Беседа третья. Сократ

О человеке, который знал, что он ничего не знает


Прошла ещё одна неделя.

Молодые монахи медитировали на время. Они сидели под деревом бодхи, на камнях, в своих кельях – и наблюдали, как время течёт внутри них. Они замечали: когда ум спокоен, час проходит как мгновение. Когда ум мечется, минута тянется как вечность. Они чувствовали, что время – не снаружи. Оно внутри. Они создают его каждый миг.

В седьмой день, после вечерней молитвы, они снова собрались у дерева бодхи.

Ринчен сидел на своём месте. Солнце уже садилось, и последние лучи золотили его седые волосы. Рядом с ним лежала чаша с водой – пустая. Он не пил из неё. Он просто держал её рядом, как напоминание о чём-то, что нельзя передать словами.

Монахи сели вокруг него. Восемь человек. Дордже, Лобсанг, Гьялцен, Церинг, Норбу и ещё трое, которые пришли впервые. Они сидели тихо, ждали.

Дордже заговорил первым:

– Учитель, прошлая беседа была о времени. О том, как оно течёт по-разному для каждого. Я думал об этом всю неделю. Я заметил: когда я думаю, что я знаю что-то, моё время останавливается. Когда я признаю, что я не знаю, – оно начинает течь снова. Это странно.

Ринчен открыл глаза.

– Это не странно, Дордже. Это самый важный урок, который может получить человек. И один человек на Западе понял это лучше всех. Он сказал: «Я знаю, что ничего не знаю». И это была самая мудрая фраза, которую он произнёс.

– Но как можно быть мудрым, ничего не зная? – спросил Лобсанг.

– Это и есть мудрость, – сказал Ринчен. – Но сначала – история. Сначала я расскажу вам о человеке по имени Сократ. О том, как он ходил по улицам Афин и спрашивал всех: «Что такое мудрость? Что такое добро? Что такое справедливость?» И о том, что он обнаружил.

Он взял пустую чашу, подержал её в руках, поставил обратно.

– Слушайте.


– В древнем городе Афины, – начал Ринчен, – жил человек по имени Сократ. Он не был богатым. Он не был знатным. Он не писал книг. Он не строил храмов. Он просто ходил по улицам и разговаривал с людьми.

– С кем он разговаривал? – спросил Норбу.

– Со всеми, – сказал Ринчен. – С мудрецами, с воинами, с торговцами, с рабами, с женщинами. Он не выбирал собеседников. Он просто спрашивал. Он задавал вопросы: «Что такое храбрость? Что такое любовь? Что такое справедливость?» И люди давали ему ответы. А он слушал. И задавал следующий вопрос.

– Это похоже на то, что делаешь ты, учитель, – сказал Дордже.

Ринчен улыбнулся.

– Возможно. Но я не Сократ. Я просто старый монах, который любит рассказывать истории. А Сократ был другим. Он не просто спрашивал. Он заставлял людей видеть, что они не знают того, что думают, что знают.

– Как это? – спросил Церинг.

– Однажды, – сказал Ринчен, – Сократ встретил человека, который считал себя мудрым. Этот человек был политиком. Он говорил о справедливости, о законах, о том, как управлять городом. Сократ спросил его: «Что такое справедливость?» И политик дал длинный ответ. Сократ выслушал и задал ещё один вопрос. И ещё один. И через десять вопросов политик понял, что он не знает, что такое справедливость.

– Он разозлился? – спросил Лобсанг.

– Да, – сказал Ринчен. – Он разозлился. Потому что Сократ показал ему, что он живёт в иллюзии. Что он думает, что знает, а на самом деле – не знает. Это трудно принять.

– Так он всех злил? – спросил Норбу.

– Почти всех, – сказал Ринчен. – Он ходил по городу и спрашивал мудрецов, поэтов, ремесленников. Он обнаружил, что мудрецы не знают мудрости. Поэты не знают, о чём пишут. Ремесленники знают своё дело, но думают, что знают всё. И только Сократ знал, что он ничего не знает.

Он помолчал.

– И тогда он сказал: «Я знаю, что ничего не знаю». Это была самая мудрая фраза, которую он произнёс.

– Но это же просто слова, – сказал Гьялцен. – Как они могут быть мудрыми?

– Это не просто слова, – сказал Ринчен. – Это состояние ума. Когда ты думаешь, что знаешь, – ты закрываешься. Ты перестаёшь учиться. Ты перестаёшь видеть. А когда ты признаёшь, что ты не знаешь, – ты открываешься. Ты начинаешь видеть. Ты начинаешь учиться.

Он поднял пустую чашу.

– Смотрите. Эта чаша пуста. Она не содержит ничего. Но именно поэтому она может вместить что угодно. Если бы она была полна, я не мог бы налить в неё чай. Так и ум. Когда он полон знаний, он не может вместить мудрость. Когда он пуст – он может вместить всё.

– Но мы же учим сутры! – сказал Лобсанг. – Мы учимся! Это же неправильно?

– Учиться – правильно, – сказал Ринчен. – Но не думать, что ты уже знаешь. Сутры – это пальцы, указывающие на луну. Если ты запомнишь все сутры, но не увидишь луну, – ты просто знаешь сутры. Ты не знаешь истину. Сократ не читал сутры. Но он видел луну. Он видел, что настоящая мудрость начинается с признания незнания.

Он помолчал, давая словам осесть.

– Но Сократ не только говорил. Он жил так, как говорил. Когда его судили за то, что он «развращает молодёжь» и «не признаёт богов города», у него был выбор. Он мог уйти из города. Или мог попросить прощения. Он не сделал ни того, ни другого.

– Почему? – спросил Дордже.

– Потому что он не хотел предавать себя. Он сказал судьям: «Пока я дышу, я буду задавать вопросы. Это моё призвание». И они приговорили его к смерти. Он выпил чашу с ядом и умер.

– Он умер за свои слова? – спросил Норбу.

– Он умер за свою правду, – сказал Ринчен. – Он не мог жить иначе. Он предпочёл смерть тому, чтобы перестать быть собой.

– Это похоже на Будду, – сказал Дордже. – Будда тоже мог бы жить во дворце. Но он выбрал путь.

– Да, – сказал Ринчен. – Сократ не был Буддой. Но он был тем, кто шёл по своему пути до конца. Он показал, что истина важнее жизни. И что признание незнания – это не слабость. Это сила.

– Учитель, – спросил Церинг, – а мы можем узнать, что на самом деле говорил Сократ? Мы знаем его слова или только то, что о нём писали другие?

Ринчен посмотрел на него долгим взглядом.

– Это хороший вопрос, Церинг. И ответ на него сложный. Сократ не писал книг. Всё, что мы знаем о нём, мы знаем от его учеников. В основном от Платона.

– А Платон был его учеником? – спросил Лобсанг.

– Да. Платон был одним из самых известных учеников Сократа. Он записал диалоги, в которых Сократ говорит. Но мы не знаем, что в этих диалогах – сам Сократ, а что – сам Платон.

– То есть Платон мог говорить от лица Сократа? – спросил Дордже.

– Мог, – сказал Ринчен. – Некоторые говорят, что Платон использовал Сократа как маску. Что он вкладывал свои собственные мысли в уста учителя. Другие говорят, что он честно передавал то, что слышал. Мы не знаем наверняка.

– Значит, мы не знаем Сократа? – спросил Норбу.

– Мы знаем его, – сказал Ринчен. – Мы знаем, что он был. Мы знаем, что он задавал вопросы. Мы знаем, что он не писал. Мы знаем, что он умер за свою правду. И мы знаем, что он сказал: «Я знаю, что ничего не знаю». Это главное.

– Но если Платон мог вкладывать свои мысли в уста Сократа, – сказал Церинг, – то мы не знаем, что именно принадлежит Сократу, а что – Платону.

– Да, – сказал Ринчен. – Но это не уменьшает мудрости. Только личность, которая говорит, не так важна, как то, что она говорит. Если Сократ сказал это – это мудро. Если Платон сказал это через Сократа – это тоже мудро. Истина не принадлежит ни одному человеку. Она принадлежит всем, кто её видит.

– Это как с нашими сутрами, – сказал Гьялцен. – Мы не знаем, точно ли Будда сказал эти слова. Но они мудры.

– Да, – сказал Ринчен. – Как с сутрами. Важно не то, кто сказал. Важно то, что сказано. И то, как ты это понимаешь.

Он помолчал.

– Сократ говорил: «Я знаю, что ничего не знаю». Но он не останавливался на этом. Он продолжал спрашивать. Он продолжал искать. Он продолжал учиться. И в этом – его главный урок.

– Как нам применить этот урок, учитель? – спросил Дордже.

– Спросите себя: «Что я думаю, что знаю?» А потом спросите: «Откуда я это знаю?» А потом – «Уверен ли я?» И вы увидите, что многие ваши знания – это просто привычка. Это то, что вы приняли от других, не проверив.

– Мы должны всё проверять? – спросил Лобсанг.

– Вы должны задавать вопросы, – сказал Ринчен. – Не для того, чтобы разрушать. А для того, чтобы видеть. Когда вы задаёте вопрос, вы открываете пространство для истины. Вы перестаёте быть уверенными. А уверенность – это стена. Вопрос – это дверь.

Он поднялся. Монахи тоже встали.

– Идите, – сказал он. – Думайте о незнании. Завтра, когда вы будете медитировать, спросите себя: «Что я принимаю за истину без проверки?» И вы увидите, что многое из того, что вы знаете, – это просто привычка. А привычка – это не знание. Это сон.

– Сон? – переспросил Норбу.

– Да. Вы спите, когда думаете, что знаете. Вы пробуждаетесь, когда признаёте, что не знаете. Сократ был пробуждённым в этом смысле. Он не спал. Он был бдителен.

Дордже шагнул вперёд.

– Учитель, – сказал он, – следующий раз ты расскажешь о том, кто тоже был пробуждённым? Или кто-то ещё?

Ринчен улыбнулся.

– Следующий раз, – сказал он, – я расскажу вам о человеке, который слышал тишину. О том, кто понял, что между нотами – самое важное. Он был музыкантом. Он писал музыку, которая рождалась из пустоты.

– Из пустоты? – переспросил Церинг.

– Приходи через неделю, – сказал Ринчен. – И узнаешь.

Он повернулся и пошёл к монастырю.

Молодые монахи остались под деревом. Они смотрели на звёзды и думали о незнании. О том, как трудно признать, что ты не знаешь. О том, как легко думать, что знаешь. О том, как Сократ выбрал смерть, чтобы остаться верным себе.

Дордже сидел и смотрел на пустую чашу, которую Ринчен оставил у корней дерева.

– Пустая, – сказал он тихо. – Как ум, который готов учиться. Как сердце, которое готово любить. Как жизнь, которая готова быть прожитой.

Он взял чашу, подержал её в руках. Она была лёгкой. Пустой. Но именно в этой пустоте было больше смысла, чем в любой полной чаше.

– Ты прав, учитель, – сказал он. – Мы не знаем. Но мы можем учиться.

Он поставил чашу на землю и пошёл в монастырь.