Глава 6 Правда, которую я знала

Игорь приехал без четверти семь — она услышала машину раньше, чем он постучал, и намеренно не пошла открывать сразу, давая себе ещё минуту, чтобы унять некстати заколотившееся сердце.
Он выглядел не так, как в среду. Тогда он был виноватым, но лёгким, готовым отшутиться. Сейчас — собранным, будто действительно готовился к серьёзному разговору, и это почему-то испугало её больше, чем любые его прежние недомолвки.
— Проходи, — сказала она, отступая от двери.
Они сели на кухне — той же, где три дня назад пили чай и говорили о проводке, — только теперь между ними на столе не было ничего, кроме молчания, слишком плотного, чтобы его можно было заполнить обычными словами.
— Катя тебе написала, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Я так и понял, по твоему голосу в пятницу.
— Значит, это правда, — сказала Анна, и удивилась, как ровно прозвучал её голос, будто говорила не она, а кто-то более спокойный, наблюдающий за сценой со стороны.
Игорь долго молчал, крутя в руках кружку, которую даже не пригубил.
— Это не то, что ты думаешь. То есть… — он поморщился, услышав, как фальшиво звучит эта фраза даже для него самого. — Мы просто пересеклись, поговорили. Я не собирался тебе врать, честно, просто не знал, как сказать, чтобы это не прозвучало хуже, чем есть.
— А как есть, Игорь? — спросила она тихо. — Скажи мне сейчас, как есть на самом деле. Один раз, без «просто пересеклись».
Он посмотрел на неё, и в этом взгляде впервые за долгое время не было привычной уверенности — только растерянность, почти детская, которую Анна помнила по самым первым годам их отношений, когда он ещё не научился прятать себя за спокойным тоном.
— Я не знаю, чего хочу, — сказал он наконец. — Вот честно. С тобой у нас… тихо. Спокойно. А с Леной — не знаю, как объяснить, — будто что-то опять началось, чего я не чувствовал уже давно. Я не говорю, что это правильно. Я говорю, что так есть.
Анна молчала, разглядывая его лицо так, будто видела впервые — не мужа, не человека, с которым прожила семь лет, а просто человека, растерянного и не слишком храброго, который выбрал не предать её прямо, а медленно, по капле, надеясь, что она сама всё поймёт и избавит его от необходимости признаваться.
— Знаешь, что самое странное? — сказала она наконец. — Я не удивлена. Кажется, я знала это ещё до Кати. Может, даже до Лены. Просто ждала, когда кто-нибудь скажет вслух то, что я и так чувствовала.
— Ань…
— Не надо, — она подняла руку, останавливая его. — Не оправдывайся больше. Мне не нужны объяснения, Игорь. Мне нужно было просто услышать правду. Ты её сказал. Спасибо за это, честно.
Он смотрел на неё растерянно, будто ожидал криков, слёз, чего угодно, только не этого спокойствия, за которым — она сама это чувствовала — уже нарастала волна, готовая накрыть её, как только он уйдёт и она останется одна.
— Что теперь? — спросил он тихо.
— Теперь ты поедешь домой, — сказала Анна, поднимаясь. — А я останусь здесь. Мне кажется, это самое честное, что мы можем сейчас сделать — оба.
Он ушёл в начале девятого, ещё раз пытаясь что-то сказать в дверях, но она мягко покачала головой, и он не договорил.
Когда машина скрылась за поворотом, Анна поднялась на чердак, зажгла лампу и открыла дневник дрожащими руками, уже зная — с той пугающей уверенностью, которая приходит, когда совпадений становится слишком много, чтобы называть их совпадениями, — что найдёт там.
«2 мая. Он не солгал, когда я наконец спросила прямо. Жена, дети в Тамбове — всё как говорила Дарья Кузьминична. Я думала, что умру от этих слов, но странно — не умерла. Только сердце будто окаменело, и я впервые за месяц уснула без слёз, потому что плакать, кажется, было уже нечем…»
Анна закрыла дневник и долго сидела в тишине, слушая, как где-то внизу, в опустевшем доме, тикают старые часы, которые она так и не удосужилась завести, — и всё равно они шли.