Dance and do it dirty

И в этом месте я.

Дзинь.

Бутылка, упавшая с барной стойки, разбилась о кафель. Я прошёл мимо. Ноги сами несли - или уже не ноги. В затылке бился бас от трека Far East Movement – Like A G6, выбивая ритм в зубной пломбе.

“Hell yeah, drink it up, drink-drink it up
When sober girls around me, they be actin' like they drunk
They be actin' like they drunk, actin'-actin' like they drunk
When sober girls around me, they be actin' like they drunk”

Там, в зале, они танцевали. Лица смазанные, как масло по холсту. Краски сползали вниз, образуя мыльные пузыри у ртов. Я прошёл сквозь них. Меня никто не трогал. Я был невидимкой, плотным комком воздуха, который все проглатывали, но не замечали.

Коридор. Свет - мертвенный, тот самый, из круглосуточных ларьков. Вывеска «Туалет» мигала, отсвечивала красным. С зала – синими и зелеными лучами.

Раз. Свет.

Два. Тьма.

Три. Свет - и в нём уже не было никого, кроме меня.

Дверь. Дрянная, со следами подошв и чьей-то липкой надежды. Я толкнул её плечом.
 
Скррр.

Пахло хлоркой, рвотой и дешёвым парфюмом, который пытался прикрыть всё это, как прикрывают пластырем пулевую рану.

Щелчок замка прозвучал глухо. Я заперся в кабинке после чего вынул zip-lock пакет, в котором было не меньше 5 грамм.

Я вытряхнул все содержимое на крышку унитаза. Порошок блеснул под неоном.

“I'ma do just what I want, lookin' ahead no turnin' back
People told me slow my roll, I'm screaming out "Fuck that"
I'm screaming out "Fuck that", I'm screaming out "Fuck that"
Fuck that, fuck that, fuck that, fuck that”
Kid Cudi – Pursuit Of Happiness (Steve Aoki Dance Remix)

Музыка. Она просачивалась сквозь бетон, что вибрировал, сквозь пальцы, которыми я уже не мог пошевелить, но они дрожали мелко-мелко.

Я разложил дорожку. Небрежно. Расхлябанно. Потому что какая теперь разница. Ноздри уже раздувались, втягивая не сам порошок, а его обещание. Обещание того, что сейчас я стану быстрее, ярче, громче, чем эта музыка. Чем все эти уродливые лица.

Я достал и прикурил сигарету, что лежала за ухом. Окурок двоился. Троился. Я зажмурил левый глаз, чтобы поймать её в прицел. Прикурил. Дым ударил в потолок, пытаясь сбежать из этого места, но он лишь мешался я с запахом мочи.

Я наклонился. Трубка. Старая, из-под шариковой ручки. Кто сказал, что у распада нет инструментов? У распада есть всё. Даже трубка.

Ф-шшшш.

Звук, с которым пыль втягивается в лёгкие. Звук, с которым втягивается сама жизнь.

Я поднял голову. В зеркале над раковиной - не я. Там было что-то другое. Лицо, состоящее из одних пор. Глаза, в которых плыли синие искры. Я посмотрел в них.

Сперва - тишина. Резкая, как пощёчина, что прилетает во время ссоры. Музыка отключилась. Не стала тише - исчезла. Внутри разлилось тепло. Сначала в груди. Потом по венам. Потом в кончиках пальцев. Я сжал кулак - и почувствовал, как кровь переливается в ладони, как будто там, под кожей, плещется чья-то чужая, более живая жизнь.

Вдох.

Громкость вернулась. Нет, не вернулась - взорвалась.

“I'm on the pursuit of happiness and I know
Everything that shine ain't always gonna be gold
Hey, I'll be fine once I get it…”

Я слышал, как расширяются зрачки. Это был звук.

Шшшшш.

Как лопаются звёзды. Или как лопается человек.

Я посмотрел на свои длинные руки, что покрылись белыми пятнами, дергаясь в бит.

Т. Тс. Т. Тс. Т. Тс.

 Разве они были такие? Нет, чужие. Они двигались сами по себе - одна погладила унитаз, другая вцепилась в край раковины. Я улыбнулся. Рот наполнился слюной. Вкус металла. Или сладости. Я уже не различал.

Дзинь.

Кран. Из него не капала вода. Из него капал свет. Жёлтый. Тёплый. Я подставил ладони, и свет пролился сквозь пальцы, оставляя на полу тени в форме моих костей.

- ****ец, - сказал я. Вслух. И голос не был моим. Он был плоским, как бумага. Но внутри он прозвенел колокольчиком. Я засмеялся. Хрипло, как та собака, что умирала на веранде. Я знал этот смех. Он принадлежал не мне. Он принадлежал той минуте, когда ты уже не контролируешь ничего. Ни свои руки. Ни свои мысли. Ни этот чёртов свет, который теперь хотел вытечь из крана и заполнить собою всю комнату.

Потолок поплыл. Плитка на нём расплывалась, как масло на сковороде. Я видел в ней лица. Те самые, из зала. Теперь они были здесь, надо мной, и они смотрели на меня с укором, как смотрит рыба, которую ты отпустил, но она всё равно вернулась, чтобы спросить: «Ну? И что дальше?»

Я зажмурился.

Под веками - вспышки. Синие, зелёные, красные. Они рисовали узоры, никому непонятные.

Выдох.

И я понял: я не существую. В этой кабинке есть только звуки. Вздох. Скрип двери. Тумц-тумц. Шёпот, который я сам же и выдумал.

Я ткнул пальцем в зеркало. Оно треснуло. Не стекло - моё отражение. Треснуло и поплыло, как разбитый циферблат тех часов, что вяло болтались на запястье. Где я их разбил?

Я посмотрел на дверь. Она дрожала, словно в такт моему сердцу.

Дзинь-Бух.

Я знал этот звук. Он был оттуда. Из снов. Из того коридора, где лампочка моргала в такт холодильнику. Я знал его, но не боялся. Теперь я был частью этого. Частью всей этой расхлябанной, грязной, горящей реальности.

Я встал. Ноги ватные. Но они держали. Потому что у распада есть ноги. У распада есть руки. У распада есть голос, которым он шепчет тебе в затылок.

Я толкнул дверь.

Скррр-ип.

В коридоре никого. Только свет. Только гул.

И я пошёл обратно. В зал. Где они всё ещё танцевали. Теперь я видел их лица отчётливо. В каждом из них был я. Частичка меня. Частичка того, кого я только что рассыпал по кафелю в кабинке.

Музыка стихла. На секунду.

Слизнув с губы остатки белого пепла, я вышел в круг света, под неон.

Меня здесь нет. Меня уже нет. Я просто дым, который осядет на чьём-то пальто через час.

Дзинь-бух. Открылась дверь. Закрылась.

И я остался. Один. В самом центре толпы.