001

Помни всегда: я не принц на белом коне, нет. Я – то самое чудовище, которое всю дорогу будет стоять за твоей спиной, готовое по малейшей твоей команде разорвать всех на куски.

В старом квартальчике было светло и шумно; разноцветные фонари в сочетании с неоновыми огнями создавали некое праздничное ощущение, отражаясь в лужах. А дождь всё поливал нещадно, прибивая холодными струями запахи несвежего мяса и дымную горечь прогорклого масла, на котором жарилась уличная еда в многочисленных ларьках. Люди торопливо ужинали, сидя под ветхими брезентовыми козырьками, почти не ощущая вкуса, ну да оно и к лучшему – здесь, в нижнем городе, на руинах былой цивилизации еда была отвратительная. Да и с чистой водой просматривались явные проблемы, дождевая – и та прозрачней.
— А ну, стой, малец!.. — продавец протянул было руку, да куда там – ребёнок ловко перескочил чей-то оставленный мопед и понёсся, опрокидывая стулья и вызывая недовольство посетителей кафе.
— Не мути, дядька! — звонко отозвался он, припустив по узенькой улочке точно заяц – не то шустрый мальчишка, не то девчонка-сорванец. И едва успел увернуться из-под колёс мотоцикла.
— Тихо! — вскрикнул водитель, глухо из-под шлема, но, тем не менее, громко. К счастью, он уже сбросил скорость и ехал на холостых оборотах, видимо, собираясь припарковать машину у обочины. — Шальной. Чего носишься?
— Держите мальчишку! — подоспел запыхавшийся продавец. — Он вор! — И попытался было изловить мальца за шировот, но тот ловко нырнул под руку мотоциклиста, в мгновение оказываясь у того за спиной и сверкая оттуда серыми глазами.
— Чё мутишь, ну? Надо мне…
— А ну! — мотоциклист перехватил руку продавца, занесённую для удара. — Не тронь дитё. Что у вас произошло?
Голос у него был молодой, глубокий и бархатный, упругий и властный, как у человека, привыкшего командовать. Продавец явно стушевался от этого тона, по-отцовски строгого.
— Роллы пытался стянуть, — буркнул он, глядя куда-то сверху вниз наискосок и переминаясь с ноги на ногу. Он был по-азиатски миниатюрен, и, в силу возраста и нелёгкого труда, уже будто бы клонился к земле, как увядший одуванчик. По сравнению с ним сильная, крепкая фигура мотоциклиста, обладающая офицерской статью и молодой гибкостью, внушала некоторую робость. Он стащил шлем и сурово поглядел сперва на продавца, а затем и на мальчонку. У мужчины оказались чуть раскосые хвойно-зелёные глаза с насмешливым прищуром, шрам через щёку и тёмно-рыжие волосы, прямые и жёсткие, будто присыпанные пылью ранней седины.
— Так не стянул же, — резонно заметил мотоциклист.
— Не успел…
— Ладно. Тихо всем. Цена?
— Чего?.. — не сообразил продавец, ёжась под холодными дождевыми струями.
— Цена, говорю, какая у них, у этих роллов?
Продавец распахнул карие раскосые глаза.
— Ну… э-э… двенадцать кредитов…
— Ого. Обдираловка. — Мотоциклист сунул руку в карман куртки и мгновение спустя протянул ему чип на раскрытой ладони. — А мне – кофе без сахара и бутерброд с сыром. Пожалуйста. Сдачи не надо, это плата за неудобства. По рукам?
— Прошу! — заметно обрадовался продавец. Казалось, у него даже плечи распрямились. — Прошу за мной, мистер.
В кафе умостились за угловым столиком. Здесь сидела какая-то парочка, но те так увлечённо целовались, что соседей даже не заметили.
— Знатный ты, — подмигнуло дитя, ухватив ролл с картонной тарелочки. — Спасиб, значицца.
— На здоровье. — Мотоциклист аккуратно откусил уголок огромного бутерброда. Помимо сыра там было намешано зелени, овощей, мяса и, вроде, каких-то грибов, толком не разобрать. — Как звать-то тебя?
— Дерр. — Дитя активно уминало роллы, ловко орудуя палочками.
— А я Дэннер. Ты почему голодный по улицам бегаешь, Дерр?
— Потому что обеда давно не было, — исключительно логично ответило дитя, уничтожая клюквенный кисель и ухитряясь при этом не обжечься. Дэннер усмехнулся и вернулся к ужину.
— Ладно. Ты, вообще-то, откуда?
Дитя упихало в рот ролл целиком, активно помогая себе грязными пальчиками, прожевало и только затем строго ответило:
— Не мути. Дерр я, говорю ж.
— И всё же?
Дитя зависло. Потом выдало:
— Ну… я Дерр. Просто Дерр. Ясно тебе?
— Ясно, — кивнул Дэннер, отхлёбывая кисло-горький отвратительный кофе. — А Просто Дерр у нас откуда прибыло в Мегаполис?
— Не мути, — последовал ответ. — Ты ж знатный. Вот и не мути. Мутить – мутно.
Парочка, наконец, заметила их, сконфузилась и куда-то исчезла.
— Ну, — Дерр вскочило, допивая кисель, — бывай. Знатно, значицца.
— Постой. — Дэннер придержал его за руку. — Время полночь. Ты где ночевать собираешься?
— Пусти, — дитя насупилось и дёрнуло руку, но хватка у Дэннера была стальная. — Ну-у, — огорчилось Дерр. — Пусти-и, дядька. Не мути.
— Не пустю, — передразнил Дэннер, усмехнувшись. — Где ночевать, говорю, собралась, девка? Опять в подворотне?
Дерр так растерялась, что руку тянуть перестала, и только захлопала длинными, девичьими ресницами. Она была худенькой, с бледным, угловатым лицом, и одета в просторную куртку. В довершение ко всему, сверху замотанную объёмным зелёным шарфом, очевидно, призванным скрывать шею и грудь.   
— А ты… а ты откуда…
— Что я, слепой. Так, есть, где ночевать?
— Не мути, — очень робко пискнула Дерр.
— Значит, негде. Пошли.
— Не… — слабенько запротестовала Дерр. — Я так, значицца… ты не боись, я – знатно…
— Идём, говорю. — И Дэннер крепко ухватил её за запястье, так, что вырваться не оставил положительно никакой возможности. Пришлось ей следовать за ним.
— Я знаю, куда, — сдалась, наконец, Дерр, покорно переставляя ножки в истрёпанных ботинках, шлёпая по лужам.
— Ну, веди.
— Потекли тада. Тока, это…
— Ну?
— К Чистюле нада, значицца.
— К Чистюле?
— Ну, да, Чистюля. Дядька мутный. Зайти бы надобно, а то мутно будет.
— Это где?
— А вот, больница знаешь, где? Большая.
— Парадайз?
— Ну, вот, туда, значицца.
— И зачем бы тебе в больницу посреди ночи?
Дерр посопела, попыхтела и, наконец, сдалась. Она остановилась возле мотоцикла,  оглянулась – не видит ли кто. Но улица к ночи опустела. Тогда девчонка размотала шарф, судорожными движениями расстегнула куртку вверху и оттянула ворот. Под ним тускло поблёскивал металл. Точнее, сплав. А посередине, в надключичной впадине, где сплав соединялся с кожей, была приделана небольшая гладкая овальная пластина.
— Вишь?.. Ежели к Чистюле не отчитацца – мутно будет. Очень мутно.
Дэннер пригляделся.
— Аугментация? Зачем? Кто это сделал?
Дерр запыхтела, отведя взгляд в сторону. Её огромные серые глаза обиженно сверкали из-под неровно остриженной соломенной чёлки.
— Дядьки мутные. Чё-т они хочут, значицца. Пропал у них кто-то. А я искать умею, ну, ежели по вещичке. А они мне вещичку дали и говорят – ищи. А я… я не хотела, честно!.. А они… — тут Дерр сморщила носик и разревелась, утирая слёзы грязным кулачком. — Они заставили… вишь… я не хотела…
— Дерр… ну, всё, успокойся. — Дэннер осторожно обнял её и прижал к себе, гладя по соломенной голове. — Это не твоя вина. А кто пропал-то?
— Не знаю… сказали, вроде, рыжий… и шрам у него на лице… и мотоцикл… ой. — Дерр умолкла и уставилась на Дэннера во все глаза. Тот вздохнул и протянул ей носовой платок, улыбнувшись.
— Вот видишь, кто ищет – тот найдёт. Поехали.
— Низзя тада, — упёрлась Дерр. — А то дядьки мутные тебя того. Мутно сие…
— Чего – того?.. — не сообразил Дэннер. — А-а… ну, пусть тогда занимают очередь. Поехали, давай. Или пешком пойдёшь до Парадайза?
— Не мути, — хлюпнула носом Дерр, не двигаясь с места. — Ты знатный. Я не хочу, шобы тебя дядьки мутные того.
Дэннер вздохнул.
— Ну, так и я не хочу. Никто не хочет. Но, ты понимаешь, мне не нужно от них бегать. Я, видишь ли, сам их ищу, дядек этих.
— Заче-ем?! — Дерр распахнула блестящие от слёз глаза и ухватилась тонкой обветренной рукой за его плечо. Холодные дождинки пробирались ей за воротник, и она дрожала и ёжилась. Вот ведь, лето – а сплошной дождь хлещет, да холодина как на севере. Хреновое в этом году лето…
— Потому что они – дядьки мутные, и мутят, — очень серьёзно пояснил Дэннер, копируя странную манеру речи дитя.
— Шибко мутят, — сумрачно кивнуло Дерр и вытерло нос рукавом. — А ты чё?
— А я – сюда назначен, чтобы дядьки не мутили, работа это моя, ясно тебе, малая?
— Ясн, — кивнуло Дерр и, подойдя, осторожно потрогало мотоцикл ладошкой. — Тё-ёплый… знатно… мне садиться, или чё?
— Да. Держись ногами, как на лошади.
— За что?
— За меня. И старайся повторять мои движения. Тоже как на лошади. Шлем надень только.
— А ты чё?
— А у меня запасной, вот. Готова? Поехали.
Мотоцикл покатился, потом рванул, ловко влившись в транспортный поток. Здесь улочка вливалась в проспект – шумный, большой, многоуровневый. Машины проносились и вверху, на антигравитационных полосах и монорельсе, и по бокам, мотоцикл лавировал в потоке как маленькая корюшка в стае карасей. Дерр восторженно пискнула, прижавшись к водителю. Наконец, впереди выросло здание клиники. Оно было монументальным, пронзающим небо высотными корпусами. Самый высокий корпус – административный – имел несколько окантовок из красных огоньков, для безопасности транспорта, казалось, целиком сделанный из блестящего стекла. Клиника возвышалась над разрушенными кварталами, величественная, и будто давящая своими габаритами. На крышах флигелей мокли под ливнем вертолёты санавиации, как будто диковинные спящие птицы, слева от портала располагалась стоянка «скорой помощи» и её же ангар. За сетчатым забором, похожие на смирных коровок в хлеву, дремали ряды микроавтобусов. Перед зданием стайкой кружили дроны видеонаблюдения, тут же заинтересованно порхнувшие к новым посетителям. Дерр вскинула тонкую руку. Щёлкнула пальцами. Тряхнула ладошкой. И вдруг – с руки посыпались каскадом сияющие золотистые искры. Они рассыпались как от бенгальской свечи и гасли, а дроны вдруг зависли, как маленькие вертолётики, зажужжали и – улетели.
Дэннер предпочёл пока что ничего не спрашивать.
— Потекли, — махнула рукой слегка разрумянившаяся Дерр. — Нам туда.
Они припарковали мотоцикл, заглушили двигатель и нырнули куда-то в боковую дверь подвального гаража.
— Дерр, стой! — шёпотом позвал Дэннер, едва успевший выдернуть ключи и сунуть в карман. — Погоди.
— Ну, чё?
— Нельзя же так мне туда вламываться!
Дитя нахмурилось.
— Ну, да.
— Слушай. — Дэннер потянул её за рукав под прикрытие «скорой помощи». Сейчас в ней никого не было, машина ждала своего вызова. — Ты знаешь в городе кого-нибудь осведомлённого, но не шибко болтливого? У кого есть возможность прокрасться в систему клиники?
— А… не мутного, шоб?
— Именно.
— Ну, знаю. Сэд знаю.
— Так напиши ему. Скажи, нужна помощь, не бесплатно, разумеется.
Дерр кивнуло, помедлив.
— Лан. Ты говори, чё, значицца, а я напишу.
Вкратце Дэннер изложил суть вопроса, и Дерр нажала кнопку у себя за ушком, отправляя письмо для Сэд.
— Слышь. Мутно сие.
— Что именно?
— Всё мутно.
— Ещё бы. Ну, где там твой хакер?
— Счас. Мутить не будет, не боись.
— Не боюсь. Слушай, Дерр. А как Хейгель тебе детонатор приклепал?
— Да… это, ну… забей, значицца. Он дядька мутный. Тока, это, ну…
— Что?
— Сперва к Чистюле. Жди тут. Как я скажу, теки, значицца, шобы дядьки мутные не догнали.
— Сколько у меня времени?
— Ну… ежели всё знатно сделаешь, и мутить не будешь, то минутка есть. А я быстренько сгоняю, и потекём.
— Так… ладно, понял. Иди.
— Давай, не мути там.
Дерр исчезла. Приборы сообщали, что от человека в девчонке едва ли половина – обычное дело в Мегаполисе, но вот, в чём загвоздка: технология не ходовая. Обычно аугментации именно приживляются к органическим материям, а здесь – здесь они словно слиты воедино – титановый сплав и кожа, кровь и горючее, лимфа и структурный гель… разве бывает такое? Бывает, что рукотворный механизм и живое тело образуют совершенный, безупречный гибрид?.. Кто мог сотворить такое с ребёнком? Хотя, ответ очевиден, кто мог – Хейгель, конечно же.
А вот, интересный вопрос к размышлению: для чего главврач его ищет? Превентивные меры? Возможно…
— Счас!!.. Давай!
Дерр возникла так же внезапно, как и исчезла, из какой-то незаметной ниши в стене, вроде, аномально широкой вентиляционной шахты. Она неслась с нечеловеческой скоростью, так, что из-под ветхих сапожек летели искры. Хотя – искры летели ото всей Дерр, её хрупкая ловкая фигурка рассыпала их сверкающими каскадами, как большая бенгальская свеча, и искры – на сей раз агрессивно-алые – вихрились вокруг  потоками подвижного жидкого огня, подхватывая светлые волосы, зловеще подсвечивали детское личико, отражаясь в глазах.
Дерр подлетела, на ходу вскидывая обе руки, движением, будто выталкивала из ямы застрявший автомобиль, и с её ладошек сорвались целые потоки.
— Остроухий, заводи!
Двигатель уже ровненько тарахтел. Дэннер как раз успел подогнать мотоцикл и плавно повернул кисть, переключил трансмиссию носком сапога, и машина послушно сменила «нейтралку» на первую передачу, рванула, едва не выдернув из седла потоком воздуха, Дерр успела запрыгнуть на ходу, крепко обхватив его бёдра своими и плотно сцепив тонкие пальчики над пряжкой ремня, под незастёгнутой курткой.
— А ну, стой!
— Дежа вю, — хихикнул Дэннер, врубая вторую, выворачивая газ. Шестьдесят… семьдесят… сто… сто двадцать… За спиной будто вырастают крылья, стремительный полёт набирает скорость, машина несётся снарядом, позади стреляют, да куда там!.. Двести. И ещё быстрее. На полной скорости – летим.
Сзади несутся две машины на антигравитационных подушках, как неуклюжие черепашки. У них преимущество в трёхмерном пространстве, у него – лётная академия за плечами, лётчик-ас остаётся лётчиком даже на старом мотоцикле, небо у него в крови, скорость – навеки вшита в нейроны. Вот одна машина зашла наверх, надеется обогнать и смутить его угрозой лобовой – ну, вы, что, издеваетесь? На кого расчёт, на дурачка? Хочешь в лобовую – давай в лобовую. Станцуем, придурки? Я поведу.
Испугался. Молодец. Отвернул в последнее мгновение – сдали нервы. Ибо нечего. Огни смазываются в линии, ветер бьёт в грудь, заставляя пригнуться к вилке, леденя пальцы. Не отстают. Ишь, упрямые какие, да только мы упрямей. Идея приходит в самую распоследнюю секундочку: множество раз видел этот трюк в кино, у каскадёров. Может, не стоит рисковать – всё-таки у него пассажир? Хотя, если поймают её – убьют. Газ на полную. Летим.
Товарный поезд состоит из вагонов-цистерн, вагонов-контейнеров, а следующие семь – пустые платформы, не занятые. На дороге шлагбаум уже закрылся, но МВ способен идти по грунту, обходим. Асфальт улепётывает из-под колёс, когда они теряют сцепление, угодив в лужу, вот теперь в буквальном смысле – летим. Адреналин молотом стучит в висках, огнём струится по жилам. Пятая… шестая… последний шанс – дальше контейнеры, штук двадцать, и отвернуть уже невозможно, секунда промедления размажет их об стенку вагона. Прыжок!
Дерр восторженно пискнула, когда тяжёлая машина, повинуясь лёгкому движению руки водителя, взлетела, и под ногами пронеслась пыльная платформа. Сквозь грохот товарного состава собственная кровь стучала в ушах едва ли не громче.
— Ур-ра! Остроухий, знатно!
Колёса врезались в землю, взметая фонтаны грязи с комьями грунта, и всадников окатило по уши. Здесь замедлили ход, доехали до трассы и спокойно встали в поток. До места оставалось пять минут езды.
— Знатно, Остроухий! Могёшь!
Четыре минуты. Вот и мост впереди, уже виден.

В колумбарии было безлюдно; ливень шумно барабанил по гранитным плитам, по перилам, прибивал увядшие цветы, холодные дождевые струи с шумом расшибались о гранит и мрамор, разлетаясь брызгами. Женщина в переливчатом голографическом плаще поверх обычного, тёмно-синего, ходила туда-сюда по балюстраде вдоль ниш. Стоптанные кожаные туфельки давным-давно промокли насквозь, и она уже не вздрагивала, наступая в лужи – какая уж теперь разница. В опущенной руке у неё мокли две белые лилии.
Наконец, буквально из ниоткуда, будто соткавшись из сырой пелены дождя, возник мальчишка-подросток. Худой, ловкий, с тугими тёмными кудряшками и большими карими глазами, делающими его похожим на озорного сатира, он невесомо перескочил мраморную балюстраду и с разбегу затормозил перед женщиной.
— Вдова пришла почтить память мужа? — с дребезжащей насмешливой наигранной скорбью осведомился мальчишка. — В такой ливень? Удивительна сила женской любви!
— Ах, Сантьяго, — женщина смешливо толкнула его в острое плечо и отвесила лёгонький подзатыльник, — под дождём так удобно прятать слёзы!.. — Она торжественно водрузила лилии в закреплённую возле ниши вазочку и небрежно обронила через плечо: — Между прочим, шутить о смерти неэтично. И я любила этого социопата, так что, — голос посуровел, — ты будешь джентльменом, если проявишь уважение.
Сантьяго уселся на перила, болтая ногами в истрёпанных ботинках.
— Он же вас мучил.
— Он это делал не специально. Ну, как, принёс?
Мальчишка с готовностью кивнул и вытащил из-за смуглого уха крохотный чип.
— Вот его номер. Порт его сочтёт за вирус – он нелегальный, но вы не обращайте внимания, просто отключите файерволл, и смело набирайте связь. Он поможет. Он помогает всем.
— Спасибо. Ты как? Швы зарубцевались?
Сантьяго распахнул курточку и продемонстрировал свежий рубец, широко улыбаясь.
— Вы волшебница, фрау Зингер. Всё отлично. Когда-нибудь вы прославитесь и отправитесь в верхний город, или даже к звёздам.
Женщина чуть улыбнулась.
— Не отправлюсь, Сантьяго. Я нужна здесь, и здесь я буду выполнять свой долг. Пока не умру.
Сантьяго погрустнел.
— Такими темпами, — тихо проговорил он, — вы умрёте очень быстро, и долг не исполните. Берегите себя, фрау Зингер.
— Ты тоже. — Это было сказано уже в пустоту – мальчуган исчез, точно его и не было. Женщина достала смартфон – аугментаций она не имела, по медицинским показаниям – и вставила чип. Сперва смартфон выдал окошко угрозы вирусной атаки, в итоге, стараниями хозяйки, успокоился и принял чип, ассимилировал, настраивая тайный приватный канал. Глубоко вздохнув для храбрости, фрау Зингер тронула пальцем «кнопку» «call».
Ничего не произошло. Или адресат лишился передатчика, или же сигнал был перехвачен по пути. А может, чип давно уже не действует, а то и адресат уже мёртв, и Сантьяго опоздал. Фрау Зингер стиснула побелевшими тонкими пальцами холодные мраморные перила и судорожно вздохнула, не замечая, как ледяная вода в очередной раз заливается в тоненькие туфли. Секунду спустя она распрямилась, извлекла чип и затолкала крохотную микросхемку в урну с прахом. Потом тщательно прочистила несколько раз «песочницу» в телефоне, выкурила сразу три сигареты и только после этого вернулась обратно в клинику.