Новая жизнь Кощея Бессмертного

В некотором царстве, в тридесятом государстве, где реки текут молоком, а берега у них кисельные, стоял на самом краю дремучего леса замок Кощея Бессмертного. Не был то терем высокий с резными ставнями, не были то палаты белокаменные, а висел замок прямо в воздухе, сплетенный из черного железа и застывших молний. Ни ворот в нем, ни дверей — одна лишь узкая тропа из лунного света вела к единственному окну-бойнице.

Скука была главным воеводой в том замке. Кощей сидел на троне из человеческих костей уже третью тысячу лет. В одной руке он держал хрустальный шар, в котором видел все войны и свадьбы мира, в другой — четки из позвонков древних ящеров.

— Тоска, — проскрипел он, и по залу прошел ледяной ветер. — Марья-искусница опять рубаху суженому шьет, Иван-дурак Змея Горыныча обманул… Одно и то же. Смени-ка видения, дубина говорящая!

Последняя фраза относилась к Черепу-на-Курьих-Ножках, который служил ему подсвечником. Череп мигнул пустыми глазницами, и хрустальный шар показал ярмарку в Нижнем Новгороде: бабы в цветастых платках ели сахарную вату, мужики торговались за расписные валенки, а дети катались на карусели под заливистую гармонь.

Кощей поморщился так, что его острые скулы пронзили кожу на щеках.
— Весело им, — прошипел он. — Радостно. А почему? Потому что конец их забавам известен. Поживут, поживут да в землю лягут. Радость от конечности бытия черпают! А я... Я вечен. Мне радоваться нечему. Эй, Игла! Подь сюда!

Из темного угла выскользнула тень. Это была не девица, не птица, а сама Смерть Кощеева, принявшая человеческий облик. Тонкая, как игла, бледная, с волосами цвета пепла. Она поклонилась в пояс:
— Званием, хозяин?
— Надоело мне золото пересчитывать, — заявил Кощей, скидывая с трона мешок с алмазами. — И мертвым царством управлять прискучило. Хочу живой воды глотнуть. Не той, что раны лечит, а той, что душу веселит. Говорят, в саду у Лешего цветок растет — Смех-трава называется. Кто пыльцой его дыхнет, тот сутки хохочет без продыху. Достать!

Игла склонила голову:
— Опасное дело затеваешь, царь-батюшка. Смех для тебя хуже каленого железа. Сердце-то у тебя каменное, сухое. Лопнет со смеху-то.
— Цыц! — топнул ногой Кощей. — Мое сердце — мое дело. Ступай. Возьми мой плащ-невидимку, ступу самоходную возьми. Чтоб к рассвету была здесь с цветком!

Лес встретил Иглу запахом прелой листвы и грибницы. Ступа неслась над верхушками вековых сосен, пока не уперлась в стену такого бурелома, что неба видно не стало. Здесь начинались владения Лешего.

Идти пришлось пешком. Деревья сдвигали ветви, хватали за рукава, корни-змеи пытались подставить подножку. Но Игла шла легко — она сама была частью этого мрака. Вскоре вышла она на поляну. Посреди нее стояла избушка на курногах (одна нога была явно ворованная у соседской собаки и теперь нервно дергалась). На крыльце сидел сам Хозяин Леса — старый, мхом поросший, вместо бороды седой лишайник.

— Далеко ль путь держишь, костлявая? — прокряхтел Леший, посасывая трубку из корня мандрагоры.
— По делу важному, дедушка, — низко поклонилась Игла. — Государь наш Кощей велел Смех-травы добыть. Совсем извелся от бессмертия своего, радости просит.

Леший поперхнулся дымом и закашлялся до слез.
— Кощей? Радости? Да он улыбался последний раз, когда птеродактиля в мезозое хвостом прихлопнул! Зачем ему моя травка? Он же от первой пылинки в корчах изойдет.
— То его воля, — твердо ответила Игла. — Продай или сменяй. У меня есть слеза русалки, замороженная во льду. Любую боль снимает.

Леший задумчиво почесал мох на затылке.
— Слеза русалки — вещь хорошая. Только не дам я ему травы. Жалко мне дурака старого, хоть и злодей он первостатейный. Если лопнет твой Кощей — кто мою нечисть пугать будет? Порядок какой-никакой держать? Нет уж. А вот помочь — помогу. Слушай сюда...

В это время в замке Кощей ходил из угла в угол. От нечего делать он решил посчитать свои года заново. Досчитал до миллиона семисот тысяч, сбился, начал сначала.
Вдруг воздух в тронном зале задрожал, запахло озоном, и посреди комнаты возник огромный букет ромашек. Обычных, луговых, с которых пчелы еще нектар не собрали. Вслед за букетом проявилась и Игла. Вид у нее был потрепанный, подол платья облеплен репейником, а в волосах запуталась стрекоза.

— Принимай работу, государь, — выдохнула она, протягивая цветы.

Кощей опешил. Он привык видеть золотые яблоки молодильные, мечи-кладенцы, скатерти-самобранки. Но ромашки?
— Ты издеваться надо мной вздумала?! — заревел он, и мраморный пол пошел трещинами. — Где Смех-трава?! Где порошок?!
— Смех-трава сгорела бы в твоих руках, — спокойно ответила Игла. — А эти цветы живые. Леший сказал: тебе не веселья порошка нужно, тебе душа нужна. Чтобы внутри тепло завелось. Понюхай.

Кощей брезгливо взял один стебелек двумя пальцами, похожими на сухие ветки. Поднес к лицу. Ромашка пахла пылью, солнцем и далеким детством, которого у него никогда не было. Он хотел бросить ее, но вдруг заметил, что стрекоза в волосах Иглы отчаянно трепещет крыльями, запутавшись в серебряных нитях.

Движением, совершенно не свойственным властителю подземного мира, Кощей осторожно, самыми кончиками когтей, выпутал насекомое. Стрекоза вырвалась, сделала круг под потолком и уселась Кощею на костлявую коленку.

В огромном замке повисла тишина, нарушаемая только гудением крыльев. Кощей смотрел на хрупкое создание с радужными глазами. Он медленно, очень медленно поднял руку и коснулся крылышка. Оно было влажным и невероятно тонким. Одно неверное движение — и этот кусочек слюды сломается навсегда.

Пальцы Кощея, привыкшие сжимать рукоять меча и дробить камни, дрожали. Он дышал мелко-мелко, боясь выдуть стрекозу сквозняком.

— Она... настоящая? — тихо спросил он, впервые за десять веков задав вопрос о чем-то, чего нельзя убить или запереть в сундук.
— Настоящая, — кивнула Игла. — Садись, государь. Я тебе расскажу, как они танцуют над рекой перед дождем. Это долго рассказывать, времени у нас теперь целая вечность.

Кощей сел прямо на пол, рядом с троном, положив руки на колени ладонями вверх, словно две причудливые деревянные чаши. Стрекоза посидела немного и перелетела ему на палец.

А в хрустальном шаре, забытом на подлокотнике, продолжала крутиться ярмарочная карусель в Нижнем Новгороде. Но Кощею больше не было до нее дела. Впервые за тысячи лет смотреть на собственные ладони оказалось интереснее, чем на чужие судьбы.


Прошло сто лет. Замок Кощея никто не штурмовал. Богатыри перестали ездить на край леса — слухи ходили странные, будто сидит там царь на крыльце, бумажных змеев мастерит да облака разглядывает.

Однажды утром Игла вошла в главную залу и замерла.

Кощей стоял у окна. Он смеялся. Тихо, беззвучно, но плечи его тряслись, а из глаз — тусклых, старых звезд — капали тяжелые черные капли. Они падали на пол и превращались в алмазы, но Кощей их не замечал. Он смотрел на радугу, которая после ночной грозы встала над его мертвым лесом.

— Что случилось, хозяин? — испугалась Игла.
— Ничего, — прохрипел Кощей, вытирая глаза костяшками пальцев. — Просто понял наконец. Знаешь, в чем главная шутка мироздания?
— В чем?
— В том, что иглу со смертью моей мы тогда так и не нашли, — всхлипнул Кощей и снова захохотал, глядя, как стрекоза пытается сесть на самый кончик радуги.