Серафимович и Островский

В двух фигурах этих, как в зеркалах кривых, отразилась эпоха, но с такими искажениями, что сходство с живыми людьми становилось почти неуловимым. Один — казак, швырнувший саблю, другой — мальчишка, швырнувший себя под колёса истории. Оба — герои, но герои, загипсованные в позы, ибо того требовал мрамор социалистического реализма.

Александр Серафимович, родившийся в 1863 году в станице Нижне-Курмоярской, потомственный есаул, разменял офицерский мундир на студенческую вольницу, а вольницу — на архангельскую ссылку. Там, среди сосен и снегов, он и взял псевдоним от отчества, словно причастился к народу через отчество. Но причастие это оказалось обрядным: поздние его вещи — «Город в степи», «Поход» — истончились в дидактику, превратились в прокрустово ложе, куда укладывали живую плоть жизни, выпрямляя её до плоскостных силуэтов. Критики шептались, что казацкая удаль выродилась в академическую важность; он стал хранителем канона, а не его творцом. «Железный поток» (1924) ещё хранит силу — но силу эпопеи, где люди уже не люди, а ручьи, сливающиеся в сталь, и эта сталь, увы, пахнет не железом, а типографской краской.

Николай Островский, младший на сорок лет, родился в Шепетовке, в семье, где книги были редкостью, а побои — обыденностью. Десятилетний Колька, избитый хозяином за недосмотренные краны, нашёл спасение в «Оводе» и Гоголе — но спасение это было бегством, а не прозрением. Взрослея, он стал не писателем, а агитатором с пером; его слепота и неподвижность оказались идеальным трамплином для мифа. Роман «Как закалялась сталь» — это не литература, это инструкция по сборке большевика: пункт первый — не сдаваться, пункт второй — умереть с песней о партии. Где здесь душа? Её заслонил плакатный Павка Корчагин, и сам автор, кажется, перестал отличать себя от своего героя. Знаменитая фраза о жизни, которую надо прожить так, чтобы не было мучительно больно, — она хороша как лозунг, но как признание — пуста, ибо в ней нет ни грамма сомнения, ни тени той боли, что не перековывается в риторику.

Их встреча в сочинской весне 1934 года была обставлена как рандеву двух монументов. Серафимович, уставший от курортных процедур, трижды навещал неподвижного Островского на Ореховой, 47. Они говорили о правде жизни, но правда эта была уже заранее отлита в бронзу. Серафимович, редактируя рукопись, делал «анализ ошибок», но ошибки исправлял не художественные, а идеологические. Он писал: «В нём с удивительной силой отличились черты большевика...» — и в этом отзыве слышится не столько искренность, сколько необходимость: старому академику требовалось благословить нового святого. А Островский, в свою очередь, назвал его «стариком», и это звучит почти фамильярно, но в устах умирающего юноши — как завещание: «Верьте мне, я — сталь».

Что говорят современники? Горький увидел в жизни Островского «торжество духа», и это — не спор. Но дух этот оказался пуст внутри: он наполнился только тем, что разрешала эпоха. Шолохов восхищался, но ведь и Шолохов в те годы писал свою «Поднятую целину», где люди тоже ходили по струнке. И только один тонкий критик, чьё имя не назову, заметил: «Они создали религию, но без Бога — с партбилетом вместо креста». Серафимович пережил Островского на тринадцать лет, но эти годы были тихим угасанием — он всё чаще повторял себя, и его поздние рассказы напоминали иконы, которые стёрлись от слишком частых лобзаний.

Так и стоят они в нашей памяти — два слепца, два вождя, две железных куклы. Один — с ироничной улыбкой старого казака, другой — с мученическим оскалом большевика. Их объединила эпоха, но и разъединила: Серафимович ещё помнил живую кровь Дона, Островский знал только кровь, пролитую на баррикадах. И если вы захотите найти между ними что-то общее, кроме пафоса, — не трудитесь. Общее у них только одно: они оба перестали быть людьми, чтобы стать памятниками. А памятники, как известно, не ошибаются, не сомневаются и не пишут — их пишут.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал