Вечер у Эммы

Эмма Винд никогда не смотрит в окно. Приехать к ней сюда, в Жигулевские горы, просто некому. Зайти - тоже. В ее речи преобладает прошедшее время. В глазах – задумчивость. Все, что осталось у Эммы от былого – железный ящик с несколькими виниловыми пластинками, шесть писем, перевязанных ворсистым шпагатом да пять пудов воспоминаний.

В бревенчатой избе с каплями накрапывающего по стеклу дождя Эмма гостеприимно кипятит чайник и с немецким, так до конца и не исчезнувшим, акцентом говорит:

- Зачем вам это нужно? Все это умерло давно, прошло…
Но я не уходил. Я наносил в алюминиевую флягу воды из колодца.
В те дни с палаткой и спальником я путешествовал на велосипеде по заволжским долинам, попал под дождь, спросил у пастуха, где можно обсушиться. И он указал на дом Эммы.

- Она любовницей у Гитлера была, - сказал он, надвинув на глаза капюшон брезентового плаща. – Мы ей дустом помидоры посыпали, - шепотом произнес пастух.

- А она живехонька, падла.

Дождь кончился, одежда моя обсохла, воздух был мокрым и тяжелым. Мы пили чай с липовым цветом, я боялся спугнуть подробности. Поэтому большей частью молчал, лишь изредка задавал какие-то осторожные вопросы.

В старом городе Мюнхене работала Эмма когда-то в типографии. Читать словари и набирать в ящички литеры нравилось ей. Из текстов слагались целые судьбы, затем сваливались в емкость и переплавлялись в новые строчки. Жизнь казалась податливой, как свинец.

Однажды в типографию заглянул человек со взглядом, как формулирует Эмма, испуганного кролика. Он подошел к ней и, дико смущаясь, сквозь шум спросил, не поможет ли она ему подобрать шрифт на афишу для выставки. Эмма оформила бумаги и набрала крупным кеглем: Адольф Шиккельгрубер. Первая персональная выставка. Этот человек, потом несколько раз захаживал в типографию. Искал встречи с Эммой, но она его сторонилась.

- Почему? – интересуюсь я.

- Трудно объяснить, - говорит Эмма, помешивая ложечкой уже остывший чай. – Вроде бы человек, как человек. Галантный, с блеском в глазах. Но блеск был какой-то… несчастный, что ли. Таким с дамами не везет. - Что-то не складывается, не тянет к нему, а наоборот… Я быстро забыла о нем. Но когда увидела много позже на площади, дурно сделалось. Он уже увлекал за собой массы, держался уверенно, и приветствовали его уже «Хайль, Гитлер!», но глаза… Они оставались прежними.

Эмма продолжала работать в типографии. Тогда, говорит она, никто еще не готовился к войне. Во всяком случае, обыватель не думал и не знал об этом. Как-то, гуляя по мостовой, она встретила высокого мужчину, напевающего себе под нос странную песенку. Мотив до того понравился ей, что она не удержалась и спросила на немецком, откуда такая мелодия? Мужчина без запинки и акцента ответил на том же языке, что это русская песня «Вдоль по улице метелица метет». Разговорились. И хотя он был старше ее лет на двадцать, она не почувствовала этой разницы. Было в нем некое сочетание благородства, бесшабашности и куража. Это был профессор Московского университета Максимов. Он рассказывал ей о русской литературе, тут же переводил Блока, Есенина, Маяковского. Но Эмма и сама читала тех поэтов в оригинале (ее бабушка часто бывала в этой странной, но, по ее мнению, необъяснимо притягательной стране). Они встречались. Максимов мог изрядно употребить пива и положить в тире все выстрелы в "яблочко". Эмма и сама лихо стреляла. Порой их дуэль затягивалась до ночи. Он провожал ее до подъезда. Коротенькое платьице в горошек, озорные глаза да ямочка на правой щеке – такая была Эмма в те годы.
Однажды у подъезда Максимов будто споткнулся и резко шагнул к ней.

- О, - вспоминает она, чуть смущаясь, - это был во всех смыслах крепкий поцелуй. Например, как бутылка хорошего шнапса, - улыбается она. На следующий день

Максимов уезжал, Эмма пришла проводить его на вокзал. Уже и паровоз в томлении заныл, и множество ладоней взметнулось вверх...

Неожиданно для себя Эмма вскочила на подножку и уехала в Россию.
Москва Эмме поначалу не понравилась. Грязно было в Москве. Даже в типографию многотиражки, куда ее через некоторое время (выправив нужные документы) устроил Максимов, нужно было ходить в калошах. Вскоре Максимов как-то странно, даже загадочно умер, и девушка осталась одна.

- Я не могла узнать о нем ничего. Выяснилось только, что он был женатый человек и дети были. Потом я сама догадалась, что он был связан как-то с разведкой. Меня вызывали, спрашивали об отношениях, а я такая была глупая и смерть его сделала со мной какое-то помешательство, что только плакала и плакала. Домой я вернуться не могла, отец просто пришиб бы меня.

Я тогда как бродячая собака жила. Причем, этот выбор же сделала я сама. Ни с кем не хотела общаться. Иногда мне казалось, что я умерла.
Эмма утверждает, что ее спасла русская литература.

-Я прочитала рассказ «Гранатовый браслет». И так рыдала, что произошло, наверное, какое-то очищение, если можно так сказать. Реки текли по моим щекам. И знаете сколько всего несло этими реками? И радость от того, что я могу это все почувствовать, и счастье, что такое пусть не со мной, но было на земле. Ведь это же случилось, значит, возможно. И отчаяние от того, что люди так глупо порой живут, можно же поговорить и все уладить, но нет. Я с детства мечтала о том, чтобы когда-нибудь смогла так полюбить, что за это и жизнь не жалко отдать.
Сейчас это можно назвать наивной глупостью, дуростью. Но если оглянуться назад, то я ни о чем и ни на секунду никогда не пожалела. Мне это удалось, - грустно улыбается Эмма.

…Она теребит исхудалыми руками единственную фотокарточку «первопроходца советского джаза», композитора Александра Варламова. С ним Эмма встретилась в начале 30-х. Она любила бывать на Патриарших прудах. Варламов тоже. Как-то они оказались рядом. И, глядя на закат, Варламов сказал: «Завтра будет вЁдро и прекрасный день. Давайте кататься на лодке». «Завтра будет дождь, а потом воробьи станут купаться в лужах» - ответила Эмма. Откуда ему было знать, что она работала в Бюро погоды на Красной площади.

Композитор был весел и легок в общении, знал мелодии, которые были ей близки. И вскоре она оттаяла. «Как сосулька в нестерпимо солнечный апрельский день» - произносит Эмма и немного смущается. Такие парадные сравнения она не использовала давно и ей самой было удивительно, что она и сейчас может это произнести. Варламов часто стал бывать у нее в съемной комнатке. Они подолгу пили чай и все. Он берег ее как кой-то необыкновенно красивый и нежный цветок. Так продолжалось почти год.

Как-то, зимним вечером, у подъезда Эммы остановился извозчик. Звякнул колокольчик. Красивые женские руки развернули холодную с мороза бумагу. Строчки посвящались ей. Через полчаса Варламов приехал сам и исполнил этот романс на стареньком пианино, которое стояло в той коммуналке. Кроме этого, он спел ту композицию, которую когда-то напевал профессор Максимов. «Ты постой, пост-о-о-ой, красавица моя. Дай мне наглядеться, радость, на тебя!»

- Да, да, - говорила она тогда, едва оправившись от шока. – Я это слышала там, где дом.

- Это вряд ли, - усмехался музыкант. – Эту песню написал мой прадед. Давно. Там,- махнул он рукой, - где дом.

В тот же вечер Варламов исполнил еще несколько музыкальных произведений. Они были другие по стилю, но также уносили в какие-то прекрасные дали, туда, где все живы и, кажется, что жизнь никогда не кончится. И только тогда Эмма узнала, что ее Саша известный в Москве человек, руководитель Джаз-оркестра.

Частенько на огонек их арочных окон захаживал чаевничать Утесов и Лемешев. Сейчас Эмма вспоминает, что выпивали по два ведерных самовара за вечер. Лемешев любил филологию. Копаться в языке нравилось ему. Он считал, что русский невозможен без мата. Учил Эмму многим выражениям. Она недоумевала и никак не могла взять в толк, что означают выражения «бляха- муха» «с гулькин…» и прочие непечатные залихватские выражения. Лемешев умилялся.

Затем был этап, отвратительная еда, зовущаяся баландой, мелодии в колючей проволоке.

- Варламов давно был на заметке ГПУ. Часто восхищался некоторыми джазовыми композициями американцев. Говорил, что джаз – это настоящее, в нем намешено все.

К тому времени (началу 40-х) он был руководителем первого Государственного джаз-оркестра Союза ССР, директором Всесоюзной студии эстрадного искусства и организатором джазового ансамбля с преобладанием смычковых инструментов «Мелоди-оркестр».

- Арестовали нас вечером, когда мы собирались ужинать.

- И что вам вменили?

- Была такая история. Ученик Варламова, пианист, в прошлом член музыкального запасного полка отстал от эшелона. Задержался у девушки и отстал. Его отправили в комендатуру, там давили, унижали, хотели отдать под трибунал. Он испугался, забаррикадировался у себя в квартире, жил там в шкафу. Варламов, узнав об этом, тайком носил ему ноты и еду. Пластинки Вертинского для старенького патефона. Он хотел с кем-то поговорить, чтоб устроить пианиста, очень хорошего, как говорил композитор, пианиста. Но не успел.

Их обвинили в пособничестве дезертиру.

- Но даже там, - говорит Эмма, - в тюрьме Варламов писал музыку. Как-то он попросил надзирателя принести ему в камеру лакированные башмаки, желтую манишку и нотную тетрадь. Удивительно, но надзиратель все исполнил в точности. Хотя кара за такое была известной. Толпа в красных погонах собралась у глазка одиночки.
Варламов ходил возле нар, отстукивал башмаками ритм и что-то заносил в тетрадь.

- Музыка ложилась на сердце, как первый снег на степь, - опять смущаясь своей нахлынувшей поэтичности, говорит она. -Александр будто жил в параллельной реальности. Многие свои прекрасные вещи он написал на зоне.

Им дали по 8 лет. Его отправили в Ивдельлаг. Ее - этапом до Магадана.

- Я когда-то хотела Россию посмотреть, Сибирь увидеть, тундру. Вот, - улыбается она, - получилось. Мы сидели там, в одной камере с женой печально известного генерала Власова. Но даже в тюрьме та не переставала писать бисерным почерком мужу бесконечные письма на обратной стороне библиотечных формуляров, которые тут же рвала.

- А как там к вам относились?

Она ведет худеньким плечом.

- На зоне нормально относились. Потом было всякое. Но я понимала тех людей.

Оттрубив от звонка до звонка, она долгое время скиталась по различным городам. Валила лес в Мордовии. Мыла посуду в столовых. Куда она еще была годна? Варламов после тюрьмы поселился в Казахстане, в Москву въезд ему был закрыт. Эмме писал, чтоб ехала в Самару, к его родне. Она тогда так и сделала. В Самаре работы для нее не нашлось, но кто-то из родных, тушуясь, сказал, что работа есть в поселке Гаврилова Поляна, в Жигулевских горах. Работа чистая, но не престижная. Эмме не приходилось выбирать. Служила прачкой в местной психушке, где когда-то тоже была тюрьма, знаменитая своими каторжниками. Долгое время там сидела эсерка Каплан, стрелявшая в Ленина.

- Руки до сих пор сморщенные, - опять улыбается она.

Сначала жила при заведении для душевнобольных, затем ей дали маленький бревенчатый домик. И более двадцати лет под косыми взглядами односельчан, стройная красивая немка ходила в здание из красного, кирпича

...С Варламовым они больше не встретятся. Эмма напишет, что вышла замуж. Хотя все эти годы будет одна-одинешенька. Варламов затем вернется в Москву. Будет писать музыку к различным фильмам – художественным и анимационным. Выпустит несколько пластинок. И умрет в 90-м. На его похоронах будет звучать музыка, посвященная ей.

А потом здесь, в Жигулевских горах, где в облака уходят тропинки, и звезды можно протирать тряпочкой, не станет и ее. Но не сейчас.

Сейчас Эмма идет в комнату, где за ней наблюдает с портрета поэт Блок. Выносит железный ящик и откидывает вуаль со старого проигрывателя с металлической летящей чайкой в уголке. На дне ящика лежат семь винилов в старинных картонных конвертах. На самой верхней этикетке – афроамериканец в полосатой шапочке и надпись «Round about midnight. Warner Bros. Inc. 1944».

Пластинка тяжелая и чистая, извлеченная из конверта, она пускает на потолок несколько бликов, как вода. Зашипела под иглой, полилась музыка. Потом мы слушали Соленые орешки» Диззи Гиллеспи, «Ночь в Тунисе», «Орнитологию» и «Леди Берд». В паузах было слышно, как лают у реки собаки, как кричит где-то петух.

- А вот эта до сих пор моя любимая, - сказала Эмма. Слегка подула на пластинку, на ней медленно растаяло пятно от дыхания и зазвучало «Вдоль по улице метелица метет». И хотя было жарко, по спине почему-то бежали холодные мурашки. Эмма была счастлива. Лицо ее светилось. Она как будто помолодела лет на тридцать.

Прощаясь на крылечке, Эмма вдруг произнесла:

- Вы меня простите за то, что мы, немцы, принесли вам столько горя.

Я был настолько потрясен этим, что вымолвил что-то несуразное.

-Нет, нет, - перебила она. – Я знаю, что говорю.

Я вез велосипед за руль и шагал по луговине к пристани.

- Ну, че? Рассказал она тебе, как под Гитлером была? – тупо лыбился пастух.

Я прошел мимо. Колеса набрали раненых тополиных листьев, хотя до осени было еще далеко. У пристани лежал пятнистый маленький теленок с колокольчиком на шее.

Когда теленок поднимал голову, колокольчик на нем звенел.