Дар

Спасательный вертолет был густо набит людьми, журналистской аппаратурой, туго перевязанными пухлыми пачками аляповатых политических газет, ящиками с примитивной снедью. В глубине на двух лавках черными притихшими галками сидели церковные хористки – две-три старухи и столько же молодых и миловидных девиц.
С кандидатом в депутаты, круглым маленьким человеком в шерстяном зеленом костюме, который и устроил весь этот вертеп под небом, мы летели куда-то далеко на север проводить агитационное мероприятие.
Вертолет трясло и мотало по сереньким тучам, проплывающим за иллюминатором, было шумно, разговаривать было тяжело. Поэтому наш кандидат с раскрасневшейся мордой, невероятно веселый, почти молча разливал теплую водку в пластиковые стаканы мне, еще одному журналисту, своему помощнику и попу; иногда орал что-то неразборчивое. Мы из вежливости хохотали, не понимая ни слова, и пили, закусывая шоколадными конфетами и грубо порубленной колбасой.
В поселке оленеводов оказалось еще холоднее, чем в городе, который мы покинули три часа назад. Все мероприятие состояло из церковной службы и короткой политической лекции, после чего нас ждало нехитрое застолье. Давно за предвыборный сезон заскучав от этой рутины, разомлев и согревшись от водки, мы с коллегой курили поодаль.
– Куда деваться от княжон, Палыч? Я начинаю уставать от них. Ты понимаешь, иногда ведь достаточно даже не касания.. да вот недавно – заехали с братом в какой-то строительный магазин в деревне, краску искали. Над весами, смотрю, – глаза. Уставилась на меня, как вошел. Подхожу – и вот со следующим вдохом у нас уже одинаковое сердцебиение, веришь? Если бы я взял ее за руку в этот момент, уверен – увел бы, – рассказывал я.
– Кабаки и бабы доведут, как известно.. Ну а вот с той, например, смог бы?
Он кивком головы указал на хористок, которые по окончании службы жались друг к другу на ветру у паперти. Я оглянулся и сразу понял, кого он имел в виду. Выделялась среди них какой-то особенной, тихой красотой одна девушка лет двадцати с темными, четко очерченными бровями и в светлом платке, чуть кокетливо сдвинутом на затылок. Она тоже на миг взглянула на меня.
– Да то-то и страшно, что…
– Давай так: если ты мне скажешь – не докажешь, а только скажешь, что ты ее… – я проставляюсь.
– А какой срок?
– За месяц управишься.
 Палыч не то шутил, не то хотел сменить тему, и мы, докурив, двинулись в сторону начинавшегося пира.

Достать номер ее телефона оказалось очень просто. Слишком привыкший к своим частым и легким победам за последние годы, я был абсолютно уверен, что она непременно ответит – и, да, она не заставила себя ждать. После короткой переписки она живо согласилась на встречу, которую я ради пущего бахвальства и лени назначил ей в кафе на первом этаже здания, где была наша редакция.
Начиналась зима. Из желтых фонарей, игриво кружась, медленно выпадали снежинки. Она, одетая уже по-городскому, совсем не похожая на саму себя в церковном одеянии, распустив длинные густые волосы по меховому воротнику короткой шубки, шла рядом, аккуратно просунув руку в кожаной перчатке в мою.
«Я еще целый месяц буду одна», – мурлыкнула она мне в ухо.

– Лиза ее зовут, короче. Замужем за моряком. Муж в море сейчас. А еще у нее одна грудь немного больше. Ну что, соленья закажем? – в ближайшую же пятницу мы с Палычем сидели в уютном подвальном ресторанчике с теплыми зелеными лампами.

***

Не только в управлении, но и во всей региональной отрасли Марина Викторовна уже лет десять слыла первой красавицей. В своей большой казенной конторе она медленно и плавно ходила по коридорам с пачкой документов наперевес, покачивая круглыми, слишком совершенными бедрами в обтягивающих длинных, всегда ладно пригнанных по размеру и форме юбках.
Ее тургеневская прическа и красивое, свежее славянское лицо сводили с ума многих крепких хозяйственников, руководителей среднего звена и начинающих эффективных менеджеров в лиловых, никогда не развязываемых галстуках, которые щедро одаривали ее золотом, премиями, духами, цветами и шоколадом. Она, одинокая, все еще молодая и бесконечно желанная, ни от чего не отказывалась, осознавая свою безусловную красоту, и никому не собиралась отдавать первенство, не видя, впрочем, соперниц, равных себе. Но все, на что могли рассчитывать воздыхатели – это танец на корпоративном вечере. Марина Викторовна дорожила репутацией неприступной крепости и все ждала чего-то «настоящего».
Месяца через два после ужина с Палычем, в конце декабря я попал к ним на юбилей управления по приглашению, присланному в редакцию.
После всех скучных глупостей официальной части вечера в каком-то концертном зале сотрудники вернулись в свое уютное управление, где, быстро сдвинув мебель, продолжили праздновать. Еще на улице Кулаков, начальник юридического управления, с которым мы были шапочно знакомы, в дорогой распахнутой дубленке приобняв меня за плечо и дыхнув мне в лицо коньячным перегаром, гаркнул: «Пошли с нами, хоть будут у нас нормальные фотографии наконец-то!..» Марина Викторовна, которая в длинной шубе, в норковой шапочке набок и роскошных сапогах стояла рядом в обществе двух-трех коллег, вдруг ласково и приглашающе посмотрела на меня: «Пойдемте, пойдемте, нельзя отказывать главному юристу».
Сначала нужно было утолить голод, поэтому в углу ее кабинета, самого большого на этаже, где собралась вся компания, я накинулся на канапе на шпажках, печенье и прочий празднично-несъедобный вздор. Кулаков беспечно гоготал в своем пьяном предновогоднем счастье, подливал мне коньяк, каждый раз как бы случайно поднося мне к самому лицу этикетку «Hennessy», молодые сотрудницы управления, вчерашние студентки, наперегонки таскали ко мне разные закуски, а Марина Викторовна, кружась на одном месте в медленном и однообразном танце с директором управления, через его плечо поглядывала на меня и улыбалась синими глазами.
Вечерело. Молодых сотрудниц растащили по другим кабинетам ровесники-коллеги, с хозяйкой уже не по разу танцевали все присутствующие начальники, которые тоже начали расходиться, в кабинете оставалось еще несколько тетушек средних лет, которым не нужно было торопиться домой, и я.
Заслышав очередную медленную композицию из компьютерных колонок, она прямо и уверенно подошла ко мне своей чуть покачивающейся походкой и протянула руку.
– А теперь я хочу пригласить вас, раз вы так робки, – она вновь обворожительно улыбнулась.
– Марина Викторовна, я просто не мог позволить себе такой аванс…
– Боже, как приятно, когда говорит человек начитанный, как я устала слушать всю эту неотесанную и пьяную чушь.. Что новенького в мире, что пишет пресса? – она мягко положила руку мне на плечо.
– Пресса – это я, Марина Викторовна. Но как жаль, что никакими словами нельзя описать вашу красоту…
– Поистине, наша журналистика делает успехи. Но что же дальше?
– Эх, чего бы я ни отдал за это «дальше»..
Не помню, сколько еще мы обменивались этими открыточными, милыми пошлостями, улыбаясь друг другу. Иногда мы почти касались скулами, я жадно считывал трепет ее нежной руки, слегка пожимал ее красивые длинные пальцы, чувствовал запах ее помады..
Вдруг ворвался уже совершенно пьяный Кулаков. «А ну-ка!..» – он попытался втиснуться между нами и перехватить у меня ее талию, но она так резко взглянула на него, что он, кажется, протрезвел и опять вывалился из кабинета.
Оказалось, что кружимся мы с ней уже давно не под медленную музыку, что в кабинете горит только одна настольная лампа, и что мы давно одни. Я припал к ее губам.

Все новогодние каникулы, отослав пятнадцатилетнего сына в деревню, в своей пятикомнатной квартире с сауной она отдавалась мне неумело, без опыта, но жарко и ненасытно. Бегала с распущенными волосами, счастливая и обнаженная, по комнатам, вдруг резко помолодев, показывала мне свои наряды, жарила милые маленькие котлетки, засыпала меня громадьем планов, будто бы общих уже для нас обоих.
– А у меня очень видны морщинки у глаз? А хочешь, машину тебе купим, хоть завтра? Вот, посмотри сколько! Здесь тысяч на триста! – она сгребла из шкатулки двумя руками кучу золотых побрякушек и тут же отбросила их в сторону, прильнула ко мне. – А вот эту гадость сними, – и ногтем постучала по моему нательному крестику.
– Что?..
– Ладно, с этим разберемся попозже. Мы сейчас уедем ненадолго в Геленджик, пока каникулы в школе. Потом вернемся, я сначала пропишу тебя в квартире, и тогда продолжим разговор, хорошо? А хочешь, я грудь увеличу? А ты хочешь сына или дочку? Я очень хочу тебе родить девочку! Только, пожалуйста, поливай цветы, особенно вот эти. Я оставлю тебе ключи. Давай у окна? Иди ко мне…

Но я забыл полить цветы. И вообще больше никогда не переступал ее порог, оставив ключи соседям на другой же день после ее отъезда. Она была на пять лет старше и ярой еретичкой.

***

Затем пришла весна. Как всегда, с первыми по-настоящему теплыми лучами, с запахом свежих тополиных почек хотелось обновления, жизни, любви.
Но появилась она. Миловидная, круглая, маленькая, смешливая, с короткой стрижкой, с полными грудями, в сером сарафанчике с вечно мокрыми подмышками. Редактор дружественного издания.
Мы мельком виделись и раньше, но именно этой весной на какой-то пресс-конференции впервые обменялись взглядами, а в перерыве я нашел повод выпросить ее номер.
Как-то сразу мы начали крепко дружить. Мне нравилась ее вечная веселость, готовность посмеяться над чем угодно, ее заражающая, как весна, жизнерадостность, непосредственность и открытость. Часами мы пропадали в «аське», иногда я даже справлялся о школьных успехах ее дочки. Она с готовностью брала мои тексты и выписывала щедрые гонорары. Мы даже выпивали пару раз в разношерстных компаниях.
Это могло бы длиться вечно. Но уже в середине лета группу журналистов аккредитовали на большое мероприятие в Питере. И мы с ней оказались на одном рейсе. Еще в самолете я подумал, что это рок, и что кончится эта история, вероятнее всего, по понятному сценарию. О том же думала, казалось, и она, почесывая висок концом ручки, сидя на несколько рядов впереди меня.
Заселившись в гостиницу, я собирался было прогуляться в одиночестве до Спаса-на-крови, но уже в холле меня остановило ее сообщение.

– Четыре смс. Я отправил ей всего четыре смс, Палыч!.. И вот она меня встречает на пороге своего номера в одном полотенце на башке. А еще говорят, это мы только об одном и думаем.. Бог зачем-то дарует мне любовь красивейших из женщин. Понять бы еще, зачем..
– Ну! За дар!..

2026 г.