечтала Мария – принять душ и уснуть, читая книгу. София же не могла уснуть, не имея достаточной степени алкогольного опьянения, и, как только вошла в номер, принялась допивать игристое вино. Разница в суетливости Марии и флегматичности Софии все более усиливало гнет тишины. Первой не выдержала Соня.
- Странная она, почему нужно вести себя так?
- Как? – Маша снимала платье и доставала халат, принадлежности для гигиены и чистое белье.
- Как сука – Соня запрокинула бутылку и принялась пить через горло.
- Я узнала кто это, видела ее в новостях. Она депутат, отвечает за воспитание и семейную политику, или что-то вроде этого.
Соня ничего не отвечала, ждала продолжения, попутно доставая сигареты из сумочки.
- На сколько я помню, она выступала за принятие закона о меньшинствах, ярый противник. Мне видится, что эта двойственность стандартов, конфликт морали и природного начала, создает в ней неразрешимый конфликт. Она сука не из-за людей вокруг, а из-за себя. – Маша взяла все принадлежности и ушла в душ, о чем предупредила Соню.

Соня молча курила, включила музыку на телефоне, допивая бутылку, смотрела в пустоту ночи, замечая лишь группы крабов-отшельников, отбрасывающих тень на белый песок от включённого в номере света.
Мария выйдя из душа сразу же приглушила свет в номере до более комфортного, не обращая внимания на Соню, легла в кровать и взяла «Рождение трагедии из духа музыки». Откинувшись на две мягкие подушки, принялась читать, стараясь вникать в каждое слово, словно уходя от реального мира. Усталость взяла свое довольно быстро и, отключив прикроватный свет, девушка легла на правый бок, отвернувшись от горевшего света у кровати Сони, и быстро уснула.






Соны Марии
ПЕСНЬ ВТОРАЯ
Рождение нового Бога.

У берега моря волнистого, стоят благородные мужи,
Ожидают рождения нового Бога, Зевесова сына.
Яркий возглас злотого светила окр;пил ту воду.
Подле обрыва скалистого, злого, матросская хижина сбита.
Два дня и три ночи в ней не могла разродиться,


Кричала, молила, стонала женщина знатного рода
 Одеты, обуты уставшие мужи, галдят в нетерпенье.
Один многоопытный, речами великий, мудрец всенародный,
Родом он Ницше, именем звонким Фридрих, воскликнул:
«Коль сколько нам ждать тут, распутна девица


Два дня и три ночи, не евши, не пивши, мы ждем, восклицая!»
 Ответ не замедлила дать свой темно-ока фемина:
«За что ты распутной меня называешь старец усатый?
Или считаешь, что воля моя была в том зачатьи?
И Боги, и властные мужи используют нас по настроенью,


Не видя ни права, ни разума для жизни свободной.
Речь прекратив, от потуг вновь закричала Мария.
Муж не замедлил дать свой ответ усмехаясь:
«Ты говоришь о мужчинах, что волю твою презирая
Использовав чрево твое, создали дитя без желанья.







Как же двулична ты темно-ока фемина в своих рассужденьях.
Можешь вокруг всем, бедным душою, глаголить
Как Бог без веленья тобой овладел, знаю же я
Как тобой не любимый супруг, ожидая рождения Бога
Разум и волю утратив, поверил лживым речам


Проповедников разных, детей шарлатанов ущербных.
Лишь бы не видеть неверность твою и распутство,
Которым ты предавалась с мужчинами разно хвалеными,
Знатного рода, красой обладающих, нахально желающих,
Тело свое ублажая, не видя ни рамок, ни чести.


Рассудка лишившись, муж, открыл свое сердце
Инфошарани, религий своих проповедникам. Чужды
Им страхи супруга известного, лишь бы прийти ко двору.
Ты же, чтоб скрыть неверность свою, непристойно,
Дитя, порождение похоти, наследником Бога рекла,


Округе придворной своей ложь заливая в сердца.»
Так молвил он, слово окончив, на шаг отступил
Покинув ложе фемины, служанок слегка растолкнув.
Выйдя на поле, где собрались уставшие мужи
Взглядом окинул и озадачился, видя сей сброд


Фанатично молящийся во славу религий своих, готовых
Под нож пустить не согласных, лишь единою целью
                собравшихся.
«Молятся Богу, но мне очевидно, что нет.
Эгоизму, тщеславию, своей правоте поют они песни.
Нет в бледных душах любви и к себе, подавно и к Богу




Каждый живет в иллюзии стойкой, лелеющей разум
О чудном спасеньи души. Как прискорбно.»
Потуги окончились, как и крики Марии прекрасной.
Тишина воцарилась, в общем молчаньи раздался
Младенческий плачь наконец! О чудо! Толпа восклицала!


Хижина та развернулась, словно велением невидимой силы
Дверь распахнув, вышли служанки, дитя передали
Мужу, что верил в рождение Бога. Взял
Мальчишку он в руки, едва удержавшись от слёз
Поднял к небу младенца и нарек Аполлоном.


«Вот он, сын Бога! Узрите же вы! И всем передайте!
Что выбрал семью лишь мою и опеку мою!
Возрадуйся люд! Нам спасенье даровано высшею силой!»
Речь окончив свою, супруг подал младенца кормилице
Рядом сидевшей, подле хижины. Дверь, заперев, игнорируя


Вздохи и просьбы жены, что молила вернуть ее сына,
Сел рядом с женщиной и начал молитву свою.
Толпа загалдела. Новый Бог! Нет пророк!
Нет это сын Бога от Бога, а значит и Бог!
Кто-то ревел, кто-то молился, кто-то в драку полез.


Не было счастья в народе, благоговенья святого.
Раздор и галдёж, разврат и насилие всех охватило.
«Какой ж это Бог? Лишь еще одна тень. Спасенье
Видят в дитя от порочного блуда, зазнобой рожденного.
Хоть как назови, а сил не появится в нем и свергнет






Толпа, заточит его в муках, распнёт и вновь закричит:
«Даруй нам спасенье всевышний, тебя умоляем смиренно».
Слепы вы люди, желая молитвой всю жизнь причесать
Сами же леностью духа халатного и своего скудоумия
Рождаете новую ересь безбожную» окончив же слово


Фридрих услышал, плачь за стеной родильного дома
Дверь отворив и войдя, увидел второе он чудо.
Мария, родив еще одного, плача, моля, сокрушаясь
Обратилась к славному мужу: «Прошу промолчи, в тайне
Сокрой. Оставь же мне младшего, имя ему Дионис.

 Пусть он хоть познает блаженство той жизни
Где нет колких взглядов, чванства, насмешек и злобы.
Пусть же познает свободу, раздолье и счастье безбрежное.
Вкусит удовольствий и радости жизни» окончила речь.
Удивленье свое превзойдя, он встал возле ложе родильного


Руки за спину сложив, пальто поправляя двубортное.
Долго не думая ответствовал муж голос понизив:
«Что ты просишь меня, то не в силах моих я решить.
Право твоё о прекрасная дева. Лишь совет
Могу предложить, вразумить. Сей выбор свершая,


Не будет места тебе у двора, иначе не спрячешь
Ты сына любимого» Фридрих речь ту окончил.
Словам его вразумив, Мария покинула город
В дальнем же царстве, на землях Киприды вскормила
Сына, упрятанного от силы судьбы и порока.





Дневник, запись 3.
Смерть души.

Матери Кати не было дома почти сутки, она ушла ничего не сказав. В квартире не осталось еды быстрого приготовления. Последний кусок колбасы, девочка съела вместе с засохшим куском хлеба, который мочила в холодный чай. Она не знала, как включать плиту и ставить чайник, не понимала, что ей делать в квартире одной. Катя никогда не любила жаловаться, кричать, поэтому даже не пыталась стучать в закрытую дверь и звать на помощь. Все что испытывала девочка это страх и неопределенность. От реальности ей помогали уходить игрушки, играя в которые она не замечала, как проходит время. Телевизор всегда был включен, не громко, создавая в квартире ощущение присутствия, снимая тревогу.
Теплый оттенок обоев в ее комнате, некогда казавшийся уютным, стал раздражать. Огромный стеллаж во всю стену, хранивший в себе чайные и хрустальные сервизы, все Катины игрушки и рисунки, давил на девочку своей монументальностью и высотой. Только скрип полов почему-то успокаивал, а также паук, сидящий в углу у потолка за шторой, скрашивал ощущение одиночества.
Тревога, постепенно сменила отчаянье и на исходе второго дня, поздно вечером мама вернулась домой. Поведение женщины вновь насторожило маленькую девочку – женщина, еще не открыв дверь роняла ключи, что было не совсем похоже на ту собранную женщину, которой ранее являлась Анна.
Наконец открыв дверь, женщина торопливо вошла, разулась, бросив грязные резиновые сапоги мимо входного коврика. Катя стояла в проходе и через коридор наблюдала за мамой, еле сдерживая слезы. Девочка очень хотела подбежать и обнять маму, ту маму что ей так не хватает, но она сразу поняла, по рассеянности женщины – это не ее мама. Сдерживая свои душевные порывы, вспоминая сутки, проведенные в одиночестве, и видя, что мама не принесла домой продукты из магазина девочка заплакала. Украдкой смотря на мать, она пыталась остановить слезы, которые бесконтрольно текли из глаз. Катя не проронила ни слова.
Анна сняла запачканное грязью пальто и бросила рядом с обувью и, ни на секунду не посмотрев на дочь, пошла в ванную комнату. Катя увидела на кистях мамы кровь, испугавшись, подбежала ко входу в ванную, вслед за мамой. Женщина совершенно без эмоционально отодвинула дочь назад и закрыла перед заплаканным ребенком дверь, так и не посмотрев ей в глаза.
Катю еще больше обидело такое поведение мамы, и она побежала и забралась под одеяло не заправленной несколько дней кровати – единственное место в квартире, где она чувствовала себя в безопасности. Из ванной доносились звуки воды из-под крана, затем душа, постоянно что-то падало, но мама по-прежнему молчала, что было странно – последние дни женщина постоянно разговаривала сама с собой. Катя сидела под одеялом, слегка приподняв уголок, чтобы поступал свежий воздух, боялась вылезти.
Женщина закрыла воду в ванной, что-то сказала сама себе еле разборчиво и вышла, закрыв за собой дверь.
Катя по скрипу дверцы шкафчика на кухне поняла, что мама взяла сумку для похода за покупками, и вероятнее всего пошла за продуктами, но куда она могла пойти так поздно. Стресс, позднее время и недостаток кислорода под одеялом вызвали сонливость, и девочка быстро уснула, приняв позу младенца.

Сложно сказать, как долго не было матери, девочка все это время спала. Но возвращение она услышала, и оно стало переломным моментом в жизни девочки.

Мария отступила от стола, за которым писала в дневнике. Девушку в прямом смысле начало трясти, она очень быстро и тяжело дышала, глаза бегали в разные стороны, уводя за собой и остальное тело. Слез не появилось, но было сожаление, ужас, страх, боль, и отчаянье. Пересилив себя, дрожащими руками она взяла ручку и вновь села писать.

Катя вылезла из-под одеяла, под громыхания на кухне. Мама все больше не походила на себя, от былой аккуратности, утончённости и стремлению к тишине не осталось и следа. Девочка вспомнила, как она ругала папу за его громкое размешивание сахара ложкой в кружке, пока все спали по утру.
Очень не хотелось идти на кухню, но голод был сильнее этого страха. Встав с кровати, малышка поправила давно не стиранные и растянутые на коленях колготки, заправила в них свою голубую футболку, на которой был изображен ее любимый японский мультипликационный герой Соник, и нерешительно пошла на кухню, останавливаясь у каждого проема, чтобы оценить обстановку.

Тусклая лампа, посреди кухни, создавала пугающую игру теней в и без того страшной квартире. На столе, что был виден из коридора, лежали пару авосек продуктов, в основном в банках. На полу, грязные следы вели к холодильнику, который почему-то был открыт и пищал. Анна стояла у раковины, стоявшей в углу кухни, намывая овощи, картофель, который тут же нарезала и бросала в кастрюлю. Катя остановилась у входи и осмотрела все еще раз. Очень хотелось подбежать к маме, как раньше, обнять ее и получить взаимность. Очень хотелось, чтобы папа сейчас сидел за столом, что-то рассказывая маме. Очень хотелось запаха еды и уюта, который ранее создавала лампа на кухне.

-  Мам. Мама… – Кате очень сложно давались слова, она словно выдавливала их из себя, как опустошённый тюбик пасты. – Тебя долго не было.

Женщина бросила все в раковину, оперлась на её края и глубоко вздохнула, опустив голову. Вода из крана все так же текла.

- Мамочка… я хочу кушать – Катя уже не сдерживала слез, голос надрывался.
- Мне плевать что ты хочешь, мне все равно сколько ты ждала! Ты – ошибка, ошибка этой тупой дуры, что поверила в басни твоего уродливого папашки. Можешь забыть о своей матери, как и о своем сволочном отце – женщина даже не обернулась, говоря все в раковину.

Катя не могла промолвить ни слова, слезы катились градом, ноги тряслись то ли от голода, то ли от страха. От былой теплоты квартиры, безбрежного уюта и защиты не осталось и следа. Это вводило в ступор, Катя не понимала, что ей делать, куда бежать, у кого просить помощи. Если мама говорит с ней так, чего ждать от других людей? В этот момент она решила действовать согласно первому зову сердца, вспомнив слова папы: «делая добро, ты создаешь другое добро».
- Я тебя люблю! - Катя бросилась и обняла женщину, что прежде была её мамой.

Анна зарыдала, все так же не оборачиваясь. Это не было похоже на слезы, скорее на крик: болезненный, отчаянный, словно последний. Женщина расцепила руки дочери, развернулась и присела перед ней, крепко обняв.

- Моя лапочка – Анна едва могла говорить от слез – прости свою мать, я делала все что могла – слезы катились бесконтрольно – тебе нужно быть сильной, тебе нужно найти выход отсюда. Мамы скоро не станет, я уже не могу тебе помочь. Моя милая девочка, как же я тебя люблю!

Катя, почувствовала наконец свою маму, оттого обняла её ещё крепче. В тот самый миг, миг любви, перестал существовать остальной мир. Свет вновь стал уютным, запах приятным, мама не казалась столь грязной, вода не задавала тон тревоге. Девочке даже не хотелось плакать, она вцепилась руками в одежду матери и не хотела отпускать этот момент.

- Катенька, как только будет возможность, оденься и выбегай из квартиры, беги к тёте Марине, расскажи ей всё и проси помощи.

Спустя мгновение, женщина резко изменилась, отбросив в ребенка в стену и закричав:
- Ты тварь! Что ты советуешь ей? Она нас погубит! – женщина вставала с колен, на которых стояла перед дочерью. – А ты, закрой свою пасть и вали из кухни!

Катя от испуга и боли, которую ощутила от удара головой об стену, даже не могла заплакать. Оставшись сидеть на полу, она не могла пошевелиться и ошарашено смотрела в глаза матери, но не видела в них маму.

- Сволочь ты не поняла меня? – женщина бросилась на девочку и начала бить по голове – Познай мой гнев, пойми, что ждет тебя! – наотмашь раздавая удары ладонью, кричала женщина.

Катя сначала пыталась закрыться руками, потом, завалившись на бок, ползком выскользнула с кухни и побежала в свою комнату. Схватила одеяло, что лежало на кровати и прыгнула под стол, стоявший в углу за кроватью – это было самое уединенное место, после шкафа. Забившись в угол, девочка укрылась одеялом с головы до пят, обняла коленки и тряслась от страха, прислушиваясь к каждому шороху. Она боялась ту женщину, что живет в её маме, боялась продолжения ударов. Этого не произошло. Женщина сидела на полу в полном безмолвии, смотря в коридор. Затем встала, словно ничего и не случилось и продолжила мыть и нарезать картофель.











Глава 3.
Образ города.


Мария ехала всё по той же дороге, мимо небоскрёбов Дубая. Испытывая всё те же чувства, но было и иное, что-то новое, медленно гнетущее, ранее не испытанное. Как-то обычно и бывало, девушка отринула мысли, подумав о своем желании вкусно пообедать и съездить за покупками. Такси скользило по шоссе с разрешенной скоростью, слева, внешне неспешно ехал поезд, на монорельсе. Автомобиль медленно настигал поезд, смотря на который Мария вновь почувствовала прилив тревоги, от которой сложно было бежать. Вновь желая отринуть мысли, она достала смартфон, открыла социальную сеть и начала смотреть на жизнь других людей, не вглядываясь, не узнавая, просто быстро поглощать те образы что были на экране. Тревога ускользнула, этого хватило, чтобы доехать до отеля.

Поднимаясь на свой этаж, она получила сообщение от знакомого по имени Максим. Это было одно из тех редких сообщений, вызывающих интерес, из-за чего у Марии поднялся уголок губ. Он предлагал приехать сегодня вечером на вечеринку, которую, ввиду своей профессиональной деятельности, он организовывал на яхте. Приглашения на подобные вечеринки были выгодны как Маше, так и Максиму, что создавала некоторый рабочий фон их взаимоотношениям, не давая выходить за рамки. Обрадовавшись приглашению, живо сменив свои планы, девушка вошла в номер и сразу же отправилась в душ.

Вечернее солнце Персидского залива по-прежнему пекло, до захода оставался примерно час, отчего небо и вся округа начали заполняться теплым жёлтым светом золотого часа. Пристань, на которой находилась яхта, была прямо под окнами апартаментов, где проживала Мария. Уверенной поступью каблуков, в пленительно темном, иссиня-черном платье в пол, которое элегантно обрамляло её изящные ключицы, она была уверена в своей привлекательности, что доказывали десятки взглядов по пути к яхте. Макияж вечерний, но с явным акцентом на глаза, создавал дополнял томлённый образ, создавая по-восточному пленяющий взгляд. Оттенки идеально подходили и цвету глаз, и цвету волос, макияж ловко учитывал и особенности лица. Можно было предположить, что макияж делали профессионалы, но это было не так. Мари любила практиковать макияж сама, одна из не многих её отдушин, которые давали возможность снять тревогу и успокоится. В этом умении она достигла совершенства. Чего не скажешь о волосах, вечно непослушных, густых и своевольных – они не держали форму укладки и одного часа. Из подобной ситуации, когда непослушность волос вызывала раздражение, она всегда делала низкий хвост, обрамляя красиво украшенной заколкой, притягивающей к себе взгляды в столь нарочито лаконичном образе.
Каждая деталь внешнего вида была продумана – от свежего маникюра, до сверкающей длины волос. В этой броне Мария чувствовала себя во всеоружии, защищённо от внешнего мира, уверенно, самодостаточно, властно. Иной мужчина полагает, мол девушки выглядят столь неотразимо ради привлечения мужского внимания, наивные глупцы, мы всего лишь фон.
Пленяющий облик не мог не отметить Максим, встретивший Марию у входа на пристань. Среднего роста, возмужавший, лет тридцати мужчина был крепок телом, но не чванливо. Неизменно черные брюки на высокой талии, обрамляли подтянутый силуэт. Белая рубашка с закатанным небрежно рукавом открывала крепкие предплечья. Мужественность лица разбавляли волосы средней длинны, искусно уложенные. Наверно, только опытный глаз итальянского стилиста мог разглядеть в его образе Sprezzatura. В иной обстановке, Максима можно было бы принять за Денди, но он не особо выделялся среди приглашённых, обвешанных названиями модных брендов людей.

- Ты неизменно волнуешь своей элегантностью Мария.
- Спасибо, ты тоже нечего. – Мария любила подшучивать над Максимом после подобных комплементов. Её язвительность началась с того момента, как однажды она сделала комплемент его костюму, на что он ответил «Ты тоже нечего».
- Длинная у тебя память, но и я хорош, конечно. Считаю достойным наказанием за мою возмутительность. – Максим не улыбался, говорил довольно спокойно и без эмоционально, словно незаинтересованно. – Проходи на основную палубу, гости уже почти собрались, скоро отходим.
- Спасибо. – девушка уверенно ступила на борт и зашла в зал, услужливый официант подал бокал шампанского.

Крупного размера корабль вмещал приличное количество гостей на нижней палубе. Музыкальный трехнотный шум был ненавязчиво громким. Публика разно национальная, но с одним общим признаком – демонстрацией денежных средств. На смуглых, покрытых татуировками руках мужчин висели кичливые часы, лица обрамляли однотипные стрижки. Девушки выглядели эффектно, но всё так же однотипно, нося на руках одинаковые сумки разных цветов, неизменно пухлые губы и изменённые черты лица. Мария по привычке начала чувствовать себя душно в подобной обстановке, но в этот раз стало слишком невыносимо и дежурно поприветствовав пару знакомых лиц, вышла на нос корабля, устроившись на удобном диване.
Судно медленно шло по акватории искусственного залива района Дубай Марина. Солнце нежно огибало пространство небоскрёбов заполняя золотым закатным светом. Наконец становилось свежо. Не прошло и пары минут, как к Марии присоединился Максим.

- Я знал, что ты здесь.
- Я столь предсказуема? – Маша поправила сумку и испила бокал.
- По природе своей я наблюдателен и так же стремлюсь к отчуждению от подобного общества, потому и замечаю себе подобных – Максим смотрел вперёд.
- Мне интересно, почему ты занимаешься подобными мероприятиями если они тебе столь неприятны?
- Хороший вопрос, на который я не хочу давать себе ответ.
- При любом удобном случае сбегаешь – Мария повернулась и взяла бокал у подошедшего официанта, отдав старый.
- Если на чистоту, то так было не всегда, это состояние прогрессирует. Начиная заниматься организацией подобных вечеринок, я был заинтересован в деньгах. Не могу сказать, что меня хоть на толику вдохновляло это занятие, я просто попал в нужное время в нужном месте и получил нужные мне деньги. Так и затянуло. Отчего то все вокруг решили, что у меня есть вкус к этому.

- А его, по-твоему, нет? Твои мероприятия и правда отличаются.
- Опять же, может по началу. А посмотри во что всё скатилось: вечеринка на яхте в Дубае, с кучкой высокомерных идиотов при деньгах. Что может быть более примитивным и пошлым?
Даже не имея особого желания, я придумывал сценарии, декорации, одежду и прочее, чтобы создать нечто замысловатое, не пустое. Но эти люди всё упрощают до банальной похоти, словно звери.

Мария задумалась и словно выпала из беседы, смотря на окружающие небоскрёбы. Она не хотела озвучивать схожие мысли, но и соглашаться так же не хотелось. Появилась некоторая тревога.

- Не хотел портить тебе настроение, лишь отвечал на твой вопрос. – Максим был всё так же спокоен и безучастен.
- Не бери в голову, ты единственный не способен испортить мне настроение здесь, это я уже давно поняла. Кстати, я прочла Ницше.
- И как тебе?
- Раньше я плохо понимала твой уставший и бессмысленный взгляд в даль, теперь, мне кажется, я понимаю тебя лучше.
- Мне приятно, когда обо мне думают подобным образом, не скрою. Нигилизм люблю со школы, недаром Ницше именуют философом школьников, что я вовсе не считаю оскорбительным, какой толк в знании, если ты не можешь передать его детям?
- Думаю никакого.
- Именно. Но вот я никак не могу понять, ты в юности читала этого проклятого софиста Гегеля, недоделанного Фауста, спорила со мной по поводу категорического императива Канта…
- Я жила в Калининграде…
- … а настоящую философию Шопенгауэра и Ницше как-то умудрилась избежать.
- Странное выражение, настоящей философии, она бывает настоящей?
- Мысле-образы, неизменная поэзия (не путать со стихами), миф и музыка – это ли не философия? А эти дегенеративные софисты, вроде Энгельса и Гегеля, даже не приблизились к истине, уведя свой разум в идиотско-радикальные формы субъективации разума.

В этот момент к Максиму подошли трое мужчин, на английском поприветствовав его и поблагодарив за вечеринку. Каждый, по очереди, осмотрел и Марию, потребительски оценивая.
Судно медленно шло по акватории залива, соблюдая правила. Подойдя к мосту, по которому неспешно прогуливались туристы, Мария увидела молодую семью. На руках отца сидела белокурая девочка, лет пяти и махала проходящему судну. Мария не ответила взаимностью, оторопев увела взгляд и лишь когда очутилась под мостом услышала знакомую речь: «наверное нас не увидели» сказал отец девочке.
- Как только мне минуло тридцать лет, у меня всё чаще стало появляться сковывающее чувство в груди – Максим продолжил диалог, когда мужчины ушли – Уж было подумал с сердцем проблемы. Чувство ноющее, стенающее словно тошнота, сковывающее грудь до невозможности дышать.
- Сердце в норме?
- Да, обследование патологий не выявило. Всё дело в моём разочаровании окружающей абсурдной действительностью, что входит в противоречие с моим желанием жить.

Максим увидел блуждающий взгляд Марии, спокойный, отстранённый, как и выражение её лица, не выражающее никаких эмоций. Он всё не мог привыкнуть к этой броне и увидеть её интерес, хотя ничуть не сомневался в том, что девушка внимательно его слушает. Истинно гетера подумал про себя и продолжил, не ожидая ответ:
- Посмотри на этих людей, на окружающую нас реальность, одинаковые смартфоны, одежда, высокие дома…
- Чем тебе так насолил наш мир?
- Дело не во всём мире, я говорю про Дубайское окружение. Видишь эти небоскрёбы? Сколько раз я тут был и ни разу не видел, чтобы окна горели хотя бы в половине дома, там словно нет людей - стекло, бетон и пустота. Вокруг откровенная содомия и лишь вечерний призыв к молитве звучит как призыв к благоразумию, вот только он столь глух и немощен, что воспринимается как антураж курорта. Это не город, это просто образ города.
- Думаю многие с тобой не согласятся, учитывая его популярность, София его вообще великим прозвала.
- Величие городов куётся судьбами людей, а не деньгами. Этот город денег, для денег и во имя денег. Он отражение времени и нашей реальности. Люди не готовы видеть труд людей, что под палящим солнцем работают дни на пролёт, не готовы видеть неудобства планировки города (его словно создавали в симуляторе или на карте рисовали, и ведь всё логично, если думать не о людях, а о их деньгах). Им нравится образ, что раскручен социальными сетями и ради возможности сделать такую же фото, они едут сюда. И я их прекрасно понимаю, ведь сам был ровно таким же.
- Каким?
- Я гнался за деньгами, за иллюзией счастья, в безуспешной попытке заполнить зияющую пустоту внутри, но чем больше я кидал в неё денег, чем больше ублажал свои желание, тем сильнее было алкание, тем шире пустота, что достигла некой сингулярности. Обретя бескрайнюю свободу выбора, гонясь за своим желанием, я вновь сковал себя. Безграничность выбора лишила меня этого выбора.
- Эту иллюзию тебе внушили социальные сети?
- Наверно. – Максим пытался безуспешно глубоко вздохнуть.
- Я ощущаю схожее чувство, когда прилетаю в какое-нибудь разрекламированное место. Каждый раз чувствую лишь разочарование и полное несоответствие тому образу что видела. Вот была в Париже, ну до чего же мерзкий город: вонь, крысы, грязь, преступность, отвратительная еда… Конечно, мне и Дубай не нравится, могу сказать, что чувствую ту пустоту, о которой ты говоришь, но тут куда лучше, ощущение безопасности расслабляет.
- Дубай я привёл в пример, как отражение современности. Этот город очень молод, в этом и проблема. Взгляни – люди сидят в своих апартаментах, этаких современных, комфортабельных пещерах Платона и судят об окружающем мире по образам на экранах своих гаджетов, современных тенях на стене. Две с половиной тысячи лет, образование, свобода, технический прогресс и всё ради чего? Да чтобы вновь залезть в эту пещеру, только теперь индивидуальную. Осевое время виток совершило, и мы начинаем сначала, места для заметок на полях уже нет. Готовы на всё, лишь бы убежать от страха и слепо верим, что деньги способны решить нашу главную потребность – потребность в счастье. Ещё несколько тысяч лет назад Софокл назвал таких людей живыми мертвецами, чьи блага без счастья ничтожнее чем тень от облаков.
- Сегодня с утра, в такси, я поймала себя на том, что бегу от мыслей беря в руки телефон. – Мария говорила ещё более отстранённо, теребя руками подвеску на шее, в виде двух плодов вишни на ветке. Бессознательно начала дёргаться нога.
- Наши с тобой разговоры, видимо с моей подачи, неизменно обретают философскую плоскость. – Максим был слегка взведён.
- В твоих словах я слышу чувство вины. Совсем не стоит, не будь мне интересно, мы бы не общались.
- Справедливо, а значит и правда.
- Так каков же выход, по-твоему?
- Истинное счастье приносит лишь любовь.
Мария нахмурила брови высказывая возмущённое непонимание, Макс продолжал:
- Я вижу ты принимаешь любовь на западный манер, выдаешь влюблённость за любовь.
-  Разве не так?
- Любовь всеобъемлет, у неё много граней и истоков. Влюблённость лишь исток романтической любви, что приходит позже страсти. Любовь к своему делу, к себе, к обществу, к возлюбленному, к детям – у неё много граней и везде она всех выше.
Мария начала двигать ногой интенсивнее и глубоко вздыхать.
- Мне кажется она лишь способна калечить, нет в ней спасения. А то, о чем ты говоришь, скорее сказки на ночь, на детей и действует.
Максим опустил голову и широко растянул улыбку на лице:
- Калечат люди, а не любовь. Нет страшнее кары чем лишение любви. Например, мать, лишающая любви своё дитя уродует душу страшнее чем физические увечья. – Максим в этот момент пристально смотрел за реакцией Марии, чувствуя куда уводит диалог, он поддерживал свой интерес, понимая, что подступил к той самой искренности, которую Мария так старательно прятала ото всех.

Воцарилось молчание. Мария бесцельно смотрела в даль, уводя глаза от Максима. Он же почувствовал вину, понимая, что мог задеть, что мог быть категоричным в своих суждениях. Эта пауза сделала диалог неловким.

Судно медленно вышло в акваторию персидского залива, оставив за собой полотно из небоскрёбов, что всё ярче выделялись на темнеющем небе. Ветер едва касался волос, шум разрезающихся волн растворялся в глухом басу танцевальной музыки, что ревела на судне. Гости становились всё громче и веселее, прямо пропорционально выпитому алкоголю. Золотой час окончился и немедленно наступила ночь, вытеснив диск солнца с небосвода.

- Я схожу к капитану, нужно помочь. – Максим поднялся с дивана.
- С чем помочь?
- Солнце село, его ждёт молитва. Я послежу за судном.

Мария лишь подняла брови, выразив лёгкое удивление. Максим не видел выражения её лица и отправился на мостик. С капитаном судна он был знаком и работал вместе не первый раз. Позитивный мужчина был готов помочь с организацией покатушек по барханам пустыни, ночного чаепития в той же пустыне, фотосессий для социальных сетей и много другого, постоянно подшучивая над своим семейным, многодетным положением. Алиф запреметил поднимающегося Максима и уже расцвел в улыбке:
- Я не сомневался в тебе мой друг и спасибо тебе, что не позволяешь мне этого сделать – мужчины был довольно хороший уровень английского, с арабским, нескрываемым и казалось нарочитым, аутентичным акцентом.
- Ради тебя брат – улыбка Максима была по привычке натянутой, словно неестественной, хотя и искренней, так как улыбался он крайне редко.
Максим встал за штурвал, сбавил ход и начал следить за окружающей обстановкой. У него не было задачи направлять судно, вставать на курс, он лишь следил за окружающей обстановкой, чтобы ненароком не задеть проходящие мимо лодки. Алиф удалился в маленькую комнату на верхней палубе, взяв с собой телефон, на котором было открыто приложение с указанием направления на Мекку.
Гулкая музыка, шум и выкрики уже не трезвых гостей, блестящий миллионами огней город, теплый ночной бриз Персидского залива создавали гнетущее и немного тошнотворное чувство у Максима в груди. Мысль о дисциплинированном и верном своим убеждениям друге успокаивали давали ощущение причастности, несмотря на убеждённый атеизм.
- Мне небеса послали такого напарника, Аль-Хамду ли-Ллях!   
- Может и небеса, а может и моё воспитание – Максим улыбнулся.
- Если бы я не знал, что ты не верующий, то обязательно принял бы тебя за него. Ты живешь праведнее многих брат.
- Напомню, это я тебя в Рамадан научил русскому мату.
- Я попросил, а ты мне просто объяснил, что кричат ваши девушки, когда я катаю их по пустыне, мне думалось они меня ругают, а оказалось они от страха ругаются. – маленького роста Алиф очень приветливо улыбался.
- Маа саляма друг и будь здоров!
- До свидания! – Алиф ответил по-русски.
Максим спустился с мостика, судно прибавило ход и медленно развернулось, вставая на обратный курс в Дубай Марину. Вечеринка постепенно переходила в состояние увядающей, музыка уже не попадала в такт толпе, улыбки на лицах сменились тяжёлой гримасой алкогольного опьянения, наружу выбирались тревоги людей, влекущие за собой разговоры о бренном существовании. Но были и те, кто не сдавался и бежал от тревог до последнего, заливая очередную порцию выпивки и изображая танцевальные движения возле стойки уставшего ди-джея. Взглянув на последних, Максим продумывал способы выноса этих, без получаса, обезжизненных тел.
Относительную ясность мыслей сохраняла Мария. Наделённая похотливым вниманием пары мужчин, она стояла всё так же на носу судна. Была в центре внимания и натужно участна праздному и пространному диалогу. Максим не подходил, он ждал прихода к причалу, жаждал наконец очутиться в номере и сварится в горячем душе.
Алиф также понимал все стадии развития подобных вечеринок, поэтому обратный путь был ускорен, дабы успеть выдворить не знающих меру людей с яхты, которую ему ещё предстояло приводить в порядок. Причалив и сбросив трап, Максим стоял у входа и провожал гостей, знаменую окончание вечеринки. Сразу после выхода, Мария решила задержаться на минуту, чтобы поблагодарить Максима.
- Спасибо за приглашение. – она была слегка кокетлива.
- Не за что. Ты в Адрессе остановилась?
- Да, есть предложения?
- Приходи через час к бассейну, буду ужинать, там одна знакомая будет, может ещё кто подтянется.
- Вроде не голодна, но я приду, переоденусь во что-то более простое. Вечер всё равно свободный.
- Договорились. – Максим был по привычному без эмоционален.
Заходя в торговый центр, в котором находился вход в её отель, Мария вновь начала испытывать едва заметную тревогу, несмотря на пару бокалов шампанского. Поднимаясь на эскалаторе, она пыталась понять причину нахлынувшего состояния, найдя ответ всё в том же шампанском, после которого у неё постоянно болела голова, вне зависимости от объёма выпитого. «Вот зачем я пила его?» - произнесла Мария почти в слух, остановив внимание на запозднившуюся семейную пару с ребенком, что пришли за сладостями под вечер. Она глубоко вздохнула и ускорила шаг. Стук каблуков раздавался в опустевшем отеле, работники спокойно и без спешки наводили порядок в вестибюле. Маша всё глубже и громче вздыхала, казалось, не хватало кислорода.
Успокоил и слегка выровнял ситуацию прохладный душ и приятный крем для тела, который она возила с собой в обязательном порядке. Из открытой балконной двери раздавался отдалённый шум веселья на последнем этаже круглого здания ресторана Pier 7. Маша вспомнила не вкусную и дорогую еду в том ресторане и поморщилась. Выбрав расслаблено элегантный костюм из очень приятной к телу ткани, красивого оттенка берлинской лазури, поправила прическу и отправилась вниз к бассейну.
У отеля была небольшая территория бассейна на третьем этаже здания, со своей кухней, баром и приятным видом на залив. Вечерние огни зданий, топлёный воздух арабской ночи, приветливые официанты – всё это когда-то радовало, но теперь вызывало непонятную скованность в области груди. Мария так и не могла понять основание для своей тревоги, всплывающего влез да ней раздражения и легкой степени пассивной агрессии к окружающим. Войдя на территорию ресторана, она увидела лишь занятые столы, людей было довольно много. «Надеюсь он забронировал стол» не без раздражения подумала Маша.
- Ох, на мягком диване – произнесла в слух девушка. Увидела Максима за большим столом у стены и обрадовалась комфортному месту.
Спокойным шагом, уже в удобной обуви, она направилась к другу, попутно огибая столы присутствующих. Гул громких, интернациональных разговоров, расслабляющая электронная музыка, пьяные люди и облака кальянного дыма дополняли картину вечерних мероприятий любой точки Дубая. Максим слегка улыбнулся, в качестве формального приветствия, рукой пригласив сесть на диване.

- Спасибо за диван, настроение у меня что-то злое ближе к ночи.
- Шампанское, или гости на яхте?
- Существование.
- Солидарен, хотя никогда не теряю надежду.
- Ты говорил с нами будет еще кто-то? – Мария устроилась поудобней, поставила сумку справа от себя, слегка придвинувшись к Максиму, на что он среагировал противоположным образом.
- Сейчас подойдёт Аня, она уже тут, просто отошла, потом подойдёт один знакомый, а может и не подойдёт. – Максим принял отчетливо расслабленную, хоть и закрыто сдержанную позу, положив правую руку на спинку дивана, не касаясь Маши, и закинул ногу на ногу.
- Странный.
- Я? Или знакомый?
- Оба.
- В тот день, когда ты перестанешь язвить, планета остановит своё вращение. – Максим потянулся за бокалом, в котором был безалкогольный коктейль.
- Говорила же, настроение ни к чёрту, да и голова тяжёлая.
- Закажешь что-нибудь?
- Пожалуй.
Максим движением руки подозвал официанта, стоящего не подоплёку, нарисовав в воздухе прямоугольник. Таец взял меню и подошёл ко столу, приветливо улыбаясь подал меню Максиму, который дежурно произнёс – “Thank’s”.
Мария бегло прошлась глазами по скудному меню, заказала холодных закусок и бокал вина с водой. Добродушный работник улыбнулся и отправился исполнять заказ.
- А вот и Аня. Аня знакомься – это Мария. Маша – это Аня, блогер.
- Привет, рада познакомиться!
 Аня была открыта приветлива, словно пытаясь понравится, обращалась к Маше с особым добродушием и открытостью. Невысокая девушка была одета в две горизонтальные полоски ткани, что назывались топом и юбкой, которая своей краткостью заставляла Аню застенчиво поправляться. Яркий макияж, хитро сложенная из кос и витых волос с заколками причёска, белые высокие гольфы и белоснежные кроссовки создавали образ юной девушки из азиатских художественных произведений. Стоит отметить органичность образа поведению и внешности девушки, она выглядела не отталкивающе инфантильной, а напротив, довольно располагающей к общению. Во внимании к деталям прослеживалась работа стилиста, подумав об этом Маша вспомнила откуда знает девушку.
- Ты ведь макияжи снимаешь, со сложными переходами, кажется Ани…
- Аниманя, да, это я. – Девушка улыбалась широкой улыбкой, с идеально ровными зубами. Образ становился всё более привлекательным и распологающим.
- Точно! – Маша привстала со спинки дивана проявляя интерес – Помню смотрела перевоплощение твоё в «царевну-Лебедь», под Лебединое озеро Чайковского. Мне очень понравилось, талантливо и со вкусом.

- То видео мне дорого обошлось, сменила двух операторов.
В этот момент официант принёс заказ для Ани и Марии, уточнил у Максима по поводу кальяна.
- Вы будете кальян? – Максим обращался расслабленно и спокойно.
- Да, только не крепкий.
- А ты Ань?
- Давай, может фруктовый.
- Маракуя и банан – Маша взяла инициативу в выборе.
- Точно и мне! – Аня проявляла повышенное дружелюбие, подогреваемое комплементами её творчеству. Было непонятно, она действительно хочет этот кальян, или же хочет быть частью этой общности.
- Do you have passion fruit and banana in stock? – задал вопрос Максим.
- oh yes!
- Okay, not strong please. For the ladies.
- I'll bring it in a couple of minutes.
Официант ушёл, Мария продолжила диалог с Аней.
- Наверно много времени занимают такие трансформации на видео, переходы ещё.
- Вообще времени ни на что нет, без сил порой падаю. Приходится перед камерой по три часа стоять, потом монтировать. – Аня потянулась за бокалом.
В этот момент ко столу подошла пара, Маша узнала обоих, а её узнал мужчина по имени Адам. Инициативу знакомства взял на себя Максим, который встал из-за стола, чтобы пожать руку.
- Знакомьтесь, супруги Лилия и Адам. Аня и Мария. Хотя есть ли смысл сегодня представлять людей друг другу? В этой цифровой деревне все заочно знакомы. – довольно спокойно и доброжелательно говорил Максим.
- Ты Анимания, я тебя узнала – Лиля была внешне спокойна, держа голову высоко и осанку прямо. Её неуверенность выдавал лишь жесть постоянного поправления волос правой рукой.
- О я тебя тоже знаю, подписана на тебя.
- И я на тебя!
Лилия и Аня сидели рядом, живо начали разговор примерно о том же, о чём говорили Аня и Маша. Маша в этот момент совершенно без стеснения разглядывала Лилю и пыталась понять, что её так зацепило. Найдя причину своего раздраженного интереса в несоответствии фото в сети и реальности, Маша начала ещё пристальней смотреть на неё. Обращая внимание на отсутствующий объём волос, отёчное от филлеров лицо, вдвое меньшие чем на фото глаза и неприличное количество разных модных украшений на руках, которые вцепились в не менее модную сумку оранжевого цвета.
Их страницы в сетях были визуализацией стремления к ускользающему благу. Правда Адам выделялся среди остальных. Его нельзя было назвать глупым, скорее близоруким, и мир его был столь мал, что кончался на носках очередных модных ботинок за тысячу долларов. Единственное к чему он стремился - личное благо. Без сомнения деньги, в его системе ценностей, придавали ему необычайной важности и исключительности в этом, на его взгляд, глупом обществе. Причисляя себя к достойным, тем кому «дано», он был крайне заносчив со всеми официантами и администраторами, что уже успел продемонстрировать, по-хамски позвав официанта. Адам был довольно высок, пострижен и побрит словно по линейке, одет в нарочито кричащую о деньгах одежду, постоянно поправляя часы на руках, то ли для демонстрации, то ли от жары.
Во время диалога с Максимом, Адам постоянно оглядывался на Марию, словно побаиваясь. Встретив безразличный взгляд девушки, он немного успокоился, позволив себе не менее нагло разглядывать Аню. После того как принесли все заказы, беседа перестала быть фрагментарной и обрела некоторое единое русло вокруг темы социальных сете и подписчиков.

- Да эти заказчики надоели мне уже – Лиля держала приветливо дружелюбный тон и возмущалась как несправедливо обруганное дитя – Я снимаю по ТЗ, со своей подачей, как изначально и договаривались, а они хотят совершенно идиотски правки, чтобы я как в телевизоре говорила, не объяснишь ведь им что так не работает, подписота не поймёт. Потом возмущаются, почему так мало переходов по их ссылке.
- Поэтому и нужно брать предоплату – Адам, бахвально развалившись на стуле, опьянённо улыбался, приговорив один коктейль.
- Да, всегда беру предоплату. – Аня была участна разговору, в отличии от пассивно слушающего Максима и еле сдерживающей раздражение Марии.
- Я перестану рекламу брать, только крупные проекты.
- А как монетизировать будешь? – Максим не без интереса задал вопрос Лиле.
- Курсы, куда больше можно поднять на запусках.
- И наверно проще. – Маша решила встроится в разговор.
- Нууу типа не так и просто – Лиля была напряжена, чувствуя раздражение в свой адрес. – Материалы долго готовить, у меня фитнесс сфера. На видео снять упражнения и всё-такое.
- Продаёт больше, чем я на курсах крипты – Адам не менял позу, разве что расширенные зрачки при взгляде на Марию намекали на изменившееся внутреннее состояние и учащенное сердцебиение.
- Много зависит от прогрева, нужно вот в Дубай ездить, охваты больше становятся, типа повышать градус внимания – Лилия ухмылялась, поднося бокал к губам.
- То есть не имеет значение содержание твоего курса, главное создать условия для продажи?
- Ну типа. А в чем дело вообще, тебе не нравятся курсы людей, раздражает информационный бизнес? – Лиля уже не могла терпеть напряжения, уверенная в своём превосходстве над окружающими, главным критерием которого было количество подписчиков в сети.
- Какие дешёвые манипуляции – Маша широко улыбнулась и подняла брови -  я вообще с тобой разговариваю, а не с людьми и всем информационным бизнесом. И с чего ты себя относишь к информационному бизнесу? Ты и твой жалкий муженёк простая инфошрань, примитивные шарлатаны пользующиеся вниманием общественности, паразитируя на хайпе. – попытку вклиниться в диалог со стороны Лилии, Маша довольно успешно подавила повысив голос, продолжая – Но ведь вам и этого мало, жалкое опг, теперь твой муж пользуется твоей, как ты выразилась «подписотой», загоняя в памп дерьмовых монет на иллюзорном рынке, куда люди несут совсем не иллюзорные деньги, влекомые жадностью и завистью, которые вы оба культивируете. Закрываясь об «хомяков» (ещё одном уничижительном названии людей).
- Слушай ты, обвиняя нас в том, что мы не совершали, напомни-ка всем чем ты зарабатываешь? – Лиля была довольно не уверена в своих словах, и голос её дрожал скорее не от нападок, а от отсутствия реакции со стороны мужа.
- Я проститутка, от меня клиенты уходят, получая то, за что заплатили. Да, общество выбирает порицать меня, в том числе и законодательно, совершенно упуская из виду ваши мошеннические деяния по предварительному сговору. Ты хотела упрекнуть меня, но задайся-ка вопросом, почему я так много знаю о действиях твоего мужа на крипто рынке?
Максим был ошарашен, но лицо его выражало скорее удовольствие от шока. Аня пыталась раствориться в окружающей действительности, не вынося подобных конфликтных ситуаций. Лилия резким движением повернулась и посмотрела на мужа, который не мог отвести взгляд от Марии и тяжело дышал с открытым ртом.
- Можешь не ждать от него реакции, сейчас он на столько возбуждён что не понимает происходящее. Он мечтает лишь о моих каблуках на его промежности. – Маша с совершенно холодным лицом откинулась на спинку дивана и взяла свой бокал.
Лиля не могла вынести подобного позора, встала из-за стола и нечего не сказав отправилась в здание отеля. Адам очухался спустя пару мгновений и поправляя штаны в области паха бросился догонять жену.
- Надо же, я думала его желание причинить себе боль вызвано виной за насилие над женой, оказывается всё ровно да наоборот, она плотно так сидит на его чувстве вины и использует его. Интересно – Мария смотрела им вслед.
Аня успокоилась и всем видом дала понять, что разделяет сторону Маши, рассказав пару сплетен об их семье. Мария спокойно слушала девушку, а Максим неожиданно начал смеяться.
- Над чем смеёшься? – Маша толкнула его ногой.
- Поспорили как-то мытари и блудница, кто больше грешен, победила блудница – Максим залился красивым, заразительно раскатистым смехом.
- И не стыдно тебе?
- Мне? Мне?!
- Ладно я отлучусь в уборную – Маша, улыбаясь ушла в туалет.
Оставшись наедине с Максимом, Аня почувствовала себя ещё легче.
- Что это было вообще, я даже не поняла из-за чего конфликт возник.
- Да просто у Маши плохое настроение было, а может всему виной треклятая этика с философией. Но ты не переживай за них, они вперёд нас войдут в царство Божие. А я сегодня хорош! – Максим продолжал заливаться смехом.
- Ничего не понимаю. А кто такие мытари?




ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
Фарисейский фестиваль.





Геспериды с могучих коней Гелиоса сбрую снимали,
Когда люди, заполнив долину в землях Атланта,
Молились богам о начале сего фестиваля огромного.
Горный хребет опоясывал всех, возвышаясь, на нём же
Сидели Левиафаны сильнейшие. Один, выделяясь, красуясь

Головой ястребиной, на всех глядел хищным взглядом,
Но тело его, почти лишённое перьев, обмазано    
Нефтью и кровью, а крылья, как у ветхих рептилий жестоких,
Стремились небо покрыть безуспешно. В том небе чистейшем
Скользил, покоя не зная, сын неба, древнейший дракон,

В пасти держа небесный мандат, красно-златую кольчугу
Свою поправляя, был дружелюбен ко всем, торговать предлагая.
С юга пришёл и потомок Бхарата, на место своё воцарившись.
Тысячи рук, что из могучего тела исходят, покоя не знали
Боролись одна супротив другой, не ведая и состраданья.

Как только дракон занял место, восток опоясав,
С севера прибыв, явилась матерь могучих народов.
Соболиную мантию сняв, оружие наземь поставив
Открыла для взора златые доспехи орнаментов разных.
Поножные латы с пышнорожным оленем с одной стороны

С другой же, свернувшийся барс спокойную стать воплощал.
Пояс ревущий медведь защищал, подле которого
Девушка, плача стояла, с именем, славящим солнце.
Латы нагрудные, свидетели величайшей из битв на земле,
На коих покоился двуглавый орёл, серп, да и молот

Несущий в могучих когтях. Села великая матерь,
Всех поприветствовав ладно, стала на сцену смотреть.
Сцена великая, возвышалась над людом, которых по кругу
Сад, увядающий, с костями чернявыми рук из земли, опоясывал.
Некогда пышный, красою забытых эпох вдохновляющий.

Люд перед сценой собравшийся, одет был в руно многоцветное,
В танце бредовом под влиянием ядов, вздёрнув руки
Молились непонятно кому, радужный флаг расправляя.
На сцену же вышли вельможи надменные, улыбку едва
Натянув, махали рукою небрежною, заняв места

На краю сцены возвышенной. За ними вышел и пастор,
Видом кабаньим, живот едва умещая под рясой,
Медленно, тело едва сподвигая, взял своё слово:
«Приветствую вас, лучшие жители цветущего сада, 
На празднике бога, который пошлёт нам великое чудо.

Но прежде, оставив молитву, приветствуйте должно наместницу
Бога в райском саду» - пастор рукой приказал
Чёрным слугам, ширму немедля раздвинуть, впустив
Тележку, на которой, дрожаще, едва стояла старуха.
Поверх лица, небрежно намазана чёрная краска

Лишь средь глубоких морщин виднелся истинный цвет
Да трупная бледность рук выдавала обманчивый образ.
Одета в одеянья со вкусом, расшито не своими камнями
Да присвоенным златом, пленила своим лишь фасадом.
Глаза давно уж потухли, не видели люда в округе.

Народ же приветствовал громко, давно уж знакомый всем образ.
Пастор взял своё слово: «Истинно верующие, жители рая!
Сегодня явились мы в своём единеньи, дабы узреть
Да услышать, современное чудо – непорочное зачатье мужчины!»
Толпа ликовала, махая флагами, на смартфоны снимая.

«Сами же вы рассудите, ежели образ наш, созданный богом,
Волей своей наделён, а воля нас тянет к свободе,
Так есть ли в том умысел божий?» пастор народ вопросил.
«Да есть, о великий учитель! Мы истинно с вами свободны!»   
Пастор, едва улыбнувшись, своё повествованье продолжил:

«Так ежели разум, наделенный свободой, склоняет нас
К поиску счастья, и счастье находим мы в неге желаний,
Телесного наслажденья, есть в этом воля от бога?»
«Да, о великий учитель! Ты истину всем нам глаголишь!»
Пастор, всё более духом воспряв, держал своё слово:

«Так ежели смысл этой жизни, в поиске неги желаний,
Если мы созданы, чтобы алканью своему потакать,
Ведь это ниспослано богом, ведь в этом наше стремленье,
Как можем мы счастья лишать, навешивая ярлыки из полов?
Ближних любить предначертано древними, так давайте возлюбим!

К чему все границы дурные, природы, ведь воля важнее.
Мужчина мужчину пусть да возлюбит, женщина женщину!»
Толпа ликовала руки вздымая, прося продолженья.
«Рамок свободы не существует, так воля ведь нам позволяет!
Человек первее всего, за тем уже пол, что природой навязан!

Так можем ли мы, дурную природу, себе подчинять?
Можем использовать что создал специально для нас всемогущий?»
Толпа восклицала немедля – «Да! Бери всё что хочешь!»
«Так вместе отринем условности злые, ухватим свободу!
Наконец мы решили, что нет нам границ и полов окаянных!

Любой, что мужчиной себя назовёт – достоин презренья!
Любой, что напомнит о различьях природных – отменим немедля!
Такие презренные, отсталые мысли приводят в дикое время,
В то время, где люди как скот размножались, используя тело,
Не знали о воле и истинной мере любви – всесвободы!

Истинно вам я глаголю – пусть дети решают
Кем стать им, пусть пол свой меняют, презрев прихоть
Природы, угнетающей разум и волю, данную богом!
Не смейте противится воле народа, пусть в школах
Дают им лекарство, данное мною, наместником бога»

Толпа ликовала, в блудном угаре друг друга лаская.
Немедля в соцсети постили заветы нового мира,
А всех, кто имел несогласье, тотчас отменяли всецело.
«Сегодня мы станем очевидцами чуда, которое всем
Вам докажет истинность слов что звучали со сцены!

Взрослый мужчина, непорочно, одиноким родителем станет,
Тем самым докажет – нет пола на свете, есть выбор и воля!
Non nobis, domines, non nobis, set momini tuo da gloriam!»
Пастор приказы отдал, и сцена вмиг изменилась,
Алтарь появился, что мантией скрыт, толпа расступилась.

В самом конце одиноко стояла Мария прелестная.
Дивной красою от всех отличаясь в фестивальной округе.
К ней подошли служители культа, схватили за руки.
Сил не имея к сопротивленью, Мария помощь просила,
Но люди делая вид что не слышат, друг с другом общались.

Повалив на тележку, служители культа Марию связали,
Рот тугою повязкой стянули, чтоб не было крика,
Затем взяли шприц с веществом непонятным, иглою
Пронзили вену в руке и ввели содержимое быстро.
Мария боялась, тело её всё дрожало и билось.

Мгновенье спустя, тело начало вдруг меняться:
Ноги сперва огрубели, покровом волос всю кожу
Покрыло, нежно-младая грудь растворилась бесследно
Руки крепкими стали, лицо же покрылось щетиной
И голос в миг огрубел. Пастор взял своё слово:

«Вот же мужчина, кто откроет нам тайны рожденья!
Приветствуйте стоя, ликуйте, новый мир наступает!»
Толпа ликовала и только вельможи, гулко смеялись,
Дорогое вино, попивая и так меж собой говорили:
«Чтоб род людской сразить бичом тяжелым, мечтали

Мы чтоб пол был отменён, наш адский план о существе
Бесполом, в мечтаньях рынка воплощён! На прибыли смотрите,
Сколь быстро суммы все растут! Товары поскорей
Производите, везите и тащите не то спрос вдруг пропадёт!
Ну что вы господа, смотрите, что придумано на днях – деривативы!

Теперь наш прибыли поток неиссякаем день и ночь!
Но кто же риск несёт за это? Обеспеченье что?
Налоги сих презренных, не ведающих, которым не дано
Постичь секреты рынка, им только радость подавай.
Так пусть и платят сами, у нас товары покупая

Нам лучше видно, нам лучше знать, как развивать планету!
Удел рабов же строить пирамиды для мудрых повелителей»
Диалог прекратив, тщеславные снобы, праздник продолжили.
Смех тех вельмож тонул в глубинах народных ликований,
Всех хором рады были, но по-своему: одни свободе

Мнимой, несвободной, другие же пьянящей власти ненасытной.
«Ведите сюда, алтарь уж заждался» пастор тот вновь
Взял своё слово, горящую похоть едва сокрывая.
Марию на алтарь уложили, оставив нежное платье.
Раздвинув ноги, закрепив их в оковах, оставили деву.

«Я вас прошу о молитве, могучий народ, бога
Зовите! Путь явит для нас велико-эпичное чудо!»
Пастор, затворив алтарь, разделся, обнажив тело
Дурное, едва не трясущееся в огне вожделения дикого.
Нежданно, преступленью не дав совершиться, земля содрогнулась!

Пастор злость не скрывая, едва естество прикрывая
Тот час вышел и увидел, как левиафан, пришедшая с
Севера, спокойно встала и к себе обратно пошла.
«Как смеешь ты таинство божье так нагло прервать?
Богоотступница, бесчеловечная мысле-преступница, наглая женщина!»

Весь люд, испугавшись замолк, вельможи кричали и злились
«Нет ей роли в нашем мире, жаждет разрушить!
Если не сядешь на место, что указано было,
Немедля постигнешь горечь утраты финансовой неги.
Не станет и средств у тебя на жизнь удалую преступница!»

В тот же момент, ястреб измазанный нефтью и кровью
Пронзительно крикнул, угрожающе прыгнув, ветер поднял.
Женщина остановилась и громогласную речь начала развернувшись:
«И тебя не минула уродская участь, что алчные черти
Творили с твоими предшественниками, дитя чванливого бахвальства.

И пастора натравят на народ, лишь бы инфернальный смрад
Из уст людей сочился, как у борова, что лижет
Пятки сатаны. Ну что же, нападай коль хочешь, да не медли».
Тишина воцарилась, все ждали напасти, великой войны.
«Не станешь смазливый, ведь знаешь, что смерть всех постигнет.

И в этой битве победителя не будет, а умирать за ересь
Не станешь, ведь жизнь дороже и честь неведома тебе.
Дитя бессовестных пороков, возмужай и волю обрети!
Не видишь разве, как используют тебя да выкинут надменно,
Как только ты силушку утратишь, как предтечи твои».

В той женщине не было страха, полны решимости мысли,
Смотрела внимательно, ясно, не давая прокрасться и страху.
Пастор, объятый яростью буйной, взял своё слово:
«Нет места в будущем мире таким вот отсталым!
Ты жаждешь людей подчинить своими запретами!

Ты волю презираешь народную, права человека преследуешь!»
Люди молчали в смятеньи, гром вдруг раздался
С небес крупные капли дождя вмиг полились.
Руно, что люди несли на плечах, вдруг цвет
Потеряло, радужный флаг стихии подвластно начал
      
Стекать, оголяя ещё не забытый орнамент свастики подлой.
«Туебень чванливый! Как много лживой мерзости тлетворной
Из уст твоих выходит. Псевдо свободные люди, очнитесь!
Все их заботы о личной угоде, пол мира утопят в крови
И бровью не дрогнут, слепо уверенны в своей правоте,

В особом пути уготованным богом. Их время прошло».
В тот же миг, небо пронзил огнеревущий кинжал,
Который пустила она, свергнув тиару высокобогатую
С пастора речи ущербной, и взор отворила для всех
На гниющую голову, что плотоядные черви давно поедают.

Мария прекрасная испугавшись ревущего грома кинжала,
Глаза затворила, открыв же прелестные темноокие очи
Увидела образ вернувшийся, чистый, а люди исчезли.
Пустая земля, завядшие колючие розы и черные кости,
Сцена напомнила старый музей, с экспонатом одним -

По средине стоящей, уже не дышавшей, черно покрашенной,
Увядше-засохшей былой королевой. Поднявшийся ветер
Вихрем поднял истлевшие остатки и бросив разбил,
Оставив дымящийся пепел, веса уже не имевший.
Закончился сон, и Мария проснулась немедля.













Глава 5.
Катарсис.

«Опять долго ждать машину, почему я не посмотрела аэропорт прилёта?» - Думала про себя Мария проходя паспортный контроль в Домодедово. Её самый не любимый аэропорт, в первую очередь ввиду своей удалённости, вновь создавал гнетущее чувство нарастающей тревоги, отчего самопроизвольно начинала дрожать нога.
Миловидная прапорщик пограничной службы, не меняя выражения лица посмотрела на Машу, затем на паспорт, быстро поставила печать прилёта и отдала паспорт. Только подойдя к ленте получения багажа, она заказала такси через приложение, выбирая самый дорогой класс. Попутно заказала доставку продуктов к двери дома, примерно посчитав сколько времени ей понадобится чтобы добраться до сити.
Апрельский воздух в Москве обдувал теплым ветром весенних перемен, пахнущий тающим снегом, асфальтом и автомобилями. Доброжелательный водитель был очень галантен, учтив и аккуратен даже с багажом.
- В Сити, верно?
- Да, можно не спешить – Маша была рада автомобили и водителю, но тревога уже бушевала и по привычке она засела в социальные сети.
Открыв страницу той самой Лили, с которой возникла перепалка, в череде однотипных сторис с вытянутыми губами и закрытыми глазами, псевдо эстетичных фото выложенных на стол дорогих аксессуаров и косметики, оголенных ног в каблуках, Маша наткнулась на разговорный формат.
«Хочу вас сегодня взять с собой, мы будем присматривать то, о чем так давно думали с мужем. Было сложно решиться, но жизнь одна» - говорила Лилия на видео.
«Сегодня мы приехали в офис продаж апартаментов, недалеко от Марины. Поздравите меня, мне муж дарит квартиру в Дубае! Я так счастлива, это была моя самая заветная мечта. Вы только посмотрите на проект!» - дальше в видео девушка показывала проект дома и квартиры, провела экскурсию по выбранной квартире.
Маша засмеялась едва слышно и подумала про себя как Адам попал на деньги ради извинений. Решила зайти на его страницу и увидела именно то, о чём подумала:
«Друзья! Сегодня я хочу представить вам свой новый проект на рынке крипты, такого до нас ещё не делал никто. Мы просто разорвём всех»
Маша даже не стала слушать дальше, задумавшись о своей роли в этом круговороте лжи. Подумала, что стала соучастником нового преступления, из-за которого тысячи людей потеряют свои деньги, ведь её действия запустили этот процесс. Развивая мысль, она поняла, что вины её совсем нет, так как отсутствует мотив, она никак не обогащается, да и без той ссоры, он продолжал бы обманывать людей, лишь бы обеспечивать жену, паразитирующую на чувстве вины.
Но тревога всё никуда не пропадала, а из-за постоянного внимания на телефон начало укачивать. Она отложила телефон в сторону и стала смотреть в окно. Просыпающаяся ото сна природа, восходящее весеннее солнце уже грело через стекло, хотя ледяной ветер сразу дал понять, что она вернулась на родину. Мимо ехали межсезонно грязные автомобили, и не зависимо от размера с непременно одним человеком за рулём. «Потом ноют что весь город в пробке стоит» подумала про себя Мария.
Дорога из Домодедово до Сити была особенно долгой, лишь выезд на третье транспортное кольцо необъятной Москвы давал надежду на скорый приезд. Привычная пробка от Дорогомиловского моста по внутренней стороне кольца, двигалась в этот раз довольно быстро, автомобиль аккуратно подъехал ко входу в одну из башен Москва-Сити. Маша быстрым шагом прошла лобби и направилась в лифт. «Повезло» едва прошептала она, когда двери лифта захлопнулись без иных пассажиров. Поправив волосы, смотря в зеркало, она на мгновение задумала не оставила ли свой телефон, он оказался в руках. Опустошающее чувство быстро пропало, Маша вышла из лифта и подошла к своей двери, рядом с которой уже стояло два пакета с готовой едой и продуктами на пару дней.
Зайдя в квартиру и захлопнув дверь, она почувствовала лишь холод, тот же что и обычно в этой квартире. Несмотря на грохочущий траффик, в комнате было пусто и тихо, неслышно даже соседей, что создавало ощущение безмерного одиночества, которое по началу устраивало, а теперь стало угнетать. Но близость основных клиентов делала нахождение апартаментов исключительно удобными.
Перехватив готовой еды прямо из упаковки, лишь разуясь и не убирая вещей, Маша включила воду чтобы набрать ванну. Сняла с себя красивый костюм из приятной к телу, удобной, но элегантной ткани. Подошла к большой раковине, рассчитанной на двух людей, с не менее большим зеркалом, взяв ватный диск и мицелярную воду, начала снимать макияж.
- Алиса включи мой плейлист. – сказала Маша умной музыкальной колонке.
Заиграл джаз в исполнении Эллы Фицджеральд, и под голос первой леди импровизации она легла в теплую воду.
 «They’re writing songs of love – but not for me. A lucky star’s above – but not for me». 
Погода за окном сильно испортилась, резко потемнело и пошел мокрый снег, что создало еще больший уют. Маша наконец расслабилась, пытаясь концентрироваться на тексте песни, глядя в большое окно просторной ванной комнаты. И тревога медленно отступала, но то и дело возникало порывистое желание взять в руки телефон, ощущение, будто жизнь непременно проходит мимо, если ты не онлайн. Маша уже знала, как бороться с этим чувством, пыталась отвлечься выдуманными историями, спорными моментами жизни, воспоминаниями неловких ситуаций и прочей мысленной жвачкой, которая могла отвлечь. Усилия оказались напрасными, телефон неожиданно зазвонил.
- Да кто звонит в наше время – Маша возмущалась, вслух взяв в руки смартфон. Звонок с неизвестного номера.
- Я слушаю – девушка не скрывала возмущения и от звонка, и от своей рассеянности, забыв включить режим «не беспокоить».
- Здравствуйте, меня зовут Евгения, вас беспокоит центр помощи для женщин.
- Какой центр?
- Мы помогаем женщинам, оказавшимся в сложной жизненной ситуации – голос девушки был приветлив и нежен, Евгения говорила четко и весьма профессионально.
- Извините меня не интересует – Маша почти закончила звонок, но успела услышать возглас девушки.
- Нет вы неправильно меня поняли, я не предлагаю услуги. К нам в центр попала София Ворошилова, она указала ваш номер в качестве связи.
Маша привстала в ванной и растерянно начала оправдываться.
- Извините пожалуйста, не помню, когда последний раз говорила по телефону, звонят теперь только мошенники.
- Я вас понимаю, сама такая же, не люблю говорить по телефону. – Евгения была доброжелательна.
- А что случилось, как Соня у вас оказалась?
- Наш медик, что ехала на дежурство в центр, увидела её на дороге, посреди ночи. Привезла к нам. Я не могу рассказывать всего по телефону, хотела бы спросить сможете ли вы приехать и забрать её? Она попросила связаться с вами.
- Да, конечно. А вы не могли бы мне скинуть адрес. В течении часа я выйду.
Закончив разговор, Маша вылезла из ванной, принялась сушить волосы и приводить себя в порядок.

Снег с дождем уже прекратился, но промозглый холод никуда не делся. Маша вышла к месту остановки такси, рядом с парадной. Слева она услышала привычную для Сити украинскую речь молодых девушек, что восторженно ходили мимо небоскрёбов и фотографировали друг друга. Настроение было плохим, такси всё не подъезжало, к тому же возникала знакомая горечь в паху, тревога вновь овладела телом. Мария уже хотела уйти обратно домой и сообщить что приедет позже, когда такси всё-таки подъехало.  В этот раз водитель не был любезен, но это и устраивало Марию. Бесцельно смотря в окно и отложив телефон в сторону, чтобы не укачало, девушка решила отвлечь себя от едва ноющей, но всё же неприятной боли, рефлексией на тему своего отношения к Софии. Не единожды задаваясь этим вопросом, она никак не могла найти истоки своего стремления к помощи. Но сегодня, когда София очевидно попала в, по меньшей мере, неприятную ситуацию, Маша почувствовала некое, едва уловимое удовлетворение. Словно она ждала такого, словно хотела неприятностей для подруги. Возможно, она хотела почувствовать себя нужной, необходимой в тяжелый момент, возможно, она чувствовала некую выгоду, которая выльется в ещё больший контроль над девушкой, а может она была довольна болью, которую та испытала. За сими размышлениями, которые так и остались без ответа, дорога прошла незаметно, минуя большие пробки на выезде из Москвы и автомобиль приехал к непримечательному по форме, но большому по размеру дому. У дома стоял небольшой автомобиль и ничего не выдавало наличия какого-то специального учреждения для помощи. На порог вышла девушка, невысокого роста, которая поприветствовала Машу.
- Здравствуйте, меня зовут Евгения, это центр помощи женщинам в сложной ситуации.
- А это вы, я Мария, мы разговаривали не так давно.
- Очень приятно познакомиться – девушка была очень располагающей, без глупых натянутых улыбок и неловких движений, еле скрывающих неприязнь от своей работы. Напротив, она выглядела расслаблено и очень органично, что свойственно профессионалам, но что диссонировало с очевидно юным возрастом девушки.
- Я поначалу подумала, что приехала не туда, у вас нет вывески. – Маша и Евгения зашли в дом и разулись, сняв верхнюю одежду.
- Да, это сделано намеренно нашей хозяйкой. Ольга Николаевна раньше работала юристом в сфере безопасности, таким образом она заботится о наших посетительницах, потому как мужчины, которые часто виноваты в попадании девушек сюда, порой ведут себя, скажем мягко, довольно неадекватно.
- Она действует на личных началах, правильно я понимаю?
- Да, всё верно. Этот дом принадлежал родителям мужа Ольги Николаевны, после унаследования они решили создать центр помощи. Оба юристы, много подобных дел вели и ведут в судах. Люди с большим сердцем.
- Достойно.
- Давайте пройдём в нашу гостевую. – Евгения не спеша повела Машу по довольно длинному коридору, внутри дом казался ещё более внушительным. – концепция у нас довольна проста, дом не оборудовали как-то специально, чтобы сохранить уют, чтобы наши постоятельницы чувствовали себя безопасней и легче после пережитого стресса.
- Вы занимаетесь помощью после пережитого насилия?
- В основном да, и основной упор на женщин с детьми и беременных. Зависит от нагрузки, конечно. Сейчас нагрузка небольшая, поэтому мы приняли вашу подругу.
- Как она? Мы к ней пойдём? Мне может что-то заполнить нужно из бумаг?
- На счет этого не волнуйтесь, я сейчас схожу к ней и узнаю готова ли она, а вы пока располагайтесь в гостиной, хорошо?
- Хорошо, спасибо.
Маша села на красивое кресло из лакированного дерева и изумрудно бархатной отделки. Посреди комнаты стоял большой камин, над которым весел телевизор с включённым детским каналом. Помимо Маши, в гостиной сидела покрытая девушка, рядом с которой играла в куклы девочка лет пяти. Поприветствовав друг друга, они не стали заводить диалог. Девочка оторвалась от игры и опёршись на стул, начала внимательно смотреть на Марию, разглядывая красивую одежду, дорогую сумку, часы. Марию такое внимание совсем не отталкивало, напротив, она приветливо улыбнулась, посмотрев на невероятной красоты ребёнка, родом вероятно из средней Азии. Глаза девочки были столь тёмными и по-кошачьи выразительными, привлекая внимание как горящий огонь. Девочка совсем не стесняясь подошла к Маше ближе, видимо, чтобы разглядеть внимательней.
- А как тебя зовут? – Маша слегка наклонилась, чтобы быть более расположенной для общения с ребёнком.
Девочка, ничего не сказав, лишь улыбнулась и убежала к маме, которая, улыбаясь обняла дочь.
- Её зовут Жанара, а меня Амина – девушка, вероятнее всего была ровесницей Марии. Спокойным голосом и очень доброй улыбкой, располагала к общению, хоть Маша этого общения и не хотела. – Она редко подходит даже к знакомым людям, вы ей очень понравились, что не мудрено учитывая вашу красоту. Дети любят красивых людей.
- Спасибо. Вы обе тоже очень красивые, и свои пленяющие глаза Жанара унаследовала от вас, это точно.
- Ой ну что вы – девушка совершенно искренне засмущалась, не понимая, как реагировать на комплимент, решив сразу сменить тему – А вы к кому-то пришли?
- Да, подруга. Её Софией зовут.
- Поняла, она сегодня ночью появились, Женя сказала. Мы с ней не успели завести разговор.
- А вы тут живёте, или тоже к кому-то приехали? – Маша решила поддержать диалог, увидев искренность девушки.
- Раньше жила с детьми, у меня еще сын. Теперь я приезжаю за юридической помощью. Оформление разных документов себе и детям.
- А вы откуда родом? Очень хорошо говорите по-русски и совсем без акцента.
- Мы из Киргизии. Я ходила в русскую школу, и очень любила стихи читать и рассказывать. – поле этих слов девушка слегка остыла к продолжению диалога.
- Простите если я лезу не в своё дело. – Маша была готова закончить диалог, ничуть не расстроившись.
- Нет что вы, я совсем не против разговоров, тем более как женщина женщине, в таком-то месте. Ольга и Михаил совершенно необыкновенные люди, так много сделали для меня, не знаю, как и благодарить их за всё. Воспоминания о родине меня заставляют грустить.
- А как вы сюда попали?
В этот момент пришла Евгения, рассказав о процедуре, которую сейчас делает медсестра для Софии, что необходимо подождать около получаса. Евгения села в той же гостиной и присоединилась к разговору, когда Амина начала рассказывать свою историю.
- Я попала сюда по звонку, меня приняли без недоверия и сразу же помогли. Женя уже знает мою историю.
- Да, если тебе тяжело я могу рассказать. – девушка взяла на руки подбежавшую к ней Жанару.
- Уже не так тяжело, и каждый раз всё легче, так что мне на пользу. Я уже говорила вам Мария…
- Давай на ты, так будет проще всем, чувствую история не самая короткая.
- Хорошо, тогда - говорила тебе Мария, я училась в школе, любила литературу и поэзию. Каждый раз обращаясь к ней, я чувствовала, что меня понимают и поддерживают, словно Пушкин сидит со мной в одной комнате и рассказывает мне истории. Жили мы прямо скажем бедно, семья многодетная, развлечений кроме книг и не было, так что вполне естественно я увлеклась чтением, хотя и не находила поддержки среди братьев и сестёр. Это к вопросу про моё произношение.
Как только закончила школу, тем же летом выдали замуж. Отец договорился, меня не спрашивали. Я скорее стала обузой для семьи к тому времени, в образование вкладываться не было средств, а тут семья мужа, довольно зажиточные, дом большой, и всего два брата в семье было. Выдали за старшего, он меня на пару лет старше был.
Те дни я выплакала всё что могла, но надежда на хорошую семью всё же была, не могу сказать, что была настроена резко негативно по отношению к мужу, он ведь тоже без своей воли женился. Тогда мне казалось, что все пошло более-менее, но сейчас понимаю – брак сразу не задался. Моё слово не имело никакого значения и его вообще не слышал никто, спустя год я по большей части молчала и выполняла работу по дому, почти всю, его мать контролировала выполнение, довольно ревностно. И опять я нашла в этом спасение, меня отвлекало от этой морозной недосказанности, молчаливой неопределённости, а затем и от постоянной тошноты во время беременности. Только на девятом месяце, когда меня во дворе тошнило каждый час, мне разрешили лежать в кровати. Тот месяц был моим лучшим в том доме, я опять погрузилась в книги, литература вновь восстановила меня, спасла.
Почти сразу после рождения сына, у мужа и его отца возникли проблемы с финансами, сложно придумать что-то более предсказуемое, но у жизни очень хорошее чувство юмора, иронии ей не занимать. Тогда муж и его младший брат поехали в Россию на заработки. Я с сыном осталась в доме свёкра. Дни, месяцы и годы проходили всё за той же уборкой, по тому же кругу, добавились хлопоты с сыном, но не много, он с самого рождения был очень дисциплинирован и спокоен не по-детски. Его Господь послал мне в дар за мои страдания, Аль-Хамду ли-Лях!
Я уже не помню, а может и не хочу помнить, как свёкр начал ко мне преставать, к тому моменту муж уже несколько лет работал тут, раз в полгода приезжая на пару недель. Я не могла никому сказать, что мужу, что родне, как так, свёкр, а я в доме его и буду обвинять в таком. Овладел мной силой, потом вошло в систему… Плакала ночами напролёт, молилась о спасении. Свекровь знала о происходящем, даже не противилась. Мне кажется, я была лишь вещью в том доме, функцией, и этот тон задавала она. Конечно же её стервозность лишь возросла, она вымещала на мне свою скрытую боль, била палкой за непослушание.

Амина в этот миг остановилась и отвернула лицо к стене. Дочь, почувствовав расстройство матери тут же подбежала и принялась утешать.
- Можешь не продолжать, это ужасно, ужасно больно даже слышать. – Маша была сдержанна в своём сострадании, внешне даже не проявляя его, лишь на словах.
- Нет, я продолжу, уже не так больно – Амина обняла свою дочь и поблагодарила за объятия, Жанара больше не отходила от матери. – Позже я всё-таки нашла смелость прийти к родителям, через сестру, рассказать. Отец не стал меня слушать, даже видеть не захотел, хотя не виделись к тому моменту уже больше года. Тогда я напросилась к мужу, он был не сильно в восторге, хотя и не против. Я упирала на сына, которому нужен отец, в конечном итоге он послушал и выслал деньги на билет. По приезду, я конечно же всё ему рассказала. В тот день он впервые меня избил, считая, что я пытаюсь настроить его против родителей, говоря, что они всегда будут для него выше меня, что я никто в его жизни. Несмотря на такую реакцию, он оставил меня рядом, под необходимостью контроля как тогда выразился. Меня такой итог устроил, я хотя бы не была в том адском доме.
Потом появилась Жанара, я боялась, что беременна от свёкра, но по сроку невозможно было, видимо бездетен он, потому и два сына всего. Муж к дочери относился куда холоднее, чем к сыну, она почти не существовала для него, видимо его не устраивало, что она на меня больше похожа чем на него. В Одинцово жизнь проще была, квартира не хозяйство, да и дети в сад пошли, но побои никуда не девались. Он пил после работы, бил всё чаще. Я закрывала детей в другой комнате и старалась не кричать, чтобы они не слышали, но они всё слышали. Я терпела, думала, что терплю ради детей, как я заблуждалась.
 Вот в один вечер ему совсем голову снесло, он был одурманен пуще прежнего, наверно не только алкоголем. Я уже не могла скрывать боль, и кричала. В какой-то момент в комнату вбежал сын, ему 11 лет, и начал бить отца молотком, крепко бить, беспощадно. Тогда я очень испугалась. Не за себя, а за него, мне невыносима мысль о его жестокости, что он может стать преступником. Тогда и поняла, что пора уходить, куда угодно, но уходить. В Киргизию не вернёшься, отец отдаст обратно свёкру, а его лицо мне в кошмарах снится. Так я нашла это место, позвонила, рассказала ситуацию, пока муж на работе был, договорилась и одним утром уехала на такси с детьми и полупустым чемоданом. Муж пытался найти, угрожал, в итоге попал в полицию, да ещё и с наркотиками. Сейчас под судом в СИЗО. Говорят, могут выдворить из страны. А я впервые в жизни, смогла вздохнуть полной грудью только в этом доме, Господь услышал мои молитвы, теперь только за детей прошу, буду работать сколько нужно, лишь бы они образование получили и не знали свои семьи.
- Ты невероятно сильный человек Амина, я уверена, что всё у тебя получится. Я ничего подобного не слышала, хотя и сама настрадалась в своё время, я из детского дома – Маша отводила взгляд и несмотря на откровенность девушки, себя раскрывать ей совсем не хотелось. – но подобных историй о насилии в семье…  Что с этим миром не так?
Этот риторический вопрос повис в воздухе провозгласив тишину. Каждая пыталась ответить на этот вопрос в своей голове, но озвучила ответ лишь Евгения:
- В этом мире нет любви.
После этих слов, со второго этажа дома спустилась мед сестра и сообщила о состоянии Софии, разрешив к ней подняться.
- Вы не подумайте плохого о моей родной Киргизии, или о религии, а то я всё преподнесла в непочтительном свете. – Амина по-прежнему была очень приветлива.
- Ну что вы, мне хватает разума отделить плохих людей от религии или нации. Но будем честны, ваше бедственное положение, в большой степени было вызвано вашим бесправным положением, основанным на том, что называют традицией, что по своей сути ею и не является. – Мария встала с кресла и поправила сумку – Отбросим чушь про свободу, как гнилую кость, что западная буржуазия скармливает своим подданным как истинную ценность, мы с вами в России, для нас куда важнее справедливость. С вами поступили крайне несправедливо, эти «традиции» подчинения женщины тоже не справедливы, а религией они прикрываются, даже ни разу не читая Корана, где вполне конкретно указаны права женщины на развод и противоправность препятствий для осуществления этих прав. Так что вы правы в своей просьбе относится к вашей любимой родине непредвзято, но и не правы, отрицая эти системные проблемы. Прошу меня простить, подруга ждёт. Я ещё раз желаю вам всего хорошего и искренне надеюсь, что вы ещё сможете вернуться на родину, если захотите, не боясь за свои права.
Маша была решительна, холодна, всем видом выражая сочувствующую непримиримость. У Амины это вызвало с одной стороны притягательное восхищение, с другой разочаровывающее опустошение, возникающее после откровенных разговоров, которые не оцениваются так, как хотелось бы. Это сожаление об откровенности сподвигло девушку переключиться на дочь, отвлекая себя от неудобного чувства.
Мария поднялась по лестнице довольно стремительно, словно не торопясь к кому-то, а убегая от чего-то. Эта короткая встреча в гостиной, пробудила в ней давно забытые, скорее даже подавленные чувства и боясь своей возможной реакции, она и решила уйти как можно скорее, ничуть не заботясь как это выглядело со стороны. Остановившись у входа в комнату, где по заверениям медсестры лежала София, Маша отдышалась, пытаясь вернуть себя в чувство. Поймав себя на привычной мысли схватиться за телефон, она разозлилась на и решительно подошла окну, пытаясь найти что-то, на чём можно было сконцентрировать своё внимание. В соседском дворе мужчина играл с собакой, которая бегала за мячиком не зная устали. За этим животным и наблюдала Маша, приводя себя в чувство. Спустя пару минут и один очень глубокий вздох, и медленный выдох, Маша зашла в комнату к подруге.
София лежала на кровати в непривычно спокойной для себя одежде, видимо не своей. На левой руке стоял катетер, капельница рядом с кроватью уже заканчивалась. Девушка лежала на спине с закрытыми глазами, прикрывая их правой рукой.
- Привет. – Маша взяла стул и поставила рядом с кроватью.
- Привет, прости что позвонила тебе, но мне больше некому, а одну мне отпускать отказались. – Соня повернулась на бок показав своё избитое лицо, с внушительными синяками под глазами.
- Ты в порядке? Может тебе в больницу?
- Да, не надо больницы. Меня осмотрели уже, всё нормально.
- Твоё лицо говорит об обратном.
- Я не поеду в больницу, со мной всё нормально.
- Поняла. Что случилось?
Соня обратно развернулась на спину и смотря в потолок, глубоко вздохнула.
- Да обычный вечер, с клиентом в ресторане, потом в клуб пошли. Там я перебрала чуть-чуть. Уехали из клуба мы компанией в дом клиента, тут не далеко. – Соня говорила не торопливо, с большими паузами, сдерживая боль.
- Дальше можешь не говорить, я поняла тебя.
- Их было двое.
Маша посмотрела в глаза Софии, которые говорили куда больше синяков на лице. Маша вспомнила первую их встречу, как горели эти зеленые глаза, искренне широкая улыбка с ямочками на щеках и этот подкупающий шарм современного провинциального лоска Российской глубинки с до нюансов ухоженной внешностью, идеально подобранным макияжем и маникюром, гладким и безукоризненно ровным, словно китайский фарфор пастельных оттенков. Она была полна жизни, она желала схватить всё, жаждала, наслаждалась, упивалась вниманием и возможностями, с упоением рассказывала о известных людях среди постоянных клиентов. Теперь же взгляд был не просто уставший, он полностью потух и поник, покрывшись отчуждённой пеленой.
- Тебе нужно будет к врачу, в любом случае.
- Я без тебя знаю.
- Незачем мне грубить, я вообще-то пришла тебя поддержать – Маша была в недоумении.
- Поддержать… Думаешь я не знаю? Не знаю о твоих договорённостях с Азатом? – Соня смотрела то на стену, то на потолок, по-прежнему лёжа на спине. Маша молчала, но вид совсем не выдавал стыда. – Я сама смогу о себе позаботится.
— Вот тут я с тобой не согласна, уже не только я. Ты должна, людям не самым приятным и должна много. Ты не видишь, к чему привела тебя зависимость?
- Давай без лицемерия, мы обе знаем, что главная наша зависимость – лёгкие деньги и экстремальные ощущения, подкреплённые сексом. Ты ведь тоже чувствуешь это волнение, эту неизвестность, опасность, притягательность. Что за клиент, какой он будет, как он будет, где это будет. Говоря о зависимости, тогда уж начни с себя.
- Я не завишу от этого, так как ненавижу и презираю этих мужчин. Нет не толики удовольствия. Я могу остановится, у меня есть выбор. Это не владеет мной.
- Можешь?
В воздухе повисла тишина. Раздражение Марии лишь усиливалось, пока не переросло в фрустрацию, она не хотела больше слушать и говорить. Смотрела в окно глубоко вздыхая, словно добывая внутренние силы. Машу никак не отпускала история Амины и глаза её дочери, которые своей притягательностью и проницательностью выхвали в душе глубокие, давно упрятанные чувства под сотнями печатей. Что-то изменилось, но она не могла понять что.
- Я тоже думала, что могу остановится – София продолжала, не обращая внимания на инертность Марии – Я тебе же не рассказывала свою историю, думаю ты изменишь мнение и перестанешь помогать без просьбы.
- Сегодня мне все норовят рассказать свою историю, прочитанные книги тенью легли на моё лицо и теперь я вызываю желание говорить со мной?
- Ты всегда вызывала желание говорить с тобой, ты хоть и привычно отчуждена и лицо не выражает никаких чувств, как будто ты их никогда не видела и не научилась им в детстве, при этом всём ты выслушиваешь без осуждения. Когда есть настроение конечно, не то, что сейчас.
- Люди перестают тебя удивлять, как только ты перестаёшь ждать от них хорошего, и тогда даже самые гнусные истории становятся обычными. – Маша посмотрела на подругу, показывая заинтересованность в диалоге, видимо желая выслушать историю.
- У меня была любовь, первая. Он меня любил без всяких сомнений. Это была не дурная похоть и влечение, это была безопасность и свобода, в которой я купалась как в тёплой ванной. Думала так и должно быть, самое нормальное поведение мужчины. Правда у него не было денег, работал то там, то сям. Образования тоже не было, родители не обеспеченные, короче обычный парень. Эта обычность меня начала раздражать на третий год, в конечном итоге меня бесило даже его хорошее отношение ко мне. Я смотрела как люди живут в Москве, как путешествуют каждый месяц, а он не хотел всего этого, ему всегда всего достаточно.
Я изменила ему, после одной из вечеринок, на которую он начал меня отпускать с подружкой, чтобы я веселилась, видимо ожидая что мне хватит этим насытится. Обычно именно он забирал меня после клуба, это тоже меня раздражало, его нормальность, нежелание веселиться. В тот день он ждал меня у клуба, а я была в постели с другим. Получая ту страсть, на дорогих простынях нереально большой квартиры. Наверно он обо всем знал и несмотря на это пытался сохранить отношения, но я уже была непреклонна, думая, что меня ждёт куда лучшая жизнь с другим обеспеченным мужчиной. Наговорив много жестоких слов, я бросила его.
А тот, новый, был словно вихрем, меня как будто украли из той жизни и показали мир невероятных ухаживаний, подарков, страсти, путешествий, романтики. Всё для меня, а я повелеваю и лишь моё желание было способно меня ограничить. Как ты поняла, я напоролась на…
- Абъюзера и нарцисса. – Маша была по-прежнему спокойна, будто слышала эту историю не впервой.
- Именно. Как же легко попасть в этот капкан, из которого можно выйти только лишившись всех нервов. Иллюзии, что все вокруг такие же добрые и заботливые как мой первый быстро пали, под ударами этого урода. Так что моё лицо прекрасно помнит эти синяки. За тем был почти год вечных извинений, ещё более дорогих подарков, измен, побоев и вновь подарков. Я даже смерилась и договорилась сама с собой, что это плата за мой уровень жизни, что смогу излечить этого искалеченного человека. Пыталась, даже помогало, побоев стало меньше, на что я совершила главную глупость, решив забеременеть. Он бросил меня на шестом месяце, уехав работать в Дубай.
- Такое ощущение, что все современные люди живут по одному написанному скрипту, как NPC. Куда же он мог ещё уехать, кроме Дубая? Город специально для таких.
- Может ты и права… - Соня села на край кровати. – Ты переживаешь не за меня, а за сына моего, насколько я понимаю. Зря я тебе тогда рассказала о сыне.
- Ты как решишь рассказать о своей жизни, тебя уже не остановишь. – Маша подошла к окну и засмотрелась в даль.
- Он живёт с бабушкой, я отправляю деньги, у него есть всё что нужно. Так что тебе не стоит волноваться по этому поводу и лезть в мою жизнь.
- Я не понимала почему ты так с сыном, но видя твою зависимость от всего чего только можно, понимаю, что это тебя волнует куда больше, чем ты пытаешься показать.
- Да! Мне противна мысль о нелюбимом сыне, мне противна мысль о моей матери никогда меня не любившей, мне противна мысль о моём отце что завёл другую семью, мне противно всё то, чем я занимаюсь, мне больно понимать, что жизнь летит в пропасть.
- Соня, ты постоянно обвиняешь всех вокруг в своих невзгодах, но так не бывает. Может хватит быть безвольным трофеем, который похищают, как ты говоришь. Ты как обиженный подросток, которому все должны и всё не так и потому простужу голову мамочке назло.
- Что мне, по-твоему, делать? Вернутся обратно? Чтобы что? Жить как все от зарплаты до зарплаты? У меня одна жизнь и я хочу быть на курортах, хочу жить в дорогих отелях, хочу ездит в дорогих машинах и хочу… - Соня в этот момент закрыла лицо руками и заплакала, навзрыд.
- Твоё хочу привело тебя в это место и тебе повезло, что тебя нашли. Иди дальше за своим хочу, думай, что в сети всё правда, что там есть хорошая жизнь для тебя и её нужно просто взять, как мотылёк что летит на огонь. Я больше не буду лезть в твою жизнь, ты права я не должна была. Тебе никто не поможет, кроме себя собой, сходи к психологу, советую по-человечески. Я спущусь вниз и закажу нам такси, приди в себя и спускайся. – Маша спокойным шагом вышла из комнаты, прихлопнув дверью.
Спускаясь по лестнице, она не могла понять, что за странный день, который хотел её подтолкнуть к чему-то. Она не верила ни в бога не в судьбу, по тому начала анализировать своё состояние и поняла его природу, а верней сказать его давно подавленный исток. Это не день её подталкивал, а она сама желала найти знак к началу действия, которое так пугало.
Внизу уже не было Амины и её дочери, только Евгения, ожидавшая выхода девушек. Маша вызвала такси, время, указанное в приложении, спровоцировало тревожное чувство, сердце начинало биться и не давать вздохнуть полной грудью. Маша села в тоже самое кресло, в котором сидела при разговоре, пытаясь прийти в себя. Телевизор молчал, только ход часов немного отвлекал. Глубокие вздохи и рассеянное поведение привлекли внимание Евгении, которая решила подойти и предложить чай или кофе.
- Спасибо, если можно просто воды – ответила на предложение Маша.
Евгения принесла воды и села на диван, неподалёку от Марии.
- Простите мне моё отстранённое бесчувствие, перед Аминой я тоже хотела извиниться, получилось грубо, как мне показалось. – Маша не смотрела на девушку, а пристально глядела на что-то на полу, словно пытаясь собрать своё сознание, распускавшееся на лоскутки.
- Она совсем не обижалась на вас, в нашем центре много людей с не самой простой жизненной ситуацией и судьбой, не все могут сразу раскрываться и говорить, тем более вы только пришли. Амине просто становится легче каждый раз, как она озвучивает свою историю. Понимаете, она жила в насилии, на протяжении многих лет создавала себе параллельную реальность, в котором это было вовсе не насилие. Теперь, чтобы лишиться внутренней скованности, чтобы наконец получить контроль над собой, она проживает те события, рассказывая их. Происходит принятие, становится легче. Поэтому она и не ждала от вас какой-то реакции.
После этих слов, Маша ушла ещё глубже в свои мысли, утратив связь с реальностью. Женя, видя состояние девушки, не пыталась продолжать диалог, ведь в её рабочей практике на этом месте она часто сталкивалась с таким состоянием. Возникшее минутное молчание прервала Маша:
- Как я могу вам перевести деньги, за помощь Софии, у вас ведь есть счет для финансирования?
- Соня сама перевела с утра, довольно внушительную сумму, не беспокойтесь. Мы ведь не ради денег работаем, и от неё ничего не просили, но эти средства пойдут на развитие, помощь другим. Руководство с этого дома ничего не зарабатывает.
- Я понимаю. Но мне бы тоже хотелось внести пожертвование, в знак благодарности.
- Сейчас принесу реквизиты.
Пока Мария переводила средства со своего счёта, на экране смартфона появилось уведомление о подъехавшем такси. София спустилась в гостиную, надев солнцезащитные очки, ещё раз выразив благодарность Евгении. Перед выходом, Маша попросила номер Амины, но девушка не могла дать его без согласия, пообещав спросить разрешение у собственника. Девушки направились к автомобилю, услужливый водитель открыл двери.
- Сити? – спросил он у Маши.
- Да, верно. Тебе же тоже в сити?
- Да. – Соня ответила отстранённо, сосредоточив внимание на телефоне.
Неспешная поездка в комфортном авто проходила без разговоров, лишь негромкое звучание радио разбавляла напряженную атмосферу. Маша не могла оставить пришедшие в том доме мысли, она то доставала телефон, то вновь убирала и смотрела в окно бегающим взглядом. В мыслях происходил внутренний торг, о необходимости действия и нежелании его совершать. Осознав, что и то причиняет боль, приняв для себя неизбежность оной, она решила свершить действие, пусть боль будет мгновенной и ошеломляющей, нежели затянутой, и без того довлеющей над ней многие годы. Она достала телефон, открыла мессенджер, нашла контакт «адвокат Вадим» и на мгновение задумалась, затем большие пальцы быстро начали стучать по экрану. Удлинённый маникюр, ударяясь об экран, передавал всё напряжение набираемого сообщения:
«Добрый день. Это Мария, я бы хотела воспользоваться твоей услугой по поиску».
Отправленное сообщение было быстро прочитано и ответ последовал немедленно.
«Приветствую. Так понимаю, созрела. После того разговора».
Маша немного задумалась, вспоминая ту встречу в ресторане, после которой её проблема была решена, не за малую плату.
«Верно. Данные еще есть мои у тебя?»
«Я подниму архив. Кого ищем?»
«Моего отца». – после этого сообщения Маша выключила экран смартфона и убрала телефон в сторону. Казалась она чувствовала боль, источником которой был безусловно телефон. Сообщение пришло спустя пол минуты. Она взяла смартфон, тяжело и глубоко вздохнув, чем привлекла внимание Софии, которая не вмешивалась, но в пол глаза наблюдала за всем напряжением подруги.
«Данные есть твои. Ищем по мету рождения?»
«Да»
«Тогда думаю управлюсь довольно быстро, я долго работал в Калининградском управлении, много знакомых осталось»
«Хорошо, как всё завершится, то назначь встречу, не хочу в сети видеть результат»
«Принял, по цене как тогда говорил, тут без изменений, как и с авансом. Сейчас помощница выставит счёт, я тебе скину и начинаю работать».
«Оплачу сразу. Спасибо»
Выключенный телефон Маша положила в сумку. Левая рука девушки тряслась, и она попыталась правой остановить этот процесс, но они продолжили трястись вместе. Маша бегающим взглядом смотрела в окно, гнетущее чувство в груди поначалу пытавшееся вырваться, неожиданно сжалось и словно тянуло за собой и всё тело. Дыхание сбивалось, не давая глубоко вздохнуть, и Маша начала повторять вслух всё что видит перед собой.
- У тебя паничка? – Соня положила свою правую руку на руки Марии. Она ответила кивком головы, ничего не говоря, лишь повторяя всё что видит.
София взяла руку девушки и начала разминать кисть, массирующими, уверенно нежными движениями, словно размягчая глину.



Дневник, запись четвёртая.
Инфернальный родительский дом.

Я не помню, что было дальше в тот день. Все оборвалось, и не запомнилось. Помню только, что пред ней стояла тарелка супа, когда она решила выглянуть из-под одеяла. Суп был холодным, его вкуса невозможно вспомнить, голод подавлял. Я помню лишь утро следующего дня, когда мама вновь появилась.

- Доченька, радость моя, любимая моя, иди ко мне – Анна стояла на коленях перед Катей, голос дрожал.
Девочка, услышав знакомый голос выглянула из-под одеяла. Всю ночь она провела под ним на полу, даже не выходя в туалет.
- Выходи скорее, это мама не бойся, та тетя ушла, нам нужно поговорить.
- Какая тётя? Я не знаю кто ты и боюсь тебя.
- Радость моя это сложно объяснить и у нас мало времени. Выйди, я хотела бы обнять тебя…
- Я не буду обнимать тебя, ты вновь начнёшь бить – Катя аккуратно потрогала болезненный синяк над глазом. В этот момент горло сковала горечь, слезы сами собой вырвались из глаз. Она не рыдала, она тихо плакала, вытирая слёзы одеялом.
- Прости маму, я боролась как могла, я делала всё что могла – женщина не смотрела сосредоточено, постоянно уводя глаза, а за ними и голову в разные стороны. – Она всё-таки победила меня, мою слабость. Она подавила меня, а теперь подавляет и тебя.
- Я не понимаю мама. Не понимаю о ком ты говоришь? Кто она?
- Не нужно её называть, иначе сразу придёт.
- Мне страшно мама, где папа? Позови папу! Почему его так долго нет?

Женщина резко встала. Катя, испугавшись закрылась одеялом и обхватила голову, ожидая удара, но его не последовало. Женщина вышла на балкон, закрыла за собой балконную дверь и что-то говорила сама себе. На ней не было обуви, стоя на открытом холодном и мокром балконе, Анна постоянно поправляла свой зеленый кардиган, надетый поверх домашнего платья.
 

От стресса постоянно хотелось спать, казалось невозможным сконцентрироваться на какой-либо мысли, ещё и отсутствие воздуха под одеялом. Катя так и не вылезала из-под него, пока женщина, некогда бывшая мамой, не ушла в другую комнату. Девочка, наполнив желудок едой, все же задремала.

(На полях дневника было множество точек от черной ручки, девушка не могла решиться, как и что писать дальше. Почерк был неуверенным, рука тряслась и сбивалась, постоянно путая буквы и делая слова сложно читаемыми.)

Прошло немного времени, и Катя проснулась от страха, вызванного резким срывам одеяла с девочки. Перед ней, присев, была женщина с обезображенной улыбкой и пугающими, зловещими глазами.
- Вставай немощная, ничего то ты не можешь, всё за тебя делать нужно! – Анна двигалась порывисто, злобно.

Катя, едва отворив глаза, вновь коснулась опухшего глаза, боль мгновенно пробудила девочку. Женщина потащила дочь в ванную комнату, таща за руку, словно куклу. Подойдя к раковине, она через силу начала раздевать Катю, поднимать руки, раздвигать ноги, осматривая словно вещь, после чего поставила в ванную уже нагую девочку и включила воду. Ледяная вода вызвала подавляющую боль во всём теле, и Катя вновь заплакала, слезы исказили лицо.

- Что ты рыдаешь? Вода тебе холодная? Всё тебе не так, достала ты меня своими запросами неблагодарная. Не дождёшься от тебя благодарности к матери, твой глупый отец и этого не привил тебе. – Анна решила прибавить тёплой воды, порывисто выкрутив гран, тем самым вызвав горячую воду, что обожгла Катю.
- Хватит мама мне больно – Катя уже не сдерживалась и ревела в голос.
- Да что тебе еще, на сама делай. – мать швырнула душевую лейку девочке в лицо и вышла из ванной – И чтоб помылась вся, пока не помоешься не выйдешь!
Я помню как Катя сидела в холодной ванной, направив душ в сторону от себя, потому как не могла взять его в руки, что-то внутри не давало взять его в руки, до физической боли не давало. Обняв колени, сев у края, она пыталась прийти в себя и понять, что происходит, но мир никак не укладывался в голове, ведь то, что когда-то казалось столь добрым, приветливым, заботливым и тёплым в миг превратилось во мрачный холод, сковывающий не только мысли, но и тело. Казалось, не существует в мире места, где было бы безопасно. На ум вновь пришел отец и страх, что его больше невозможно будет увидеть. Подумав о папе, Катя вспомнила слова, что он сказал, когда упал с лестницы, чтобы успокоить её, подумавшую что папа умер: «Не переживай доченька, я бессмертен, сама подумай, столько войн прошёл». Эти слова вернули ребёнку надежду на неизбежное возвращение папы. Катя нашла в себе силы и начала мыться её любимым мылом, купленным с папой в магазине. «Он ведь может вернуться в любой момент» подумала девочка и начала активно растирать себя.

Умывшись, взяв полотенце в руки, девочка прислушалась в надежде услышать отцовский голос, но услышала лишь гулкий бубнёж матери, ходящей на кухне. Тревога вернулась, не хотелось выходить. Одежду забрала мама, поэтому пришлось завернуться в полотенце и отправится к своему комоду с вещами. Мать никак не отреагировала на выход дочери из ванной, продолжала что-то делать на кухне. Добравшись до вещей, Катя быстро оделась и уселась на своей кровати. Живот сводило от голодного урчания, но страх все-ещё был сильнее.

Чуть позже Анна оделась и вышла из квартиры, так ничего и не сказав. Катя постоянно спрашивала про папу, но ответа не было, она спрашивала почему мама с ней так стала обращаться – ответа не было. Столь холодное общение было мучительно для Кати, она пыталась понять, почему так происходит, но находила ответ лишь в обвинении себя. «Папа оставил нас, потому что я плохо себя вела, мама злится на меня, потому что я много от неё требую и создаю проблемы». Такие обвинения себя самой были не без основательны, мама и раньше срывалась на дочери, хоть и не столь жестоко.

В пустой квартире был слышан лишь ход стрелки часов на кухне, шаги пожилой женщины, живущей сверху и изредка проезжавших машин, колёса которых касались неровного полотна дороги и создавали специфический гул. Катя вдруг вспомнила про своего друга – маленького мышонка, что появлялся под её столом. Она нашла его пару месяцев назад, играя, и рассказав папе, показала его. Папа с любопытством смотрел за ним и предложил оставить их нового друга в секрете, так как мама была против домашних животных, то ли из-за своей работы, то ли от аллергии, которая появлялась подозрительно быстро, при любом контакте с животными. У Алексея не было желания спорить с женой, так как предыдущие разы всегда заканчивались скандалами.
Девочка спокойно встала с кровати, чувствуя усталость и голодную слабость, залезла под стол и начала смотреть в сторону щели, что образовалась в старом паркете прямо в углу комнаты. Укутавшись в плед, она хотела стать настолько же крошечной, как тот мышонок, которого папа назвал Ириской, из-за рыжевато-кремового цвета шерсти, чтобы протиснутся в ту щель и уйти из этой квартиры, начать жить в том маленьком мире, где обитают все домовые мыши. Катя представляла как в след за Ириской заходит в разные квартиры, смотрит как сделан ремонт, что люди готовят кушать, как играют с домашними животными. Мысль была очень приятной и отвлекала от гнетущей реальности, пока из щели в углу не появилась маленькая мордочка и тут же остановилась в нерешительности.
- Ириска! – очень радостно воскликнула девочка, испугав нерешительного зверька.
- Не бойся меня, ты ведь меня знаешь. Прости, я не хотела тебя напугать, больше не буду так делать – девочка сама себя шлёпнула по голове.
Мышонок вновь появился, осмотрелся и вылез. Едва появившись в полный рост, он уселся в самом углу и начал умываться, с короткими перерывами, во время которых он замирал и словно не дышал, проверяя местность вокруг. Катя аккуратно вылезла из-под стола, чтобы не спугнуть своего друга, и быстро пошла на кухню, в надежде найти кусок хлеба. На кухне не было хлеба, но в специальной коробке для хлеба, которая открывалась, сдвигая крышку назад, оказался маленький кусочек сухаря. Она радостно схватила кусок и побежала обратно, тихонько залезла под стол, но мышонка уже не было. Катя не расстроились, так как знала, что он всё ещё тут, нужно немного подождать. Так и случилось, спустя минуту мышонок появился и сразу же взял в лапы заботливо предложенный девочкой кусок хлеба. Катя долго смотрела как Ириска кушает. Сосредоточенное внимание успокаивало, отвлекало от гнетущей реальности, что в конечном итоге вновь расслабило девочку и глаза медленно закрылись.

Воспоминания тех дней всегда такие обрывочные, может из-за постоянного сна, вызванного стрессом, а может мне просто не хочется вспоминать того, что было дальше. Хотя, может это был лишь сон и плод детского воображения? Может мать, всё-таки, не могла поступить со своей дочерью так? Шрам на животе, он делает воспоминания реальными. Я напишу.

Те дни были как один большой, нескончаемый день. Катя спала днём и ночью, постоянно голодная, в садик мать больше не водила, за окном постоянно шёл дождь, а отца по-прежнему не было. Сложно вспомнить последовательность дней, сложно вспомнить была ли мать в нормальном состоянии. Помню лишь день, когда она начала пить, наверно водку, так как запах был очень отталкивающий.
Катя по обыкновению сидела под столом и ждала Ириску, мать ходила по квартире и в пьяном бреду что-то пела, говорила и плакала. В комнате довольно громко работал телевизор, желтый свет люстры сильно раздражал, но Катя пыталась не обращать внимания на обстоятельства, уходя в мир своих фантазий и грёз, в котором она придумала целую историю их знакомства с Ириской, как мышонок брала девочку с собой и водила по бесчисленным лазам в доме. Как они смотрели квартиры других людей, знакомились с другими мышатами, собирались большой компанией и обсуждали разные квартиры и людей в этих квартирах.
Такую отстранённость заметила мать, решив узнать в чём дело, почему дочь постоянно сидит в том углу. Катя не рассказывала, так как боялась за жизнь Ириски, боялась реакции матери, да самой матери уже тоже боялась. Но мать всё-таки поняла, что девочка играет с мышонком, периодически таская засохшие куски хлеба.
В одну из ночей, я чётко помню именно ту ночь, Катя, сквозь сон, услышала щелчок, резкий, сильный который напомнил ей о той мышеловке, которую однажды показывал папа. Девочка испуганно соскочила с кровати, включила свет, пока мать спала в соседней комнате, и едва шагая, с большой тревогой и опаской подошла ко столу, нагнувшись увидела мышонка, шею которого перебила мышеловка. Катя вскрикнула, и быстро убежала в ванную, заперев дверь уселась на унитаз и обняв ноги начала громко плакать. Накопившийся стресс, обида на отца, страз и боль причинённые матерью – все эти подавленные чувства резко вышли на свободу, и она уже не могла себя контролировать.
 (На листах бумаги вновь начали появляться точки от ручки, ударявшей по бумаге то ли в нерешительности, то ли выражая борьбу с болью от воспоминаний).
Она плакала навзрыд, не обращая внимания на усиливающийся страх, от возможного появления матери. Она не заставила себя долго ждать, резким ударом ладонью об дверь, дала понять, что разгневана.
- Хватит орать, я кому сказала! Среди ночи орёт бессовестная, людей разбудишь!
- Я …. Я ….я не могу…
- Ты другие буквы кроме Я знаешь? Я – последняя буква алфавита, ты что о себе возомнила! Немедленно выходи, открой дверь я сказала! – Анна начала дёргать ручку двери, все сильней и сильней. – Ты из-за этого вредителя ревёшь что ли? Совсем оборзела! Это мышь паганая, одни болезни от них!
Катя уже не могла ничего говорить, эмоции совсем вышли из-под контроля. Мать не переставала ломиться в дверь, пока и без того хилый замок, не потерял остатки прочности и свалился из двери. Анна влетела в ванную и вытащила девочку силой, схватив за руку, по привычке, словно куклу.
Не знаю стоит ли мне дальше писать, может я уже всё выдумываю, может то детское воспоминание уже не настоящее, а всего лишь отражение моих страхов и эмоций, моих представлений о тех событиях. Может она и не была такой, может мама была права…
(На листе бумаги вновь появились точки и капли слёз)
Нет. Нет это не так. Этот чертов шрам всё подтверждает. Надо мной издевалась мать, ну или то, что от неё осталось, так как она совсем не напоминала мне мою мать. Я напишу. Иначе зачем это всё?
Анна била дочь той ночью. Ругаясь, говорила самые омерзительные вещи, что горькой кислотой до сих пор терзают мою душу. Она высмеивала и смеялась. Она наслаждалась моими слезами и болью от потери Ириски, отца. Называла меня шлюхой, что от таких как я все беды, что я была не желанна, что отец заставил её рожать, что она не хотела меня, что я виновата в его изменах и поступках. Казалась она решила сорваться за всю свою жизнь, за все подавленные чувства на Кате, финалом чего стало изнасилование, простым, вонючим и грязным черенком от деревянной швабры. К тому моменту я даже не чувствовала боли, не могла уже даже кричать.
Потом её неожиданно, как это стало в те дни, переключило на слёзы. Она встала и заплакав убежала в свою комнату. Там вновь кричала и рыдала, только уже в подушку. Я помню, как едва натянула на себя шерстяные колготки. Они быстро наполнились кровью, густой и красной. Голова начала кружиться, и я потеряла сознание.
Не знаю сколько прошло времени, не помню, что это было за время суток. Я встала и сняла кровавые колготки, взяла со стула старые, но не мокрые, за стеной была тишина, она, наверное, спала. Я шла очень медленно и на четвереньках, чтобы скрипучий пол не выдал мои движение. Добравшись до прихожей, я взяла куртку, надела сапоги и начала медленно открывать замки, чтобы было неслышно. Открыла дверь и последний раз посмотрела на закрытую дверь в спальню. Эту рыжую обшарпанную дверь я помню отлично.
Выйдя на улицу, я едва переставляла ноги, и не могла бежать, хотя очень хотелось. Всё что я смогла, так это дойти до магазина, большого продуктового в нашем районе, еле открыв входную дверь я села на холодный кафель, колготки вновь наполнились кровью, и тогда я опять потеряла сознание.
Так закончилась моё существование в той квартире, в том доме, в том районе. Очутилась я уже в больнице, с перевязанным животом и ногами. В палате был только противный свет, звук работы оборудования и тиканье часов.



Дневник запись пятая.
Появление Марии.

Была ли она мне мамой? Конечно, она была моей матерью, но была ли она мне мамой? Была ли в моей жизни женщина, что безусловно любила меня? Пытаясь найти в себе силу той любви, я всегда нахожу лишь пустоту, зияющую бездну. Наверно люди, что были воспитаны любящей женщиной, в тяжелые моменты своей жизни опираются на ту любовь, даже не находясь в объятиях матери, находят в них покой и силу для движения вперёд. Я никогда не испытывала подобного, мной скорее руководил страх, а не любовь. Я всю жизнь бегу от чего-то, что мне не под силу одолеть, что мучает и не даёт покоя. И теперь, когда я пищу всё что со мной происходило тогда, впервые сама себе сознаюсь в том, что пережила, наверно это и есть тот страх, от которого я бежала, а теперь остановившись без сил, смотрю на него и отчаянно пытаюсь уцепиться хоть за что-то положительное. Перечитывая начало своей записи, я нахожу пугающим моё желание найти позитив том инфернальном поведении матери, зацепиться хоть за что-то позитивное, что можно было бы принять за проявление любви. Теперь я понимаю какая это ложь, нет в ней никакой правды, ведь нет и любви. Пора рассказать, как появилась я, Мария.
В больнице были очень замечательные мед сёстры. Мне рассказали, что были вынуждены сделать операцию, чтобы спасти меня, деталей не рассказывали, я бы и не поняла тогда. Я ни с кем не говорила, молчала постоянно и лишь мотала головой, пока не пришла женщина, милиционер, и вместе с мед сёстрами попросила меня ответить на вопросы. Я не могла долго заговорить, хотя очень хотелось. Мне было страшно, что вот-вот вновь ворвётся мать и начнётся то же самое. Думала, что я плохой человек, что не могу говорить, ведь ко мне так хорошо относятся, плакала из-за этого. Но они были терпеливы и нашли ко мне подход, в итоге я всё им рассказала. Меня заверили, что мать больше не появится рядом о мной, но на мои вопросы по поводу отца так и не отвечали, потом говорили, что не могут найти его и он куда-то пропал.
После нескольких дней, меня перевели в другую больницу, инфекционную. Там в обычной палате, со мной лежали другие дети, которые лечились от разных болезней. Видимо у меня была какая-то инфекция, мне кололи уколы недели две, пока я там была. Персонал той больницы был совсем не такой как раньше, женщины мед сестры отвечали порывисто и грубо всем детям, я с ними не говорила, страшась получить в ответ такую же грубость. Больница была в плачевном состоянии, помню облезающую побелку на потолке, которая однажды упала мне в кровать, гнетущие желтые станы и пол, помытый непонятным дурно пахнущим раствором, от которого невозможно было никак избавится, особенно когда засыпала.
К болящему животу от пройденной операции, добавилась боль в ягодицах, от уколов три раза в день по несколько штук. На второй неделе мне было уже невыносимо, я не говорила ничего, хоть и пыталась сдерживать боль, но становилось всё труднее. Одна мед сестра делала уколы словно сознательно причиняя боль, наслаждаясь муками. Полная крупная женщина болезненно хватала и дергала за руку, стоило только издать звук или заплакать. Не знаю, что у таких людей в голове, что они пережили, откуда такая жажда к причинению боли. Ведь и я пережила не мало, и далеко не ангел, причиняя боль мужчинам на каждом сеансе я получаю удовлетворение, которое, спустя пару часов, всегда вызывает удручающее опустошение, после которого всё сложнее жить, но дети…
Она пришла вечером, в назначенное время, достала укол и приказала перевернутся, сняв трусы, в этот момент я начала плакать, а теле словно перестало слушаться. Она не хотела ждать и сразу же вышла из себя, перейдя на крикливые требования, отчего я зарыдала навзрыд. Женщина позвала еще одну сестру, дала ей шприц в руки, сама выхватила из-за моей головы подушку и крепко надавила мне на голову, фактически перекрыв возможность дышать. Я кричала, она давила сильней, я пыталась сопротивляться, она давила сильней. Потом игла с невыносимой болью проникла в мышцу и быстро ввела раствор. Я почти потеряла сознание от удушья, когда она убрала с моего лица подушку.
Я смотрела в потолок, в глазах были множественные узоры и точки, которые удивительно красиво переливались на побеленном потолке, а сквозь гул в ушах я услышала радио, которое было включено у санитаров в соседнем помещении. Был слышан солнечный тембр и выразительно страстный стиль исполнения Паваротти. Он столь одухотворённо и с таким божественным раболепием дрожащего тенора пел «Аве Мария». Я не знала исполнителя, из текста ничего не понимала, кроме имени Мария и тогда я подумала, что никто и никогда не поступит с девушкой по имени Мария, так как поступали со мной. Я решила стать Марией, той самой что являюсь сейчас.
Дальше, в моей жизни в детском доме, со мной случались разные ситуации, но они в столь значительной мере на меня уже не влияли, напротив, скорее укрепляли. Этой крепостью росла моя злость на отца. Я не могла понять, да и до сих пор не могу понять, почему он меня оставил. Почему я стала ему не нужна, почему он не совершил ни одной попытки общения со мной, как так можно вычеркнуть человека из жизни, свою дочь. Меня постоянно метало между желанием обнять его и желанием доказать ему сколь он жалок и труслив в своём решении. Сегодня я приняла решение наконец найти его, мне хочется кинуть ему в лицо все свои деньги, чтобы он утонул в своей жалкости, чтобы увидел, чего я смогла достигнуть без этого труса. Мне хочется увидеть в его глазах хотя бы тень сожаления или страха. Сама себя обманываю, меня ведь влечет не желание справедливости, а желание найти хоть какую-то опору, ведь я всё равно хочу обнять его, несмотря на все эти гневные эмоции.
Все эти размышления о матери и её нелюбви ко мне, об отце, что покинул нас, наводят меня на мысли о любви. В чём же был корень нелюбви матери ко мне? Может она не любила отца и во мне видела его? Может он её не любил, и она злилась на него? А любили ли они себя и любили ли их? Может я преувеличиваю масштаб своих проблем, может я ничем не отличаюсь от других? Все эти мысли меня так давно выматывают, забирают не просто силы, но и волю к жизни. Я устала, я хочу хоть какой-то информации. Пишу «я», а в голове вновь тот голос матери: «Я последняя буква алфавита!».
Ах да, той жирной твари, что пыталась меня задушить, я сломала шею, подставив ногу, когда она спускалась с лестницы. Всем своим грузным телом она полетела ничком и переломила свою шею ударившись о бетонную стену. Конечно же никто меня и не подозревал, её не любили все, а я и не говорила, что случилось, только лишь справилась о её здоровье через пару дней. Как оказалось она не умерла, осталась парализована. Надеюсь, так и не восстановилась, так даже лучше. Маша тебе не Катя.










ПЕСНЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Олимпийское пророчество.

Вышла из мрака младая, с перстами пурпурными Эос
Открыла и очи свои, о прекрасная дева Мария.
В комнате темной, стены которой из бархата цвета
Изумруда морского, не было света покуда шторы
Покрыли окно во стене. Ткань изумрудную сдвинув,

Свет Гелиоса впустив, наготы не стесняясь своей,
Туфли надела, на ложе обратно легла, не прикрыв себя
Одеялом, расшитым из шелка; томный взгляд, украшенья
Со вкусом обрамляли прелесть и нежность тела младого.
Прилегла и смотрела в окно, где собралась толпа.

Черный кот, запрыгнув на ложе, нежно терся
О туфли с открытой ступнёй, и в открытую дверь постучавшись
Служанка вошла, букет принеся, как жертву красе той
Хозяйки; от поклонников, коих счета не видно.
Только Марии не в милость то было, как и сонмище

Люда снаружи; горькой тревогой опутано сердце
От пустоты, что царила в глазах всех прихожих.
Тело ее вожделея, словно скотину на рынке торговом;
Жаждя коснуться, потрогать, владеть, сделать снимок
Видя в Марии предмет, без возможности трогать.

«Таков этот мир, нет в нем места добру и заботе
Чтобы себя прокормить, нужно считаться с народом»
Думала дева и смело отринув гнетущие мысли,
Вновь оглянула людей пред окном, наготы не стесняясь
Своей, лишь лоно прикрывши рукой молодой.

Люд что собрался, живо к окну подходил доставая
Смартфон, что ближе к сердцу всегда, чем память о близких.
Но ни один не смотрел в глаза и на тело Марии.
Никто не разглядывал стройность фигуры, обаянье улыбки.
Снимки вершили, тот час уходили, редактируя фото.

Не желали истины, не стремились и к реальности снимка,
Фильтры накладывали, цвета искажая. Поверх лица
Картинки клепали – лишь бы собрать, да побольше
Новой валюты (лайки бездушные, новых подписчиков).
Тут меж людей появился один не высокий мужчина,

Поодаль окна встал и смотрел на неё боговидную.
Прямо в глаза, словно коршун в небе парящий.
Не волновала его нагота, не хотелось и фото.
Взгляд проницательный зрел сквозь Марию,
Касаясь души, бесцеремонно ища в ней ответ.

Вытянув стан, руки за спину убрав, стоял
И все думал. Словно ответ свой найдя, глаза того мужа
Бегло по телу прошли, нежно его огибая до пят.
Тут вдруг Мария прониклась ясностью чувств коих
Доселе, за сладострастную, юную жизнь, не видала.

Всех раньше пугающий стыд поглотил, за ним пришел
Холод, что тело ее встрепенул до кожной зыби.
Жар, что на смену пришел, невольно заставил прикрыться.
Тяжесть дыхания, кружащего голову, холодность рук.
От бессилия ослабла Мария, деться не зная куда.

Муж, оглянув стройный стан, молвил слово: «Стара
И все же не стареет истина, что красота не совместима с совестью
И что дороги в жизни у них разные. Но помни
Ты, о дева боговидная, что срок имеет красота.
За нею совесть вдруг появится, лавиною тревог».

Муж развернулся, уйдя восвояси, оставив одну
О прекрасную деву, на радость толпе. Но Мария
Не чувствуя боле спокойствия прежнего, тело закрыла,
Вдруг заметалась и сдернула шторы с завязок
Окно затворив, не желая чувствовать взглядов народа.




 












Глава 6.
Встреча со страхом.

Майские праздники Москва встречала блеском площадей, едва распущенной листвой и кручами снега в глубоких старых дворах, которые старательно разбирали коммунальные службы, разбрасывая по округе оледеневший снег, оставшийся после снежной зимы. Мария вышла из такси на Петровском бульваре, у входа в театр на трубной. Она решила прогуляться по Неглинной, до ресторана, где была назначена встреча. Проходя мимо дворов, где лежал тот самый снег, она чувствовала сырой запах земли, смешенный с запахом свежей листвы и московским, несравнимым воздухом плотного мегаполиса. Солнце едва выглядывало из-за здания налоговой службы нежно касаясь лица, на котором почти не было косметики. Тёплый ветер предвещал перемены, по сути своей нейтральные, но в восприятии Марии невыносимо тревожные. Все эти прелести майской Москвы впервые никак не трогали её. Она шла узнать правду об отце. Давеча позвонивший Вадим, назначив встречу, лишил девушку сна. Она боролась с тревогой, но сейчас она стала уже неконтролируемой. Голодный желудок вместил лишь кофе, всё тело ноюще болело.
Ресторан северной кухни, едва открылся, когда она зашла и представилась. Официант учтиво проводил девушку ко столу. Она не стала ничего заказывать, попросила лишь воды и сказала будет ждать встречи. Ресторан, обставленный по последней Московской моде, был весьма уютен, несмотря на диссонирующие яркому дню тёмные оттенки стен и мебели. Вадим не заставил себя ждать, прейдя спустя пару минут.
- Прошу прощения за опоздание.
- Я сама только что пришла – Маша была зажата и напряжена.
- Вижу тебе тяжело ждать информацию, вынужден огорчить, мой человек задерживается, примерно на час.
- У тебя нет с собой?
- Нет.
- Почему нельзя было скинуть на почту? – Маша была колкой и раздражённой.
- Не серчай, таков протокол. Любую личную информацию я всегда передаю в бумажном виде и лично в руки. Это мой принцип. А если понадобится в электронном, то скину позже.
- Ну в этом есть резон.
- Работа в органах не прошла зря. В качестве извинения я угощу тебя обедом.
- Я хоть и голодна, но есть не смогу.
- Доверься мне, сейчас отпустит. Ты северную кухню пробовала? – Вадим снял пиджак, устроился в кресле и жестом руки позвал официанта.
- Нет.
- Отлично! Тогда нас ждут новые впечатления. Дорогой, принеси нам строганины на аперитив, нельма, печень ну и икры. Всё с хлебом и маслом отдельно. – Официант, по-видимому, знал Вадима, внимательно слушал и записывал. -  Дальше суп из куропатки и мясо с гарниром, думаю пюре подойдёт. И конечно, несмотря на время, ледяная есть?
- Обижаете. – официант добродушно улыбнулся.
- Вот и отлично! По две сразу и третью после супа. Нас ждёт тяжелый день.
- Ты водку заказал?
- Говорю доверься, сейчас расслабит. Мне не хочется тебя отсюда на скорой увозить. Ты её не заметишь под строганиной, гарантирую.

Пока Вадим решал рабочие вопросы, Мария не могла прийти в себя и взглядом в пустоту бегая от окна к окну. В будний день, ресторан редко полнится мужчинами, но богат на разных девушек, словно клуб по интересам. На первый взгляд, они выглядят весьма расслабленно. Очевидно, многие из них отлучились с работы, но больше было одиноких молодых девушек, иногда по одиночке, чаще малыми группами. Они выделялись бегающим, слегка неловко-напуганным взглядом и перманентным контролем за своей внешностью, осанкой и красотой одежды. Понятно зачем они туда пришли, но вот парадокс, своим присутствием они лишь отпугивали тех, кого ищут. Посему в ресторации царила некоторая конкурентная напряженность, обрамленная расслабляющей музыкой, завершая не конгруэнтный образ места. Официант принёс поднос строганины и корзину хлеба, три вида масла, поставил четыре стопки, и налил в них ледяной, очень тягучей водки, которую принёс бармен.
- И так начнём. Для начала хлеб, наносим масло, не жалея и быстро съедаем. – Вадим предложил уже намазанный ломоть хлеба Марии. Она, едва поморщившись, нахмурилась и видимо приняла необходимость, взяла и съела.
- Через силу лезет.
- Понимаю, но это нужно, чтобы водка пошла правильно. Теперь, берем вот этот изысканно тонкий ломоть нельмы, и стопку. Обязательно на полном выдохе глушим, затем вдыхаем запах строганины и тут же съедаем. – Вадим все слова сопроводил действиями.
Маша едва дожевала хлеб, но желание расслабить напряжение вызвало желание выпить, водка показалась более желанной. Покрывшаяся людом стопка сама просилась в руки, Мария повторила за Вадимом.
- Отлично! Ну как тебе вкус?
- Она ведь сырая?
- Рыба? Конечно! Как только её выловят, тут же чистят, натирают солью со всех сторон и бросают в снег на морозе. Через пол часа она как камень, и уже этот камень нарезают тонкими ломтями. Далее, перерывчик не большой как известно, берём вторую стопку, а с ней этот изящный кусочек печени оленя, предварительно посыпанный солью. Повторяем первый заход. – Вадим не медлил, Маша следовала за ним уже обретая лёгкий кураж.
- Я так понимаю она тоже сырая?
- Естественно! Это печень оленя, замороженная с кровью, её вкус ты сейчас чувствуешь на языке.
- На севере всё сырым едят?
- Нет, это деликатесы. Скажи спасибо что кислую рыбу не попросил, хотя её тут никогда не подали бы, всех посетителей распугают.
- Кислую рыбу-то зачем есть?
- Северные народы так восполняли недостаток витаминов, что вызывал цингу. Самые вкусные блюда на планете созданы бедными людьми, которые хотели выжить любыми способами.
Русский северный аперитив сделал своё дело. Маша откинулась на спинку стула, тело стало мягким и гибким, тревога заглохла, но не сильно, так как обычно после алкоголя ей становилось ещё хуже. Тем не менее она была почти готова, проснулся и аппетит.
За столом напротив сидела девушка, лет двадцати пяти, в бадлоне с низким воротом, плотно покрывающем тело, и суперкороткой юбке. Пила она конечно же напиток, отдалённо напоминающий кофе, а в руках держала книгу. Девушка привлекла внимание не только Маши, но и Вадима, который не оставил без внимания её осуждающий взгляд.
-  Какой снисходительный взгляд от девушки, держащей в руках роман Джейн Остин. Посмотрите, я читаю книги в ресторане, обрати на меня внимание сударь. Ну что за милая нетакуся. Пушкин над ними ещё двести лет назад смеялся, но они продолжают. Бедная девушка полагает, что её мистер Дарси будет непременно милым и заботливым, а за её нитакусивостью он узреет глубокий внутренний мир и конечно же его исправит, подарив счастье и душевную гармонию. Встретив очередного эмоционально недоступного негодяя, который непременно ею воспользуется, она будет плакать с подругами, раскладывая карты таро и оправдывая свои неудачи знаками зодиака, ведь угораздило её родиться стрельцом. Но она осуждает нас с тобой Мария, брезгливо роняя хмурый взгляд.
- Ваш суп из куропатки – официант был очень улыбчив и приветлив, то ли понимая, что его ждут хорошие чаевые, то ли уже от полученных вперёд денег от Вадима.
- Ты исключительно вовремя произнёс свою фразу, милый друг! – Валим с придыханием рассмеялся. – Нет в этом мире любви, лишь круговерть неврозов.
- Как только человеку исполняется пятьдесят, в его обязательную программу входит осуждение молодежи, не так ли? – Маша повернула удобной, как ей показалось, стороной тарелку супа и начала размешивать его ложкой.
- Мне уж под шестьдесят и меня это не оправдывает, как и не оправдывает эту девушку молодой возраст. Татьяне было всего четырнадцать, вот это оправдание, а когда ты в десятый раз на одни и те же вилы наступаешь, это уже глупость. Она не мужчину себе ищет, а исправленного отца.
- И с чего ты такой милый сегодня, подобрел.
- Меня оставило прошлое. Сбросив оковы, понял, что напрасно боялся. Проживаешь целую жизнь и только в конце понимаешь, что всё время жил с цепью на шее.
- Почему в этом супе так мало ингредиентов? – Марии, как обычно было всё равно на духовные переживания собеседника, тем более после алкоголя.
- Главный ингредиент тут – куропатка, дикая птица, живущая в диких условиях. По моему мнению нет вкусней птицы. Взгляни на это мясо – Вадим вилкой и ножом аккуратно растянул маленькое бедро на кости. – нежное, бархатное, распадается на волокна от одного прикосновения. В супе лук, перец, соль и перловка. Но ты только попробуй бульон!
- И правда очень насыщенный вкус, не пробовала раньше такого.
- Ай… Не столь нежна. Больше на мясо гуся похожа, а не на куропатку. Видимо из средней полосы, полярные куда вкуснее. – Вадим принялся есть сразу с мяса.
- По-моему очень нежная – у Марии проснулся аппетит.

Девушка, напротив, решила уйти, вряд ли из-за громких замечаний Вадима. Ресторан жил своей обычной жизнью, сменяя посетителей и музыкальное сопровождение. Маша после третьей рюмки и супа уже совсем расслабилась и откинулась на спинку. Движения стали изящно томлёными, взгляд свободно блуждал по залу, свет солнца в окне не так бил по глазам. На пару минут она и забыла зачем пришла, что было причиной тревоги, пока не появился помощник Вадима, передавший бумаги начальнику. Получив нагоняй, рассыпавшись в извинениях молодой человек ушел.
- Прости, работа не ждет, я закрою счет, а ты обязательно попробуй мясо оленя, на можжевеловом маринаде. Вот тут полная информация по отцу, как видишь папка не большая.
- Я поняла – руки девушки онемели, когда она взяла папку – переведу сегодня остаток.
- Хорошо, скинь платёжку потом. Ах да, пока не ушёл… На счет твоей матери, она жива, если нахождение в том месте можно назвать жизнью, я могу договорится о встрече.
- Меня не интересует её этой женщины, матери у меня давно нет.
- Понимаю. Помню ты не любишь прощаться и здороваться, так что скажу тебе спасибо за дело с тем депутатом и просто уйду.
Вадим так и сделал. Мария сидела уже совсем с другими чувствами в груди, то намереваясь открыть папку, но тут же испытывая чудовищный страх откладывала её в сторону, то намереваясь пойди домой. В этот момент подошел официант и принёс последнее блюдо и комплемент от повара – морошку в собственном соку, с пиалкой сметаны и сахара.
Взгляд Маши хоть и был направлен на блюда, но смотрел явно не туда, разум словно покинул ясный взгляд девушки, всеми силами пытаясь найти спокойное место в своём подсознании. Но и оттуда он был выдавлен тревогой, которая уже захватила тело. Маша порывисто встала, оставив на столе ароматную оленину и сочную как осенняя тундра морошку.
Официант не понял действий девушки и лишь спросил:
- Вы уходите?
Маша села обратно за стол, но уже на другое место, держа в руках папку, головой помахав в ответ – нет. То, что казалось столь необходимым, то, что долгие годы мучало и не давало покоя, сейчас было невыносимо болезненным. От обычной решительности и дерзости Марии не осталось и следа. Девушка не могла собрать во едино разум, не могла вернуть контроль за телом и решила отложить папку и ничего не делать. Сидела и смотрела в окно, под нос перечисляя все что видела: машина, женщина, шарф, асфальт, здание, красный цвет, голубое небо…
Так продолжалось пару минут. Затем она спокойно открыла папку, быстро пробежала по не много численным бумагам с исчерпывающей информацией, остановившись на последней, она что-то внимательно прочитала, закрыла папку, и пустым взглядом смотрела в пространство ресторана. На странное поведение девушки, официант не знал, как реагировать, пока не получил указания от администратора спросить о самочувствии гостя и предложить помощь, в случае необходимости. Непривычно решительным шагом молодой человек, вновь подошел ко столу и остановившись на почтительном удалении тихонько спросил:
- Вы в порядке? Может мы можем чем-то помочь вам?
Маша посмотрела на него, взгляд выражал безразличие, сняла с себя дорогие часы, встала из-за стола и положила часы ему в руку.
- Возьми, на чай.
- Аа, оо – опешил парень – они ведь очень дорогие, это мне?
- Оплати учёбу, подари кучу подарков девушке, что бросит тебя через месяц, купи мотоцикл и разбейся на нём. Тупые вопросы не задавай и делай что хочешь. – Мария направилась к выходу, схватив по пути своё легкое пальто, что висело на вешалке и решительно покинула ресторан. Официант смотрел в след девушке в радостном недоумении.

Глава 7.
Какой к чёрту Сизиф?

Большое помещение клуба, с типичным названием, было заполнено людьми, невыносимо громким цифровым шумом и плотным, дурным воздухом. Маша пробиралась мимо людей, обозначающих танцевальные движения. Обувь прилипала к полу, с разных сторон доносились запахи пота, алкогольного дыхания, сигарет непонятного содержания. Всё вместе связывал легкий флер разнородных духов. Люди вокруг были в почти бессознательном состоянии, слепо принимая это за отдых. Всё те же одинаково постриженные мужчины, всё те же одинаково накрашенные женщины вызывали у Марии неприязнь, она пыталась как можно быстрее пробраться ко в ходу в VIP зал, что возвышался над всей над всей этой содомией. У входа стояла парочка крепко сложенных мужчин, которые без промедления пустили девушку на лестницу, ведущую наверх. Помещение на верху было изолированно от остального зала и лишь лучи хаотично мигающего освещения проникали сквозь панорамные окна некогда аппаратной комнаты. В ней сидели знакомые для Марии лица: организатор Максим, его вечно молчаливый друг Егор, Азат и София. Были и не знакомые лица, парочка девушек и молодых людей. Эта компания не была единой, каждый общался о своём. Увидев Марию, Соня и Азат радостно преобразились. 
- Привет моя хорошая – у Азата манера общения была нарочито сконструированной на манер поп дивы. – Дай обниму.
Мария позволила себя обнять, не подняв руки для объятий в ответ.
- Противная девка, не любит обниматься. – Азат весьма обаятельно улыбался, что не могло скрыть его поверхностный стиль общения, и уселся на своё место.
- Привет – Соня была неожиданно скромна, возможно еще не пьяна.
- Привет всем – Маша наконец выдавила из себя слова. По её виду нельзя было сказать, что она не рада быть здесь, напротив, взгляд был непривычно живой, но вот все эти социальные нормы она никак не могла принять.
- Ты пришла, когда вечеринка почти угасла. – Азат продолжал быть центром внимания, руководителем беседы.
- Соня, ты тоже недавно пришла, да?
- Да, никак не дождусь шампанского. Классный костюм, это юбка или шорты?
- Шорты – Мария продемонстрировала свой наряд подруге, за ним внимательно наблюдал и Азат.
- У меня в студии сегодня девочка пришла в таком же, только пыльно розовом, ей совсем не к лицу был. А на тебя хоть мешок надень, выглядишь сногсшибательно. – Азат попутно затягивался кальяном.
- У тебя есть студия? – Максим включился в беседу.
- Ну да, а ты не знал? Я обучаю визажу.
- И вербую людей, договаривай уже Азат – Мария улыбалась, смотря на него.
- Не знаю каким образом, но ваше сарафанное радио разнесло обо мне славу. Вообще я и не против, конечно, деньги лишними не бывают. – он продолжал затягиваться кальяном.
Музыка продолжала отбивать двух нотный ритм, вечеринка не была похожа на угасшую.
- Лишние деньги? Нет ничего главнее в жизни, как они могут быть лишними – Соня говорила порывисто, раздраженно, вбрасывая фразы в беседу и постоянно уводя глаза куда-то в сторону.
- Много чего главнее денег – Максим был спокоен и вел диалог лениво, нехотя находясь в беседе.
- Всё во власти денег, деньги на тебе, на мне. Еда - деньги, дом – деньги. – Азат решил поддержать подругу.
- Тебя, как человека определяет только материальное?
- Я не был бы человеком без материальных благ.
- Получается ты не человек, а товар, ведь тебя определяют деньги.
- Личный бренд, этому давно придумано название - Азат затягивался кальяном всё более нервно.
- Ну как скажешь, я предпочитаю быть, ну или пытаюсь быть человеком, а не товаром с рыночной ценностью.
- Ну начинается опять, вы можете не рушить вайб своим скуфизмом? – Соня возмущенно возвысила голос и безвыходно простонала в конце.
- О как! Есть софисты, есть суфисты, а теперь ещё и скуфисты! Как прекрасен русский язык. – Макс был расслаблен, по нему видно, что это не первый подобный диалог и он уже не пытался ничего доказать, кого-то перебивать, а просто слушал и харизматично посмеивался.
- Нет правда, Макс, ты вечно всё сводишь к убогой реальности, дай людям отдохнуть, мы сюда не за этим пришли! – Азат насупился и ещё более интенсивно начал затягиваться.
- Да всё, не квакайте, лягушки на дне колодца. Мне с вами всё ясно, и я не хочу портить вам настрой, тем более мне уже пора идти, вечеринка в вашем распоряжении. И я распорядился, что вы двое не выйдите отсюда, пока не оплатите, а то с вас потом денег не дождёшься, устал уже счета ваши закрывать.
- Я сознательно пропущу твой выпад с лягушками, высказывая свою благодарность, за лучшие тусовки в городе.
- Ох милый друг, ты и тут ошибаешься. – Максим взял пиджак и надел его, поверх закатанной в рукавах на итальянский манер рубашке.
- А ты куда? – Мария остановила Максима за рукав.
- Он в свой джаз клуб опять, для тех, кому за девяносто. – видимо лягушки Азата всё-таки задели.
- Тут, не далеко, если хочешь, то поехали. – Максим не выказывал эмоций и интереса, обращаясь совершенно нейтрально.
- Поехали! – Маша решительно встала и бодро пошла за ним.
На их уход никак не отреагировала София, открывавшая следующую бутылку, и Азат, продолжавший нервно затягиваться, но с более пустым взглядом. Возможно, слова Максима достигли совести молодого владельца студии по обучению визажа, по совместительству эскорт агентства, но вернее было бы предположить задетое эго сравнением с лягушками.
Проходя переполненный зал, где каждый норовил похлопать Максима по плечу, некоторые особенно наглые, хотели его остановить ради разговора, ведь среди завсегдатаев подобных развлечений, он был фигурой весьма заметной, знакомство с которым открывало многие двери. Макс давно привык к такому отношению, поэтому без особых усилий, умело выскальзывал из подобных ситуаций, вечно говоря о своей занятости. У него не было раздражения или злости на этих не трезвых людей, это было профессиональной деформацией и ничего личного.
Маша шла попятам, практически отдирая ноги от липкого пола, оставляющего желание поскорее принять душ, задерживая дыхание в нежелании вдыхать густой и душный воздух клуба. Несмотря на это пренебрежение, она по достоинству оценила сцену, украшенную эпического размера экранами, погружающими в некий транс сознание, посредствам замысловатой и привлекательной графики, света и пара. Размах действительно впечатлял, как и усилия, приложенные к созданию этого клуба. Но более пьянящее ощущение вызвал свежий, прохладно-майский воздух Москвы, наполненный запахом сирени, асфальта, неподалёку стоящего хлебного производства, с нотками специфического запаха Московского метро от расположенной в соседнем квартале вентиляционной шахты. Город жил не только в клубе, он не думал засыпать ни на секунду, лишь пустые дороги с без устали разъезжающими курьерами, коммунальными службами пеной вымывающих улицы, напоминали о ночи, особенно после долгой и тёмной зимы.

- Ты говорил надо будет ехать, на такси поедем?
- Нет, я на машине.
- Ты ведь не пьёшь, всё забываю.
Молодые люди подошли к парковке в ряд стоящих автомобилей и загоревшиеся фары одной из них дали понять Марии на чём они поедут.
- Феррари, серьёзно? И это после того пассажа про деньги?
- А вот не нужно поспешных и поверхностных выводов – Максим был позитивен и улыбчив, каждый раз подходя к любимому автомобилю. – Во-первых она чёрная…
— Ну это всё в корне меняет, ведь чёрные автомобили самые доступные, вне зависимости от марки.
- …Во-вторых она мне обошлась весьма недорого – Макс подошел к пассажирской двери и отворил её таким образом, чтобы в плотную припаркованный автомобиль не мешал посадке Марии.
Может это галантность, а может дорогое восстановление лакокрасочного покрытия побудили его на это жест ухаживания. Маша с иронией подумал о втором, но не стала озвучивать свои домыслы. Автомобиль в салоне был исключительно ухожен, чист, имел приятный запах и только компоновка, и материалы выдавали возраст автомобиля.
- Это 458 Italia, последняя атмосферная с back-middle расположением двигателя, низким весом, спортивным роботом на семь ступеней, ещё при жизни на конвейере ставшая современной классикой. – Сказал Максим занимая место водителя, аккуратно захлопнув дверь.
- Мне эта абракадабра из слов вообще ни о чём не говорит, ничего не поняла.
- Пока едем расскажу тогда – Максим выжал тормоз и запустил двигатель. Автомобиль завелся, всхлипнув сухим, ревущим, металлическим звуком. По автомобилю прошла приятная вибрация объёмного двигателя, выдающего свой характер с первых секунд. – Мне она досталась почти случайно. Был у меня один постоянный клиент, был пока не женился, так вот он часто устраивал корпоративы в своей конторе. На меня вышел однажды, ему всё понравилось, с тех пор просил о праздниках стабильно четыре раза в год. И вот в один из таких корпоративов, в честь дня основания фирмы, его прямо скажем занесло, не знаю в чём дело было, но похоже на нервный срыв. Разнёс мне всё помещение, перебил посуду и кучу бутылок дорогого вина. Урезонить смогли только его братья, что приехали по моему звонку.
Максим выехал с огороженной территории, рядом с клубом и медленно поехал по пустой прилегающей к шоссе улице.
- Депозит он оставлял, как всегда, но его конечно же не хватило бы покрыть ущерб. Я уже посчитал в голове, что ущерба он принёс столько же, как и прибыли за все устроенные вечеринки. Вроде бы уже смерился, выбить из него долги возможным не представлялось. Но к его чести, на следующий день, вечером, он приехал на этой самой машине, с договором и паспортом транспортного средства, извинился и попросил принять машину в качестве компенсации.
- Не плохо, она покрывала в цене?
- В том и дело, что превосходила. Я ему сказал, что она дороже стоит, на что он категорически отнекивался, но и я не соглашался. В итоге сошлись на том, что я ему свадьбу организую и позову на нее одного исполнителя, от которого фанатела невеста. Он все расходы, за исключением моих, оплатил естественно. Красивая была свадьба в Завидово, встретили рассвет над Волгой, волшебный момент.
- Получается возместил, но ты денег не получил ведь, почему решил оставить?
- Да пришлось напрячься, занять немного, но я не мог продать её. За десять лет, она проехала всего триста километров, и те видимо по Патрикам, а я с детства Тифози, это было моя мечта что сама в руки упала, как такое упустить?
- Всегда думала, что иметь машину в Москве дело бессмысленное. – Соня была в хорошем расположении духа, трогая и рассматривая интерьер, пока Максим спокойно выехал на Садовое, совсем не превышая скорости, почти не выкручивая мотор.
- Есть средство передвижения, а есть автомобиль. Большинству не нужны эмоции от передвижения, они используют транспорт по назначению. В этом случае, конечно, в Москве машина это обуза, сколько бы денег у тебя не было. Но если автомобиль для тебя больше, чем перевозка, тогда ничего не имеет значения.
- Не понимала такого отношения, просвети.
- Звучит как предлог заполнить тишину, а не интерес – Максим, как обычно, харизматично улыбнулся, бросив взгляд на Марию.
- Нет мне правда интересно, зачем ты так много отдаёшь в автомобиль.
- Ладно, не хочу тебя утомить просто.
- Я бы здесь не сидела. – Маша смотрела в окно на здание Оружейного на Садовой-Каретной. Оно всегда притягивало её взгляд с момента появления в Москве.
- Справедливо. Да, она забирает у меня больше денег, чем я трачу на себя, но даёт взамен, на первый взгляд, очень ограниченное по времени чувство свободы, а на поверку исцеляющее чувство пробуждения. Атмосферный двигатель, даёт прямую связь по педали газа с двигателем, даруя возможность дозировать газ как по нотам. Три чарующих бемоля после ключа. Она настроена и спроектирована таким образом, чтобы я чувствовал снос передней оси, доворот задней, чтобы я осязал само дорожное полотно лишаясь всех отчуждающих фильтров, которыми полны средства передвижения, ради человеческого комфорта. После ста километров в час - всё только начинается. С ростом скорости прочь исчезают тревоги, ты концентрируешься на следующем повороте, не обращая внимания на тот, в котором находишься, так как твоя связь с автомобилем достигла синергии, он стал твоим продолжением. Двести, улетает ощущение реальности, невыносимая тяжесть бытия слетает как пелена. Триста, и там, за гранью возможности выжить, ты освобождаешься полностью.
- Звучит разрушительно. – Маша смотрела как Макс сжимал руль.
- В том и суть, ты попадаешь на грань физики и мета физики. Именно что на грань, и если ты заступишь за неё, то…
- Погибнешь.
- И меня это устраивает, на такой скорости нет возможности выжить.
- Ты упоминал Тифози, это ведь из формулы?
- Да, так называют себя фанаты Феррари.
- Понятно откуда твоё желание к саморазрушению.
- Троллинг тонкий, понятно, что ты разбираешься. – Максим совершенно искренне рассмеялся, чем удивил Марию, привыкшую к его роли эмоционально недоступного.
- Вообще на эти эксперименты натолкнул меня Сенна. Когда он говорил, что видит Бога, во время гонки, я пытался понять, что он имел ввиду, и вот, кажется, понял. А может и не понял, где я и где Сенна по уровню пилотирования.
- Но там не Бог.
- Нет, там нечто иное, состояние…
- Пробуждения, как ты говорил.
- Хм…- Максим на мгновение задумался – ведь и правда.
- Похоже на Ваджраяну в Буддизме, Алмазная колесница на пути к пробуждению. – Маша вновь смотрела в окно, но теперь несколько вдохновлённо, словно припоминая что-то приятное.
- Ом мани падме хун! Ты кто вообще? Я впервые слышу это кого-то в своём окружении. Не перестаёшь меня удивлять!
- В детском доме, у меня был один друг, или не друг, старенький дядя, что работал у нас охранником, ну и разнорабочим. Так в его каптёрке, помимо вещей разных, были книги, по философии. В основном доктора наук разбирали разные направления, иными словами, не первоисточники. Вот хорошо помню книгу Торчинова Введение в буддизм, она меня очень успокаивала и давала отвлечься. Дядя, так я его называла, выделил мне место, чтобы я на глаза никому не попадалась и могла читать. Это было моё личное пространство. Лучшее что было в тот момент. Дядя в прошлом был преподавателем, советским преподавателем, а на пенсии решил поработать на благо общества иным путём. Увидев мою тягу к этим книгам, он постоянно приносил новые, кроме французских философов, говорил не нужно мне читать галиматью.
- А он хорош – Максим в голос засмеялся – вот от кого у тебя эта ирония.
- Ну я потом всё же выпросила, он принёс Сартра. Зацепила меня идея о пустоте размером с Бога. Я ему об этом сказала, на что он ответил, что эта пустота не от Бога, она там всегда была, а мы придумали Бога, чтобы её как-то заполнить, но все попытки были похоже на желание разместить цилиндр в кубе – помещается, но полости остаются. Как не заполняй их верой - остаются зыбкими. Бог для него был следствием, а не причиной.
- Наверно коммунистом был?
- Совсем нет, он презирал Энгельса за его поверхностные и глупые выводы о природе человека, которые он натягивал на свои убеждения.
- Какой интересный человек, полный противоречий.
- Его презрение к любому авторитету меня очень вдохновляло, я многому у него научилась, хотя уже и не помню, как он выглядит, не помню и когда последний раз с ним разговаривала.
- После выпуска?
- Нет, я еще была в доме, но он больше не появлялся, мне не сказали причину, как я не просила.
Автомобиль остановился на обочине одной из уютных московских улочек, которые майскими ночами становились магически притягательными. Аккуратным движением руля и акселератора, Максим припарковал автомобиль, и достал смартфон желая оплатить парковку.
- Приехали?
- Да, сейчас нужно будет во дворы зайти.
Маша вышла на улицу, пустую улицу в центре города, на которой почти не слышен был трафик Тверской. Холодный воздух совсем не раздражал, напротив, вдохновлял на приближение тепла, особенно сладким казался запах большой поросли сирени рядом со старым особняком. Максим оплатил парковку и закрыл автомобиль, позвал Машу, и они отправились во двор одного из домов. Во дворе старого, до революционного дома, у входа в полу подвальное помещение была слабо выраженная вывеска, с названием «Ночной город». Маша хотела было спросить почему это название, но как только Максим учтиво открыл ей дверь, она услышала знакомую и любимую мелодию Микаэла Таривердиева. Девушка попала в настоящий джазовый клуб, по образу вековой давности, где стены были покрыты фактурными обоями и настоящим деревом. Большой бар был создан из красного дерева, маленькие черные столы с уютными лампами и, почему-то, греческими бюстами. На стенах висели чёрно белые фотографии, в которых она узнала и Шаляпина, и Лилю Брик с Маяковским, и милого Есенина вперемешку с культовыми американскими исполнителями. Люди были одеты весьма затейливо и несколько причудливо, эклектично сочетая в своём образе модерн и наследие Эллинской эпохи. На не высокой, но отлично освещенной сцене стояли юные музыканты, наверняка ученики консерватории, которые в пол тона играли, опоясав собой главную исполнительницу, которая стояла и благодарила всех присутствующих за прекрасно проведённый вечер.
- Вы только посмотрите кого к нам лихо занесло! – девушка со сцены указала на Максима и стоящую рядом Марию. – Это ведь сам Максим Андреевич! Идейный вдохновитель и спонсор нашего бегства от экзистенциального ужаса!   
- Приветствую дорогие друзья, прошу прощения что задержался! – громко произнёс Максим, следом поклонившись, чем вызвал очень добрую и восторженную реакцию присутствующих, уже порядком опьяневших и уставших от танцев.
Он сел за стол, стоящий по центру остальных, и пригласил присесть Марию.
- Довожу до вашего сведения, этот молодой мужчина, динамит вашу юную певицу, нанося непоправимый урон моей красоте! – девушка не хотела отпускать своего внимания от Максима. Голос девушки был фактурно бархатным, объёмно звонким и удивительно мелодичным.
- Прошу прости меня сладко-звучная Калипсо! И в красоте твоей, рождённой на Олимпе, и образе твоём, умело сотканным изящными руками я не найду блаженства, ведь души моей владычица иная госпожа, что издавна синоним верности и романтической любви – царица Пенелопа!
- И где же ждёт тебя она?
- Не будем мы о грустном, ведь этот вечер наш, и по сему - let’s do it, let’s fall in love! – Максим начал считать громко и четко, закрепляя второй и четвёртый счёт щелчками пальцев, раз-ДВА-три-ЧЕТЫРЕ.
Музыканты живо подхватили мелодию Кола Портера, предвкушая дополнительную оплату за эту композицию со стороны Максима, чем вызвали недовольный прищур молодой исполнительницы, которая никак не хотела прекращать флирт с Максимом, хотя Маша разглядела в этом прищуре театральное переигрывание.
- Она мила и довольно притягательна. – Маша обратилась к Максиму, подсев чуть ближе, чтобы удобнее было разговаривать.
- А голос какой, ты не находишь его бархатисто-объёмным, почти не свойственным девушке?
- Пожалуй. Но не стать ей знаменитой.
- И хорошо! Надеюсь, именно так и будет! Сколько удивительных голосов убила погоня за славой, а добила экономическая цензура. Было бы большим горем потерять её.
- Цензура?
- Да, экономическая цензура превратила плоды коллективной бессознательной любви, которые именуют искусством, в эякулят интеллектуальной мастурбации с тем же сроком жизни. И пусть природная тяга человека к человечности живёт хотя бы в таких местах, скрытых от люда. – возникла небольшая пауза, во время которой Маша обдумывала речь Максима. – Во всём Гегель виноват…
- А он тут причем? – усмехнулась она.
- Ну кто-то должен быть виноват, а как по мне этот самый бестолковый. А ты будешь что-то пить?
- Нет, спасибо – ответила Маша. 
В этот момент бармен принёс Максиму сладкую, виноградную, грузинскую газировку.
- А почему ты так решила?
- Что? Не пить ничего?
- Да нет! На счёт Калипсо.
- Это её имя? – Маша приятно удивилась.
- Сегодня да – улыбнулся в ответ Максим. – так почему у неё не выйдет?
- Она не конгруэнтна. Весь этот вымученный эпатаж, пестрящее платье и вызывающее поведение ей не органичны. Жеманность, бегающие тревожные глаза, неуверенные жесты. Мне кажется она не органична на сцене, словно заставляет себя быть на ней. Может когда-то её убедили в необходимости выступать на сцене, воспитывали нарциссизм, а сейчас она заперта в клетке не своих желаний.
- Интересное наблюдение. В чём-то готов с тобой согласиться, но мне видится иное. Не о ней, а о себе ты говоришь.
- Ну что ты, оставь свой напускной «фрейдизм», он тебе не идёт. Чего-чего, а вот установок в моей жизни никогда не было, я скорее выживала, а не соответствовала.
Макс широко улыбнулся, понимая, что вызывает реакцию, провоцируя. Это игривое настроение редко хорошо заканчивалось в отношении Маши, ведь по его же признанию, он не разу не встречал человека, столь неприступного и игнорирующего все социальные условности, неспособного смутиться даже от самого скабрёзного вопроса.
Композиция подошла к концу, все присутствующие в последний раз, уже устало, похлопали и прокричали «Спасибо! Браво!». Люди начали расходиться, попутно подходя к Максиму и по-дружески хлопали его по плечу, благодаря за место, за действо, за настроение, за культурный воздух, заставляющий чувствовать себя живым, сущным, цельным. На сцене остался лишь пианист, медленно и едва касаясь клавиш играя Misty. Официанты начал поднимать стулья на освободившиеся столы, в надежде поскорее отправиться домой, высокий, субтильный мужчина, протирая барную стойку едва слышно насвистывал мелодию.
- Хорошее место, и видно, как ты сияешь здесь.
- Сияешь… Не думаю, что сияю. Тут я напоминаю себе, что человек, тут приятно общаться раскрывая душу, не слыша осуждений. Тут люди стараются быть людьми, в меру современных возможностей, не проявляя напускного бахвальства, наигранного снобизма и тупорылого материального цинизма. Не знаю, как это назвать…
- Нормальным человеческим взаимодействием.
- Не поэтично, но определённо, верно. – Максим в свойской себе манере улыбнулся глазами и уголком губ.
- Неужели здесь ты так и не смог найти себе девушку? И вообще, я тебя не разу не видела с девушкой. – Маша, пыталась вывести разговор в более игривую форму, видя, как Максим всё глубже уходит в свои мысли.
- Что за не православные намёки? Окстись! – Макс довольно громко рассмеялся.
- Нет я вот только поняла это, ведь ни разу за столько лет.
- Ну мы с тобой не особо то и общались, формальные, ни к чему не обязывающие беседы. Ждать открытых чувств, в тех обстоятельствах, которым мы были при встречах, весьма нелогично. Это сегодня ты совсем иная, куда более открытая и демонстрирующая интерес. Впервые тебя такой вижу.
- Ты не ответил на мой вопрос, и не думай убегать на него переводя тему на меня.
- Вот никогда тебя не подловишь, словесное джиу-джитсу мною всегда проиграно.
- Я жду ответ – Маша победоносно вытянулась и вздёрнула голову.
- Так я и не ищу. Ну были у меня долгие отношения, потом череда неприятных и глупых знакомств, где я слышал рассуждения о картах таро, Венере в унитазе и непременном рассказе об абьюзе от бывшего, и ведь как одна на всех история, где она несчастная жертва мужчины, что отказывался быть ей отцом. Не хочу всех девушек клеймить подобными, оправдываю это окружением, которое присуще моей деятельности. Но вернее всего будет сказать о моей закрытости, после разрыва, что вроде и утихла давно, но вызывает неприятную тревогу, заставляющую искать недостатки или осознанно выбирать не тех, чтобы пойти домой скорее. Но ты права, тут я встретил женщину, на которой бы женился, только вот ей уже и не надо, ведь ей было около семидесяти.
- Не хочется цитировать Пушкина…
- А вот и не надо, вечно его слова применяют вне контекста. Тут вот у молодёжи видел желание отметить Сергеича, мол женоненавистник за те строки из Онегина. Устал я от людей, что делают вид что читают, делают вид что любят, делают вид что верят и живут.
- Если же это место тебя не наполняет, лишь расслабляя тревогу бытия, то вернёмся к разговору про скорость и поиски бога. Поехали? – сказала Маша взяв в руки сумку.
Максим посмотрел на Марию, удивлённо нахмурив брови. В глазах же загорелся интерес.
- Я тебя совсем не узнаю, откуда столько инициативы? – Максим разом допил свой напиток.
- Настроение такое, тем более тема же интересная, твой бунт против абсурда. – Маша встала из-за стола, поправила одежду и густые волосы с волнистой укладкой, чем тут же привлекла внимания многих оставшихся мужчин.
- Устал я от этой ерунды, давай не будем о французах. Но если ты о смысле жизни, то как он может быть в машине и скорости, это скорее бегство от реальности, попытка вновь почувствовать синергию разума и тела.
- Хорош болтать, наводишь скуку, поехали давай!
- Куда ехать то? По городу, как сейчас?
- Что за глупость, я хочу почувствовать триста километров в час, первый раз в жизни собственно.
- О как. – Максим наконец-то встал из-за стола и взял вещи в руки. В этот момент к нему подошел управляющий, прошептав на ухо, судя по реакции Макса, несущественную информацию, по которой он попросил написать в мессенджер. – Ты в курсе что скорость опасна? А в такое время я на полигон попасть не смогу.
- Вот давай не строй из себя недотрогу, ты только на полигоне и ездишь так, ага. – Маша решительным шагом пошла на выход.
Машина завелась сухим, ревущим вздохом металлических деталей, пришедших в жизнь жаром горящего в цилиндрах топлива, салон уже успел остыть, когда молодые люди вновь сели в него. Мария была довольна, что смогла уговорить друга, хотя это сложно было назвать уговором, скорее манипуляцией на совсем не мужественной нерешительности.
- Ну простите, что я о людях думаю, одно дело самому разложиться, другое нести ответственность за чужую жизнь. – Максим был недоволен таким давлением и интенсивно махал руками, ему совсем не свойственным образом во время разговора.
- Всё проехали, я ведь сама прошу, у меня нет водительских прав. И ответственность несу тоже сама, не строй из себя защитника на ровном месте. – Мария устроилась по удобней, попросив включить обогрев.
- Поехали, раз ты столь решительна. Жалеть я больше не буду, ехать буду так, как научен.
Автомобиль тронулся, поездка по Москве окрашенной ранней летней зарёй, сама по себе уже настраивала на мечтательное и эмоциональное настроение. Подъезжая к платной дороге в сторону Петербурга, Максим остановился, чтобы проверить колёса, сев обратно отключил стабилизацию и заметно прибавил хода, в конечном итоге перейдя на ревущие верха двигателя. Машина наполнилась вибрациями множества деталей, двигающихся на предельных тактах и, словно оживая, общалась со своими пассажирами. Это очень четко начала чувствовать Мария, всё больше понимая, о чём говорил Максим этой ночью. Впереди была эстакада с поворотом влево, Максим лихо набрал ход, ударил в тормоз повернув руль сперва в сторону поворота, затем в сторону бетонной стены, а затем опять в сторону поворота, добавив при этом максимальный газ. Этим смещением массы автомобиля он пустил его в управляемый занос, пройдя дугу рядом с бетонным ограждением, на впечатляюще малом расстоянии. Как только автомобиль выпрямил траекторию, Максим сбросил ход и посмотрел на Машу.
- Вот как, совсем не боишься, значит могу продолжать – привычно улыбнулся он.
- А ты весьма неплох. Учился этому?
- Да, учился и учусь. Вообще каждым новым автомобилем, независимо от твоего опыта и знаний, необходимо учится управлять. Это вопрос безопасности.
- Раньше мне показывали, что такое дрифт, но в Феррари я ощущала его совсем иначе.
- О том я и говорил, есть автомобили, созданные для синергии механики и биологии, 458 Италия именно такая.
Максим подъехал к пункту оплаты, шлагбаум открылся автоматически, считав транспондер под лобовым стеклом, и нажал на газ. Машина со скользящей, виляющей задней осью яростным напором понеслась вперёд, оставляя за собой чёрные следы на асфальте и клубы белого дыма. Уверенный напор двигателя, передавал вибрации на сидение, в которое вдавило Марию. Темп набора скорости не уменьшался и спустя пару секунд автомобиль разменял первую сотню. Максим довольно посмотрел на Марию, которая схватилась за ручку двери и ремень безопасности, при этом уверенно смотря вперёд. Прошло еще несколько секунд и скорость перевалила за двести. Максим начал произносить вслух показания спидометра:
- Двести двадцать, двести пятьдесят…
Маша посмотрела на крепкие руки Максима, уверенно державшие руль. В этот момент он слегка изменил хват ради удобства, оставив на замше следы от влажных ладоней. Феррари поймала волну на асфальте и на мгновение, казалось, подлетела в воздух, от чего у Маши перехватило дух. Макс продолжал, не теряя уверенности.
- Двести семьдесят… двести девяносто… триста…
В этот момент адреналин подхватил и Марию, и она почувствовала то, о чём говорил Макс. Она не думала ни о чём, видя перед собой лишь точку стремительно приближающегося пространства. Автомобиль словно переродился, потеряв физический облик, перейдя в режим полёта, полёта мысли. Она чувствовала металлический рев, сцепление колёс, вертикальные перегрузки, и казалось, что всё осталось где то позади, ощущался выход из своих мыслей, буквально, словно что-то вытолкнуло её из густых и непроглядных туч к солнечному свету, где время начало идти иначе, а она замерла в невесомости.
- Триста тридцать три – тяжело дыша сказал Максим.






Глава 8

Максим, въезжая в город, сильно сбавил ход, до разрешенных значений, ведь по пустой Москве, спокойная езда, доставляла больше удовольствия. Возвращаясь обратно, они обсуждали пережитые эмоции, Мария подробно описав свои переживания пришла к выводу, что ей удалось понять его.
- Ради этого мгновения можно многое отдать, теперь я понимаю, как ты заполняешь пустоту своего существования. – Мария была в приподнятом, улыбчивом настроении, без толики желания сна.
- Долго я думал на счёт этого, поначалу ощущал примерно то же, но со временем тревога вновь появлялась и теперь это уже не доставляет того удовольствия, не наполняя меня. Вообще ни одно удовольствие не способно уберечь тебя от этого чувства.
- Давно известный вывод, что смысла нет.
- А вот с этим я не соглашусь. Единственное что предаёт смысл это любовь. Она действительно заполнит все пустоты и никогда не надоест.
- Это в тебе говорит православие. – Маша смотрела в окно, всё еще в приятном расположении духа.
- Неверие в бога не мешает мне любить Христа. Любовь имеет не божественное происхождение, а вполне человеческое, природой обусловленное.
Маша глубоко вздохнула, словно пытаясь удержать в себе какие-то эмоции.
- На счет человеческого, хочется есть. – по обыкновению резко изменила тему Маша.
- Шаурму будешь?
- Ты хотел сказать шаверму?
- Отстань северянка, так будешь или нет?
- Шаверму буду.
- Тут есть одно место, там знакомый киргиз круглые сутки на пару с сестрой готовят шавуху. А как звучит московская аксиома? – если хочешь улучшить любую кухню мира, позволь её приготовить киргизу.
- Не слышала таких аксиом. – Маша заразительно рассмеялась.
- Ну теперь слышала. Ещё один мой знакомый ресторатор говорил: «чтобы ресторан гарантированно стал успешным, найми шефом ливанца, поварами киргизов, а официантами русских и тогда, он прославится разнообразием, вкусом и бескомпромиссным уровнем сервиса».
Беседа на отвлеченные темы, которые постоянно поднимала Мария, словно модерируя диалог на своих правилах, неспешным темпом привела их к району сити, Максим остановился у одной из высоток, отстегнул ремень безопасности.
- Сыр? – спросил он.
- Нет. – Маша довольно мило улыбнулась выходящему из автомобиля Максиму.
Он обратил внимание на этот взгляд, нахмурив брови. Макс явно был в замешательстве, ведь ранее ничего подобного от Маши не получал. Холодный воздух заставил прибавить шаг и взбодриться, ускорив шаг Максим оставил мысли и уверенно шел к своей цели.
Тот самый киргиз, несмотря на раннее время уже был на своём посту и весьма бодро поприветствовал своего постоянного клиента. Макс заказал себе как обычно, а Марии без сыра, а также два американо, на свежих колумбийских зернах мягкой российской обжарки. Специально для Макса его друг размолол зерна вручную, чтобы вкус был предельно насыщенным. Свеже доставленные ночью ингредиенты скрутили в только что выпеченный лаваш, Максим по обыкновению оплатил двойную цену, в качестве чаевых, попросив на упаковке одного ролла написать большими буквами шаверма. Выйдя на улицу, воздух чуть более тёплый уже начал прогреваться ярким майским солнцем. Автомобиль стоял заведённый, Максим открыл дверь и протянул кофе в салон, надеясь, что Маша возьмёт их, но она не брала, тогда он нагнулся и не нашёл девушку в автомобиле. Смотря по сторонам, он увидел лишь дворников, наводящих порядок, поздоровавшись с одним из них, поставил кофе на машину, а две шаурмы положил на сидение автомобиля.
- А это Феррари? – спросил тот самый дворник, с сильным таджикским акцентом, улыбаясь широкой улыбкой.
- Да – Максим отвечал вежливым тоном, но всё ещё осматривался по сторонам.
- А можно сделать фото?
- Конечно, давай я тебе сделаю.
- Нет я просто машину хотел. – возрастной мужчина был застенчив и скромен – внуку показать.
- Внук и так посмотрит на такие машины в интернете, а вот деда рядом с такой машиной он может и не увидит. Не скромничай, давай телефон.
Фотосессия продолжилась не долго, мужчина был очень рад такой отзывчивости и поблагодарил Макса, пожелав всего наилучшего. В это момент на телефон приходит сообщение от Маши – «приятного аппетита, меня не жди».
- Стой, на возьми, мне одному много будет. – Макс протянул шаурму с сыром мужчине.
Тот аккуратно взял, не отказываясь, Макс так же отдал и стакан кофе. Мужчина был столь рад, что одарил благодарностями Макса уже и на своём языке, видимо русский лексикон закончился.
Максим сел в автомобиль, начал трапезничать и думать, путающимся не выспавшимся разумом о причинах бегства Маши, в общем и целом, о сегодняшней ночи, которая для него прошла совсем не по плану. Мысли, весьма тёплые, давно почти позабытые, но совсем не романтические, скорее тёпло-дружеские. Порой, набивая рот он начинал говорить сам себе, еле сдерживая эмоции: «Ваджраяна говорит, как вообще можно было в беседе суметь перейти к ней, удивительная девушка». В конце своего осмысления ночи, он вновь вернулся к догадкам о причинах исчезновения Маши и в этот миг от неё пришло сообщение:
«Прости, и огромное спасибо за этот вечер».
Максим убрал телефон в замешательстве, прокручивая все возможные варианты действий для себя. Потом сам себя одёрнул и опять же вслух произнёс:
«Хватит играть в спасателя, ну сколько можно уже, угомонись. – сам же себе ответил – Верно мыслишь, надо бы отвлечься, а не съездить ли мне в Элисту? А кто остановит?»
Доев свой уже завтрак, он пристегнул ремень безопасности и помчался прочь от затейливых высоток у реки.



ДНЕВНИК МАРИИ.
Запись шестая.

Отец мёртв. И давно был мёртв. С того само дня, который я неуклюже описала. А причина его смерти ещё ужасней – его убила мать, как полагает следствие из-за ревности и измен. Я несколько раз перечитывала документы, что мне подготовили, и каждый раз отказывалась верить.
Вся моя жизнь была один сплошной обман, так тривиально. Я сама существовала в плену собственных представлений, да и можно ли это назвать даже существованием, я была просто товаром, рыночным предложением без воли и свободы. Все эти годы, я хранила злость на отца, который как я думала бросил меня, оставил в этом материнском насилии. Все эти годы, ненависть, ярость и злость были моим топливом, создавшим Марию. Я стремилась доказать свою значимость, ценность, путём накопления средств, с дуру думая, что это имеет смысл. И что теперь? У меня миллионы, недвижимость, и вот я готова была швырнуть ему это всё в лицо, а его и не было. Он мёртв. Да и я уже давно мертва.
Мне стало очевидно, что все эти долгие годы, думая, что спасаю Катю, я её мучала, я продолжала её насиловать, так как меня научила мать.
(На листе бумаги Маша писала разные оскорбления и тут же их зачёркивала)
Зачем? Зачем я появилась если они не любили друг друга. Зачем я жила если они не готовы были любить меня? За что меня лишили права и возможности любить? Почему? Я словно проклята.
Все эти вопросы я бы могла задать ей, она ведь до сих пор жива и отбывает срок в психушке. Но во мне нет даже боли, во мне уже нет ничего, что могло бы меня с подвигнуть на это. Она родила меня, но она мне никто, я не хочу знать ничего, я не хочу чувствовать вину, мне всё это надоело.
Тебе,
Максим,
Я говорю спасибо.
Ты тот единственный мужчина,
В моей убогой жизни, кто ненависти не вызывал.
Ни колких взглядов, ни капли осужденья, ни скабрёзных предложений, ни жалости в глазах.
Всегда ты был со мною добр и вежлив.
Ты видел человека - не товар.
Ты видел женщину,
Хоть и
Дурную,
Имеющую право
На понимание, уажение и любовь.
Во мне жила высокомерно снисходительная жалость,
Что дышит прошлым, которое неизменимо, бесплодно лживая надежда, что грезит
Будущим, которого не существует, и лишь любовь
Здесь, рядом и всегда.
А я давно мертва,
И смысла
В смерти нет.
Могла бы я начать иначе?
Уж думала, бессонными ночами, и каждый раз
Когда вот-вот придумаю свободу, увижу шрам на животе своём
И вымысел вновь исчезает в пустоте ночной,
И не за что мне ухватится,
А мучать продолжаю,
Несчастную
Катюшу.
Настало время,
Проявить любовь и освободить,
Несчастное дитя, что заперто в тюрьме моей.
Нет сожалений, нет стремлений, я словно простынь протёртая до лоскутков.
Я дам надежду той маленькой Жанаре,
Все средства перевела
В фонд помощи,
И тем
Освобожусь.
Мария встала из-за стола, сняла с себя халат, подвязку, изящно подчеркивающую бёдра, за ними стянула чулки и бельё, аккуратно уложив всё рядом с кружевным бюстье. Последние написанные слова на листе бумаги не имели смысла, скорее были лишь набором слов.
Следом включила свою любимую оперу, и направилась в ванную.
Музыка зычно наполнила пустые и холодные апартаменты, весеннее солнце еще ласкало стены, на которых висели интерьерные, совсем пустые картины. Мария выключила воду, что набиралась в ванную, грациозно, словно в такт опере она легла в неё, пододвинув стеклянно-металический столик. Мимо панорамных окон, выходящих на закат, сверкающим лезвием пролетело две серебряных птицы.

На столе в гостиной стоял открытый ноутбук, с отправленным сообщением на почтовый адрес Вадима, закрытый ежедневник в котором она писала, сложенное бельё и стакан вина, до конца не испитого, на котором остался отпечаток красной помады. Время на экране устройства сменилось на 20:26 навсегда оставив Марию в 20:25.

«Смейся, Паяц,
над разбитой любовью,
смейся, Паяц,
ты над горем своим!»




















Последний сон Марии.
Песнь пятая.
Долина Клеш.

Хор.
У Подножья Кайласа, в не изменой тени,
Долина гудела, где конца не найти.
Поток приносящий алканье и скорбь,
Наполняя, питал клешную топь.
По долине блуждало немыслимо душ,
Веселились, смеялись, ласкались они,
И не видели люди из-под тягостных туч,
Что спасенье их душ на вершине горы.

Мария.
Мой сон последний я с чистым сердцем проживу, освободив
Давно терзаемую душу невинно-чистой Кати.
Здесь, у подножия горы, по которой взойти не смогу,
Отпущу я дитя, не имевшего счастья, и жизни не знавшей.
Больно мне знать, что я есть причина такого страданья.
За то понесу я своё наказанье, исчезнув, оставив
Сей мир без себя. Беги же любимое дитятко неба,
Обрети наконец ты безбрежный покой, за страданья ужасные.
Я же отправлюсь к высокому берегу Лета, где забвенье найду.

Корифей

В долине алканья, блуждающих душ, живёт непомерно.
Уникальные все, вожделеют все разно, но одно неизменно:
Каждый, блуждая, состраданья не знает, думая лишь
О себе, то смеясь, то рыдая, то крича, а то в тишине пребывая.
Не было в душах желания рядом с другой пребывать,

Но убежать не могли толкаемые горестным страхом.
И потому, чтоб вокруг себя обрести хоть кого-то,
Способ искали других привлекать, нутро сокрывая.
Пытаясь на холм заползти, что сколькой и липкий как глина,
Толкали друг друга, роняли друг друга, желая первыми стать.

Но только добравшись, до хилой и сколькой вершины холма,
Стремились вниманье привлечь, других унижая чтоб
Больше не смог ни один их затмить. Напрасно старались,
Обуяны страхом, что множился только, стонали нещадно.

Хор.

Желая спастись,
Известность хватая,
Губили себя, утешая,

Что страх растворится,
Что смогут забыться,
Но только его размножая.


Корифей.

Не славой единой пытались забыться клешные души,
Другие, за столом восседая, что полон амброзии жизни,
Её не вкушая гонялись за средством для пищи.
Вилки да ложки, столовые блюда, орнаментов разных.
У одних было всё – у других ничего, рыдали же вместе.

Босяк.

Почему вы дурные
Еду не едите,
Лишь о достатке твердите?
Зачем вам те
Ложки да вилки?
На что вам руки даны?

Корифей.

Не пробуй ты милый
Заблудшие души
В ином убедить
О средствах забыть.
Мечтают они
На ложках сидеть,
Материальной вершине,
Думая страх позабыть.
Да вот страх неуёмный
Всё крепче селился
В страдающих душах.
Боялись они потерять,
Те средства что были,
Рыдали дурные,
Голодные, злые.

Босяк.

Вразумить не могу, что тут позабыл.
Пойду я, пожалуй, найду,
Где аканья поток начало берёт.

Корифей.

Мария путь свой продолжая, ясную боль ощутила.
Видя те страдания дурные, коими жизнь была полна,
Наконец поняв, что исток страданий неутолимое алканье,
Что, маскируясь за свободой, ложью сердце наполняло,
Что страх да зависть, жестокость и гордыню нуждою выдавало.

Хор.

Боговидная дева,
Приняв свою участь,
Продолжала тот путь без оглядки.

Одинокая Маша,
Не любимая Маша,
И разодраны в кровь были пятки.

Близится берег,
Забвенья реки,
Тем сложнее больные шаги.

Вот упала Мария,
На колени больные,
И продолжила дальше ползти.

Корифей.

Вот уж тот берег, где страданий конец во тьме пропадает.
Но кто ж это рядом, совсем не далече, хтонический образ,
С лицом человека, но телом поросший клешною топью.
Слеп он, и дышит едва, устами протяжно мычит,
О спасеньи чудесном моля, надежду совсем позабыв.

Мария.

Вижу его, и под нос он бормочет: «Если бы,
С природой наравне, быть человеком, человеком мне!»
Слова я эти узнаю, презренье своё не утаю.
Разрушив Филимонов дом, ты ослеплён заботой, затем
Навлёк проклятие Киприды на тех, кто за тобою шёл.

Фауст.

Кто здесь? Опять снующие тени?
Молю, из сил последних, заберите!
Лишите возможности быть.

Мария.

Истошный голос твой не слышен никому,
Здесь я одна, и тебе не помогу.

Фауст.

Постой о юный голосок.
В слезах молю постой.
Я тут давно, я тут уж веки!
Я знаю, что сотворил!
Знаю, что я заслужил!
Во имя Бога будь милосердна!
Откуда прибыла ты?

Мария.

Я прибыла оттуда, где больше тысячи лет,
Полна реальность культурного обмена,
Где истина подчинена народной правде,
Ведь там с рожденья знают цель одна –
Обретение любви.

Фауст.

Как может истина подчинена быть правде?
Истина - вершина мира тех идей,
Что сподвигает человека на свершения.

Мария.

Лжива истина в которой нет любви –
Вершины человеческой души.
Вон, высится она средь облаков,
А мы с тобою здесь изнемогаем.

Фауст.

Любовь… О милая ты Гретхен.
Тебя я предал и казнён.

Мария.

Поверив, что мир идей важнее,
Ты человека в себе не возлюбил,
Как смог бы полюбить его в другой?

Фауст.

Идеей жил о процветании,
Та цель оправдывала средства.
Мой разум отдан был во благо,
Но я ошибся, ты верно говоришь.

Мария.

Если цель спасение души,
То цель оправдывает средства.
Ты знаешь это изречение,
Но, как и прежде, вертишь
Смыслом, лишь себе во благо,
Не принял ты своих ошибок.

Хор.

Молчит мыслитель,
Лежит мыслитель,
Поняв ошибочность свою.

Хотел спросить он,
Но этот диспут,
Проигран был уже давно.

Мария.

Тебе я помогать не стану,
Но тем, кто жив ещё, могу.
Пусть люди вспомнят о любви,
Воспрянут духом угнетённым,
Забудут боль существования,
И человеком заживут.

Хор.

Взяла его Мария
И из последних сил
Поволокла на брег высокий.

А на востоке,
А на востоке!
Пылало огниво Зари.

И в омут тот,
Где плёс широкий,
Канули в Лету они.