Чистота

Мне казалось, что писательство способно вылечить моё сердце.
Когда становилось невыносимо больно, когда кричать и плакать было уже бесполезно, я садилась за ноутбук, купленный на повышенные стипендии, и взахлёб выводила буквы — слова, которые в тот момент казались мне важными.
Я писала, потому что не знала, куда ещё деть всё, что чувствовала.

Иногда я мечтала навсегда замолчать.
Пусть это звучит странно, но когда я представляла, что больше не могу сказать ни слова, мне становилось легко. Это означало, что впредь мне не нужно будет объяснять свои чувства, показывать людям, в чём я нуждаюсь, и испытывать ужасное чувство, проникающее в каждый сосуд: ты сказал так много, а тебя всё равно не поняли.

Я хотела навсегда замолчать.
Никто больше не услышал бы, что я умею любить. Я бы сразу видела, кому интересна действительно я, а кому — собранные золотые волосы и годы, проведённые за учебниками, книгами и работой.

Я хотела научиться слушать.
Разве это не единственный верный способ приобрести этот навык — так, чтобы навсегда?

Иконы, которые стоят на моём рабочем столе, всегда молчат, но я будто понимаю их. Как и они меня.
Может быть, я очень нуждалась в том, чтобы меня поняли.
Не просто услышали слова, а прочувствовали, как мне бывает порой. При этом я никогда не желала никому чувствовать то же самое.

Я не живу тоскливо. И уж точно не могу сказать, что моя жизнь похожа на чёрный кусок мыла. Вовсе нет.
Но каждый миг, каждую минуту я чего-то отчаянно ожидала от себя.

Я погружалась в быт, доказывая себе, что я хорошая хозяйка. Работала больше рабочего дня, доказывая, что обязательно продвинусь в карьере. Любила годами того, кто никогда не сможет почувствовать ко мне того же, — человека, который видел во мне лишь мои глаза, пронизанные чёрной краской, и тонкие плечи.

Я доказывала себе, что умею любить.
Сильно. Преданно. Долго.
Только всё это ничего не стоило.

Я стою у старого прилавка. Люди покупают журналы, старые игрушки и сигареты, а я переминаюсь с ноги на ногу и вижу в витрине свои бессмысленные действия, надежды, убеждения.
Боюсь покупать сигареты. Здоровье и так даёт о себе знать своей слабостью, как бы я ни заботилась о нём. Оно всегда меня подводило.

«Ты слишком чувствительная», — говорили мне.
А потом они строили счастливые семьи, росли в заработке и карьере, весело проводили вечера с друзьями.
Они не тонули в слезах, путая их с горячей водой из душа.
Не молились в церкви, смотря в глаза Иисусу и Божьей Матери и надеясь быть услышанными.
Не стирали слёзы старыми ботинками с кафеля рядом с иконами, размазывая грязь в большие полосы.
Не считали деньги на хлопья.
Не скручивались в запятую — такую сильную, что она постепенно превращалась в точку.
Не засыпали с иконой, лежащей в скрученных руках под щеками.
Не тратили годы на то, чтобы просто разлюбить.
Не спотыкались о собственные слова.

Да, у них тоже были переживания.
Но в сложные моменты, когда я тихо молчала, они повторяли мне, что всё в моих руках и всё довольно просто исправить.
Я лишь долго выдыхала.
Потому что множество лет пыталась всё исправить. Сделать лучше. Починить.
А когда переставала придавать этому значение, мне становилось легче.

Любовь продолжала жить, никому не отдаваясь. Не веря в будущего желанного мужа и сына, я просто позволяла ей быть.
Карьера строилась из моего интереса, но пробивала неуверенностью.
Творчество заполняло свободные часы и выливало из меня боль, которой, казалось, не было конца.

Меня явно учили смирению.
И я смирилась.

Я рано вставала. По вечерам много бегала. Училась слышать других и себя. Приняла свою невозможность пока что заново полюбить, невозможность прямо сейчас построить семью — и просто жила.
Тихо сидела на старой лавочке на Воробьёвых горах, смотрела на свой город свободы — город, который с большой любовью меня принял, — и больше ни о чём не хотела мечтать.

Мне впервые не нужно было ничего доказывать.
Не нужно было становиться лучше.
Не нужно было удерживать то, что всё равно уходило.

Лишь бы я не торопилась.
Лишь бы не пыталась ничего удержать.

09.2026