Я против терроризма... Забытый пророк России

  ЗАБЫТЫЙ ПРОРОК
Дом на Донце
Род Ефремовых на Дону был старше памяти о роде: походные атаманы Царицынской линии, войсковые атаманы подле трона, тысячедесятинные угодья по Донцу и Медведице. Иван Николаевич родился 6 января 1866 года — в Харькове, где семья на время остановилась. Донская кровь, донская земля — и метрика, выписанная вне Дона. Гнездо его — слобода Даниловка Усть-Медведицкого округа, четыре с лишним тысячи десятин; отец, Николай Николаевич, два трёхлетия предводительствовал донским дворянством, и некролог писал о нём, что «нравственные качества покойного соответствовали той именитости, которой пользуется на Дону фамилия Ефремовых».

Наследник такого дома должен был стать атаманом или сенатором. Он стал наблюдателем звёзд.

Новочеркасская гимназия — с золотой медалью; Московский университет — физико-математический факультет, ночи в обсерватории, похвала астронома Штернберга. А в 1891 году — удар, от которого отшатнулся бы любой карьерист: Ефремов не явился на выпускные экзамены. Отказался от диплома. Человек, которому суждено было стать генерал-прокурором империи, в молодости расписался в том, что служить не хочет.

Он вернулся на Дон — и занялся землёй. В 1896 году умер отец; в 1898-м ушла и мать, Наталья Алексеевна. Тридцатидвухлетний хозяин осиротел дважды за два года — и сделал из этого горя работу: хутора, поля, расчёты воды. «Леса вырубаются, сыпучие пески и овраги растут с ужасающей быстротой. Реки мелеют, родники и ручьи высыхают», — писал он в докладе об обводнении Дона, когда никто в округе ещё не слышал слова «экология».

Судья без жалованья
С 1892 года он служил почётным мировым судьёй Донецкого округа — бесплатно, из призвания; дважды избирали председателем съезда мировых судей. Пятнадцать лет был попечителем родной гимназии; по его инициативе открылись реальные училища в Усть-Медведицкой и Каменской. Историк Сватиков назвал его «лучшим знатоком истории земства на Дону».

Здесь он выучился главному, что станет стержнем всей его судьбы: власть без права — разбой, а право без справедливости — бумага.

«Откуда бы оно ни шло»
1905 год он встретил как либерал: приветствовал Манифест, возглавил в Новочеркасске кружок, обсуждавший казачью реформу. В 1906-м — первая Государственная дума, фракция демократических реформ. Дума прожила семьдесят два дня; перед роспуском, когда по стране полыхал аграрный террор, Ефремов предложил Думе осудить насилие сразу с обеих сторон:

«Государственная дума… считает своей задачей осудить всякое насилие и всякий произвол, откуда бы оно ни шло».

«Откуда бы оно ни шло» — этими словами он обидел всех сразу: и правительство с его карателями, и революционеров с их бомбами. Думу не услышали — её разогнали. Его же кредо осталось прежним на всю жизнь: самый верный путь преобразований — не путь крови и насилия, а упорной конституционной борьбы. Террор он называл «бессильным в борьбе с организованной правительственной властью» — и был прав; история XX века подтвердила его пророчество страшнее любой фразы.

Он вернулся в Думу в третий и четвёртый созывы — уже не рядовым депутатом, а одним из создателей партии мирного обновления, председателем фракции прогрессистов, членом Совета старейшин и Бюро Прогрессивного блока. Он писал книги, как другие писали прокламации: «Казаки и земство на Дону» (1908), «Донское земство» (1912) — и, редчайший случай, трижды издавал «Отчёт избирателям» о своей думской работе, четыреста страниц доклада не избирательной комиссии, а собственным землякам.

Параллельно шла вторая его война — за мирное разрешение войн. В 1909-м он издал «Международный третейский суд»; ездил с думской делегацией в Англию и Францию, в Брюссель и Стокгольм, где на конгрессе мира 1913 года представил проект института международного посредничества. Мечта, над которой смеялись тогда, — станет через сорок лет основой мировой юстиции; французский журнал международного права назовёт его «отцом примирительного производства».

Война и «Роза»
1914 год он встретил с военными кредитами и думским отрядом Красного Креста на австрийском фронте. В том же году, во Франции, он вступил в масонскую организацию: ложа «Розы» объединяла думских либералов — не заговор, а сеть людей, искавших, как спасти страну от распада. В свои сорок восемь он ещё верил, что империю можно удержать реформой. Времени на проверку этой веры оставалось три года.

1917: корона и молот
Февраль застал его в Таврическом дворце — членом Временного комитета Думы, комиссаром в Министерстве внутренних дел. А в июле, в разгар кризиса, когда страна шаталась, правительство Керенского позвало казака на пост, которого не занимал ни один казак за двести лет существования должности: министр юстиции и генерал-прокурор России. Меньше месяца он держал одну линию — суд не орудие политики; а 25 июля уже возглавил ведомство государственного призрения и Малый совет министров. Власть менялась быстрее, чем визитные карточки.

И тут — сцена, которую стоит сыграть в воображении. Летом 1917 года Ефремову предлагали баллотироваться в атаманы Донского казачьего войска. Тридцать лет назад он отказался от университетского диплома — теперь отказался от атаманской булавы, высшей чести своего края: «В это трудное время во главе Войска Донского надо поставить боевого генерала, а не совершенно штатского человека». Поддержал он Каледина — человека в шинели, потому что Дон сходил с ума и нужны были не речи, а штыки. Человек, всю жизнь искавший власти права, сам от власти отказался — дважды за одну жизнь.

В сентябре его назначили посланником в Швейцарии. Верительных грамот он вручить не успел: в октябре Россия кончилась — в телеграфных лентах, в депешах, которые он уже не мог исполнить.

Дипломат без страны
Советской власти он не подчинился и в Берне стал единственным русским представителем — без страны, без посольства, без жалованья; швейцарское правительство признало его де-факто, и он добился высылки из Швейцарии советского полпреда. «Здесь приходится завоевывать потерянное положение шаг за шагом с величайшей осторожностью и терпением», — писал он.

С 1925-го — Париж. Сорбонна, Гаагская академия, Дипломатическая академия, с 1926-го — Комитет помощи русским писателям и учёным во Франции: из его фонда голодные литераторы получали не благодарности, а деньги. В эмигрантском масонстве он был среди учредителей Капитула «Астрея», состоял в ложах «Астрея» и «Гермес» — старик, продолжавший строить учреждения для мира, которого больше не было.

А в 1928 году Казачий союз в Париже разослал анкету: что делать казачеству, рассеянному по миру? Ответ Ефремова стал манифестом: федеративная Россия, автономия казачьих краёв, равенство иногородних перед законом — «нельзя отстоять свои права, лишая прав других». За тридцать пять лет до того, как такие слова станут общим местом.

В 1932 году он выпустил три тома трудов по международному примирительному производству — итог сорока лет работы над одной идеей. 13 января 1945 года Иван Николаевич Ефремов умер в Париже, под немецкой оккупацией, до освобождения Франции. Он не дожил до Нюрнберга и до ООН — до той мировой юстиции, которую он предлагал ещё в 1913 году, когда это казалось мечтой чудака с Дона.

Его имя десятилетиями вымарывали из учебников — дворянин, масон, министр «буржуазного» правительства. Но если судить по делам, а не по званиям, это был человек, который спорил с террором, когда террор был моден, и верил в право, когда право считали слабостью. Когда-нибудь на крутом берегу Дона, в слободе Даниловка, поднимется памятный знак казаку-депутату. А три тома о примирительном производстве — его последний мощный аккорд, устремлённый вперёд, — уже живут в той мировой юстиции, которую он предсказал.