Пока я жив. Глава 37. Павел

Сентябрь 1984 года начался для меня не с учебных аудиторий, хотя и с них тоже, а с бесконечных тренировок. Впереди, в октябре, были окружные соревнования, и я выкладывался по полной. Утром — кросс, днём — занятия, вечером — зал, бой с тенью, работа на лапах. Тренер, майор Никифоров, гонял нещадно, но я не роптал. Знал, если хочу выполнить норматив мастера спорта, нужно выложиться так, как никогда раньше.

Отец, узнав о подготовке, лишь коротко бросил при встрече: «Не загони себя раньше времени. Силы надо распределять». Я кивнул, но поступил по-своему. В результате на соревнования вышел злым, собранным, готовым рвать и метать.

Соревнования прошли в конце октября. Я отбоксировал три боя: первый выиграл по очкам, второй — досрочно, в третьем пришлось попотеть, но я всё же дожал соперника. Когда судья поднял мою руку, я понял: норматив мастера спорта выполнен. Но радость омрачило одно - звание мне не присвоили.

— Почему? — спрашивал я у тренера уже позже.

— КМС ты получил только в прошлом году, — развёл он руками. — Таков порядок. Выполнил — молодец, но присвоят не раньше, чем через год. Потерпи, Паш.

Я стиснул зубы, но спорить не стал. Обидно было до скрежета. Я выложился, как зверь, а в зачёт пошло лишь «выполнил норматив». Отец, узнав, сказал коротко: «Не в бумажке дело. В тебе». И я, скрепя сердце, с этим согласился.

Но осень готовила мне ещё одно испытание — сопромат. Вот уж где я не ожидал проблем. Все эти балки, эпюры, изгибающие моменты, знаки поперечных сил — всё это никак не укладывалось в голове. Я часами сидел над конспектами, перечитывал учебники, но в голове была каша. Твердохлебов, который, напротив, щёлкал сопромат как семечки, заметил мои мучения.

— Чупахин, ты чего мрачнее тучи? — спросил он как-то вечером в кубрике.

— Да сопромат этот, — признался я, откладывая тетрадь. — Не идёт, хоть тресни.

— Показывай, где затык.

Я раскрыл конспект, ткнул пальцем в эпюру. Андрей подсел ближе, пробежал глазами, хмыкнул.

— Понятно. Смотри, тут главное — понять, как распределяется нагрузка. Вот представь балку: сверху давит, снизу опоры. Силы идут вот так, — он набросал на полях схему, — а момент — вот здесь. Если представить, что балка — это спина человека, который несёт груз, всё становится проще. Нагрузка на позвоночник, опоры — ноги. Чувствуешь?

Я попробовал представить и вдруг уловил суть. Дальше объяснения пошли легче. Андрей говорил просто, наглядно, с примерами из жизни, и постепенно каша в голове начала оседать. К концу вечера я уже сам решал задачи, и они, к моему удивлению, сходились.

— Ну ты, брат, голова, — сказал я, откидываясь на спинку стула. — Если бы не ты, я бы этот сопромат до сессии не вывез.

— А помнишь, как ты меня на турнике не бросал? — усмехнулся Андрей. — Вот и рассчитались.

Теперь уже я хмыкнул. Хорошо, когда рядом есть человек, который помнит добро.

Малышев, поступивший в училище в этом году, тоже не всё вывозил. Особенно тяжело ему давались  точные науки: высшая математика, физика, начерталка. Толик был парнем упорным, но иногда, глядя на его конспекты, я понимал: без помощи не обойтись. Мы с Андреем как-то незаметно взяли над ним шефство.

— Опять тройка по физике? — спрашивал я, встретив его в курилке.

— Да, — вздыхал Малышев, понурившись. — Ну не даётся мне она. Как можно представить, к примеру, электрический ток, если его не видно?

— А ты представь, что это вода в трубе, — подключился Андрей. — Напряжение — давление, сила тока — поток, сопротивление — узкое место. И всё сразу станет понятно.

Толик моргал, потом начинал улыбаться:

— А ведь и правда... Так проще.

Мы сидели вчетвером по вечерам: я объяснял физику, Андрей — вышку, а Ветровой, как ни странно, оказался специалистом по начерталке, у него было прекрасное пространственное воображение.

В конце октября же меня неожиданно вызвал к себе комбат, подполковник Сапожков.

- Значит так, Чупахин. Я тебя включил в парадный расчёт  на военный парад на Красной площади.

Я замер от неожиданности. Красная площадь. Парад. Отец рассказывал о том, как сам участвовал в параде, будучи курсантом. И вот теперь я. Наверное, я выглядел глупо, потому что Сапожков усмехнулся, хлопнул по плечу:

— Всё будет нормально, Паш, что ты застыл, как столб? Готовься. Подготовка начнётся с понедельника. Шаг, равнение, выправка — всё как положено. На парад смотрят все.

Вечером я позвонил домой. Трубку взяла мама.

— Мам, меня включили в парадный расчёт для парада! — выпалил я, не успев поздороваться.

В трубке на секунду замолчали, потом раздался её голос, дрогнувший от гордости:

— Сынок... Пашенька... Я так рада! Отец будет горд!

— А где он? — спросил я.

— Уже спит. Устал. Но завтра обязательно скажу. Он же сам столько раз ходил на парад...

— Знаю, — тихо ответил я. — Поэтому и хочу пройти достойно.

Ночью я долго не мог уснуть. Ворочался, представлял брусчатку Красной площади, торжественный марш, трибуны, отца, который будет смотреть откуда-то сверху. И понимал: я должен пройти так, чтобы не стыдно было перед ним, перед командирами, перед самим собой.

Подготовка началась. Плац, строевая, шаг, равнение, снова шаг. До седьмого ноября оставалось чуть больше недели, и мы тренировались каждый день, до ломоты в ногах. Но я не роптал. Знал: это мой шанс вписать своё имя в историю семьи.

И вот настал этот день. Раннее утро, холод, белый иней на брусчатке. Мы стояли в колоннах, ожидая команды. Сердце колотилось, но руки не дрожали. Я был готов.

Когда куранты пробили, и оркестр грянул марш, батальон двинулся. Я шагал в строю, не видя ничего вокруг, кроме спин впереди идущих, но чувствуя, как земля гудит под ногами. Где-то там, на трибуне, стоял отец. И я знал: он смотрит на меня.

Глава моей жизни открывалась заново. И я был в ней не просто курсантом. Я был сыном генерала Чупахина