Про Тоську. Книга 3. Танцовщица

Танцовщица. Прибалтика


Пролог

– И лабиринты узких улиц,
И вид на море из домов… –

громко продекламировала Тоська, подходя к окну.
Из окна комнаты общежития, где они теперь жили, был виден район двухэтажных деревянных домов. Из труб вился дымок. Топились печи.
Внизу под окном были натянуты бельевые веревки. На одной буквой «V» сушились джинсы. Рядом стояла женщина с коляской. Она могла бы сесть на скамейку, но скамейка была далеко от веревок. А женщина, видимо, сторожила дорогую вещь, чтобы не украли.
Тоська распахнула окно. Потянула носом. Пахло сгоревшими торфяными брикетами… Запаха рыбы и моря не было.
Хотя море было совсем рядом.
Но его загораживали корпуса судоремонтного завода, где теперь работал Глеб. Вычислительный центр на заводе еще не открыли, и он устроился наладчиком газового оборудования.
Устроил его на эту работу муж сестры Маши, мичман Лыков.
Для этого ему пришлось много пить с каким-то начальником, «угощать» его, как он говорил. Начальник слово сдержал: поговорил с «кем надо», «кто надо» разрешил. Вот Глеб работает. С утра уже на завод ушел.
Тоська приготовила к его приходу плакат. На нем она нарисовала портрет Кантора, срисовав его из журнала, – мама дала перед отъездом.
Поместила фотографию Глеба… Удивительно, как они похожи!
На плакате написала:
«Гениальный Кантор! Время твоих научных побед впереди!»
Приладила к стене. Это должно его поддержать. Мысли в последнее время у него не очень хорошие.
Тоська достала из сумки записку Анны Яновны с номером телефона Пяйве и вышла из комнаты.
В маленькой прихожей горел свет. Дверь в соседскую комнату была приоткрыта. За дверью санузла шумела вода. Соседка занималась утренним туалетом. Входная дверь была закрыта на ключ.
Тоська вернулась за ключом, открыла дверь, снова заперла: соседка боялась  воров, – и отправилась к лестнице.
Телефон-автомат был внизу в холле.
По лестнице навстречу ей поднималась женщина, одной рукой обхватив круглую стиральную машину, а другой – таз с выстиранным бельем.
Тоське вспомнилась акробатка Любаня из сибирской деревни. Похожа. И еще похожа на робота Ольгу, жену Мозеса из «Отеля» Стругацких. Не красотой, конечно…
– Здрастьте! – проходя мимо, весело сказала она.
– Здрасьте! – так же весело ответила Тоська и посторонилась, прижавшись спиной к стене.
«Жена Мозеса» прошла мимо. От таза с бельем пахнуло мокрой свежестью стирального порошка.
Тоська спустилась в холл. Телефон был занят. Разговаривала женщина. А невдалеке стояли в ожидании еще двое: парень и девушка.
Тоська встала за ними.
Сбоку на стене было прикреплено объявление, на котором крупными печатными буквами жильцов предупреждали о карах, которые последуют, если дети будут гадить в душевой. Под объявлением стояла подпись: Администр.
– Вы закончите… Здесь ждут… – громко сказал парень.
Разговаривающая никак не отреагировала. Он постоял и, злой, ушел. Девушка осталась. Женщина всё разговаривала. Тоська ждать не стала: «Приду потом!» Пошла к себе.
Из санузла выглянула молодая соседка Босенко. Она любила, когда ее называли по фамилии.
– Ну, нашла работу?
– Нет еще… Вот звонить ходила.
– А я вот только пришла… – соседка вышла, вытирая руки о полотенце, пошла в свою комнату и у двери обернулась:
– Представляешь, они дверные коврики не поднимают! – голубые глаза ее зло сверкнули. – А я их тоже не поднимаю… принципиально! Тряпкой вокруг них только прохожу…
– Правильно, – поддержала ее Тоська. – Пусть сами поднимают.
– Вот, – кивнула Босенко. – А ты не хочешь к нам? Сейчас один уволился. Место освободилось…
– Дворника?
– Ну да. Знаешь, когда снега нет, такая лафа! Ничего чистить не надо!
– Я подумаю…
– Давай!
Они разошлись по своим комнатам.
Немного подождав, Тоська опять пошла звонить. И опять телефон был занят. «Наваждение какое-то! Куда они все звонят?» – досадовала она, опять поднимаясь на свой этаж.
По коридору навстречу ей шли двое мужчин в черных шинелях. Военные моряки, – поняла она.
– Вы, что же, здесь живете? – с улыбкой остановил ее один. Почему-то показалось, что он – главный.
– Да.
– И где же?
– Там, – кивком показала она вперед.
– А вот там мы еще не были, – повернулся он к своему спутнику. Тот кивнул.
– Показывайте, как живете… Есть ли жалобы, просьбы… – по пути говорил он.
Они вошли в номер. Из своей комнаты выглянула Босенко и, увидев вошедших, испуганно ойкнула и скрылась за дверью.
– Ну вот… Так мы и живем! – распахнула дверь в свою комнату Тоська.
Мужчины прошли, окинули комнату взглядом.
Главный подошел к плакату.
– И кто это нарисовал?
– Я.
– А кто это… «гениальный Кантор»?
– Мой муж.
– Вам он подходит, – опять улыбнулся он, разглядывая Тоську. – Ну, а какие жалобы?
– Не знаю, – покачала она головой. – А… есть одна! Не могу позвонить. Телефон всё время занят. Насчет работы…
– И куда?
Тоська неопределенно пожала плечами: говорить про варьете постеснялась.
– Не знаете? – понял он. – А я вам могу предложить интересную работу!
– Какую?
– Художником. В Дом офицеров! Вон, как вы красиво плакат нарисовали. Там как раз такая работа и требуется. Как, согласны?
– Конечно. Если я подойду…
– Я позвоню начальнику Дома. А вы завтра с утра и подходите к нему. Знаете, где это?
– Конечно.
– Ну вот и договорились.
Мужчины пошли к двери. Тоська вышла их проводить.
– А мои данные не нужны?
– Я скажу, что придет красивая девушка. А вы уже тогда свои данные начальнику и дадите! Не подведете?
– Нет. Приду.
Мужчина козырнул, и они ушли.
Тут же высунулась Босенко. Она подслушивала.
– Ну ты даешь! – ее голубые глаза сверкали теперь от какого-то потаенного восторга. – Ты знаешь, кто это?
– Нет.
– Это – Миронов! Начальник базы! И куда это ты пойдешь?
– Босенко, еще ничего не известно. Потом скажу…
Тоська ушла к себе. Звонить она больше не ходила.

Вечером вернулся с работы Глеб. Увидел плакат.
– Это я? – устало усмехнулся он. – Кантор – гениальный наладчик газового оборудования?
– Точку в твоей гениальности поставит время, – уверенно сказала Тоська.
– Это время уже пришло. Хочу увольняться. Никогда они этот вычислительный центр не откроют.
– Ну и увольняйся!
– Так из общежития выселят.
– Ничего. Сначала у Маши поживем… А потом, – вспомнила Тоська про сегодняшний визит. – Ты знаешь, кто у нас сегодня здесь был?
Глеб пожал плечами.
– Миронов. Начальник какой-то базы. Босенко сказала.
– Какой-то… – усмехнулся  Глеб. – Он – контр-адмирал.
– Ну да… – не поверила Тоська.
– Да.
– Ну и хорошо! Так вот он предложил мне работу художником в Доме офицеров! Так что, не пропадем! – бодро сказала Тоська. – Мой руки. Садись за стол. Буду тебя кормить.
– Когда идешь?
– Завтра утром.
– Возьми с собой книгу шрифтов Тоотса. На всякий случай.
 

Дом офицеров

– Гражданка, вы куда? – раздался Тоське в спину громкий строгий голос.
Она обернулась.
В углу, недалеко от входной двери за столиком с черным телефонным аппаратом сидела женщина в строгом костюме. Дежурная.
– Я к начальнику…
– По какому вопросу?
– По личному…
– У нас тут просто так по личным вопросам не ходят…
Тоська растерялась.
– Вы ко мне?
С лестницы по ступенькам сбегал пожилой худощавый мужчина в черном мундире.
– Пойдемте, – кивнул, быстро проходя мимо. Тоська поспешила за ним.
В том же темпе они прошли вперед, завернули в коридор – служебный, судя по красивым резным дверям и блестящим табличкам на них.
Мужчина подошел к одной двери, распахнул ее, и Тоська успела прочитать табличку: «Начальник Дома… Плотский…»
Они вошли в просторный кабинет с паркетным полом. В простенке между высокими окнами стояли старинные напольные часы. Гулко качался блестящий маятник. Такие часы всегда с боем – Тоська покосилась на циферблат: половина десятого.
«Бум-м-м…» – отозвались часы. Хорошо, что не десять!
Начальник Плотский сел за массивный дубовый стол.
– Вы по поводу работы художником?

***

Вечером Тоська с восторгом объявила Глебу:
– Меня взяли на работу! Два художника уволились. Ребята такие веселые…
– Ты одна будешь работать?
– Есть еще Семеныч, старший художник. И я уже сделала первую афишу фильма.
– Молодец. Книга Тоотса понадобилась?
– Нет. Как сказал капитан третьего ранга Бодряшов: в армии и флоте существует только один шрифт! Милитаристский! В нем – сила и правда! – оживленно рассказывала Тоська. – Я написала этим шрифтом название фильма: «Ветер надежды». Когда уходила после работы, афиша уже стояла на улице. И ты знаешь, Бодряшов был прав: рубленый «милитаристский» шрифт не допускал никаких сомнений в силе и правде слов в названии фильма.
– Сомнения всегда у кого-нибудь найдутся! – сказал Глеб.
– Не накаркай!

Всё-таки, накаркал. 

***

Должна была приехать на гастроли певица из Ленинграда. Не какая-нибудь, а сама Эдита Пьеха! Всеми любимая! Хотя Тоська помнила, как в детстве номенклатурная мать ее подружки сказала в разговоре с кем-то взрослым: «Эдита Пьеха портит своим акцентом русскую песню!» И взрослый согласно кивнул: «Ей надо запретить петь наши песни!» Значит, не всеми любимая!

Администратор Дома Раиса Ивановна получила рекламные плакаты. С них нежно и загадочно улыбалась черно-белая Пьеха. Певица была чудо, как хороша! Посмотреть на ее красивый портрет сбежались все сотрудники Дома. Раиса выделила  Тоське один плакат для оформления рекламной афиши. Остальные растащили сотрудники. Повесить дома или украсить свое рабочее место. У Тоськи такой привычки украшательства не было. Она взяла выданный для рекламы плакат и вышла из кабинета администратора.
У двери уже толпились просители билетов.
– Тебя к телефону! – позвала ее дежурная. Тоська подошла.
Звонил муж сестры Лыков – насчет билетика на концерт Пьехи.
– Есть еще билеты? – спросила Тоська у Клеопатры. Та сделала большие глаза: – Откуда? Все сразу расхватали!
– А билетов уже нет, – сказала Тоська Лыкову, и после короткой паузы раздались гудки. Тоська тоже положила трубку.
– Иди к Раисе, проси! – подсказала Клеопатра, услышав ее ответ.
Тоська пошла. У двери кабинета толпа не исчезла, а даже увеличилась…
Администратор, как и все администраторы, была всемогуща. Она могла  провести на концерт или дать контрамарку на спектакль, или позвонить в кассу и распорядиться, чтобы выдали билет из ее резерва. Тоська видела, как просят другие: те, кому Раиса чем-то обязана – спокойно и уверенно; те, кому не обязана, – просительно. Ни так ни так – у нее бы не получилось.
– Взяла? – спросила Клеопатра, когда Тоська шла назад.
– Нет, – покачала она головой. – Народу много.
– Так в кассу ступай! Попроси…
– Ага, – кивнула Тоська.
В кассу она была вхожа по работе: писала для кассирш таблички «Билетов нет», «Кассир скоро придет» и разные другие. Женщин-кассирш она знала, общалась, но чувствовала себя с ними не «своей». И просить билетика для Лыкова как-то  было неудобно. Она прошла мимо двери кассы и отправилась оформлять афишу.
Обклеивала планшет бумагой, а на душе было неспокойно. Ей не давала покоя мысль, что она отказала Лыкову в помощи. Она представила, как в его части кто-то вспомнил про концерт Пьехи, как кто-то из сослуживцев пожалел, что нет билета, и как Лыков, молодцевато подмигнув, сказал: «Сейчас устроим! У меня там свояченица работает!» Снял трубку. И все смотрели на него с уважительным ожиданием. А Тоська отказала, потому что ей неловко было обратиться к Раисе. А надо было бы обратиться! «Не может она!» – виновато посмотрел мичман Лыков на своих товарищей и пожал плечами. И кто-то наверняка пробурчал: «Ты ж за ее мужа бегал, договаривался о работе...» Кто-то сказал: «Коза...» Или по-другому назвал ее, как она заслужила.
Терзаемая муками совести, она закончила обклеивать бумагой планшет и 
стала размечать текст афиши концерта.
Тут подлетел Бодряшов, увидел плакат с  Эдитой Пьехой.
– О-о! Это откуда? А у меня еще такого нет.
– У Раисы, наверное, есть.
Он сбегал к администратору и вернулся озабоченный.
– Все растащили. Я забираю этот. А ты без ее портрета, только информацию о концерте напиши.
– Милитаристским шрифтом?
– Только милитаристским! Это Дом офицеров! Он хоть и объект культуры и искусства, но – объект Министерства обороны!
Дав наставления, Бодряшов с плакатом исчез.
Тоська разметила текст, написала нужным шрифтом. Когда закончила, и краска высохла, рабочий Василий Степаныч выставил афишу концерта на улицу, прислонив к белой стене фасада Дома недалеко от входа.

Эдита Пьеха увидела его сразу, подходя к Дому, и ей стало плохо. Может быть, она даже хотела заплакать, глядя на афишу, напоминающую объявление о колхозном собрании в сельском клубе. После собрания танцы.
Певица закатила скандал. Подать ей того, кто это сделал!
Где мои афиши? Где я, такая нежная и красивая?
Побежали за художником. Где плакаты, которые прислали? Тоська никого не выдала. И Бодряшова – тоже. Побежали к администратору. У Раисы уже ни одного не было.
«Ну хотя бы шрифт другой! Не такой строгий и серьезный! Как художнику не стыдно!» – передавали слова Пьехи, которая даже грозилась отменить выступление. Но Тоське не было стыдно. Ей было стыдно за другое.

В обед она забежала к сестре, чтобы как-то объясниться за Лыкова. Извиниться. Он же потом расскажет ей о своей обиде.
Сестра была не одна. За столом сидела незнакомая, хорошо одетая, ухоженная женщина. Они пили чай и разговаривали. Женщина, регулярно оглядываясь по сторонам, качала головой и восклицала:
– Ну надо же! Я ведь совсем маленькой была, а всё помню!
Оказалось, что женщина приехала из Ленинграда и зашла посмотреть на квартиру, где после окончания войны она жила вместе с родителями. Потом ее отца-военного перевели в Ленинград, и они уехали. Она всё хотела зайти поздороваться к соседке Нине Владимировне, но сестра почему-то удерживала ее, говорила, что Нины Владимировны нет дома. Наконец, восторженно наохавшись и оставив сестре ленинградский телефон своей квартиры на Мойке, женщина ушла.
– А почему ты не пустила ее к Нине Владимировне? – спросила Тоська. – Она же дома. Я видела ее на кухне.
– Нина Владимировна как-то рассказала, что эта семья жила в ее комнатах и, уезжая в Ленинград, захватила с собой мебель и рояль. Я думаю, ей была бы неприятна эта встреча, – сказала сестра Маша и отчего-то вздохнула.
Тоська подумала, что она, не одобряя поступок семьи этой женщины, завидует ее нынешнему благополучию. Их отец тоже был военным, а вот так бы не сделал, чтобы увезти чужую мебель. Он и с фронта ничего не привез. И Тоське иногда казалось, что сестра осуждает отца за такую неприспособленность и  оттого – его жизненную неустроенность. Эти, вон какие приспособленные… Поэтому она и вздохнула… Нет, сестра не могла так думать. Она была благородным человеком.
– Я тоже нехорошо сегодня поступила, – призналась Тоська и рассказала, как не помогла Лыкову.
Она была готова услышать то, что сама о себе думала и за что было стыдно. Но сестра только досадливо махнула рукой:
– Обойдется без Пьехи!
И принялась убирать со стола.

Тоська побежала на работу.
– Зайди к начальнику! – строго сказала дежурная Клеопатра, когда она вошла в Дом. Видно было, что такая строгость по отношению к ней доставляет ей удовольствие. Ведь не просто зайти. Там ждут кары и, возможно, даже наказание. В этом была какая-то справедливость: Клеопатра не любила Тоську.
Тоська зашла в кабинет.
– Иди к артистке и извиняйся! – приказал ей начальник Дома Плотский.
– Пал Григорич, – стала объяснять она, – ведь Пьеха приехала выступать в Дом флота! В военное учреждение культуры! А здесь, как мне объяснили, существует только один шрифт – милитаристский! В нем – сила и правда! Так и передайте Эдите Пьехе.
 – Вот сама иди и передавай! – Плотский махнул рукой и уткнулся в бумаги.
Тоська пошла к певице. Клеопатра проводила ее злорадным взглядом. Есть, есть справедливость!
«Здесь живет Эдита Пьеха?..»
В комнате отдыха ее не было. Дверь в коридор, ведущий на сцену, была приоткрыта. Она протиснулась в нее, прошла вперед к сцене. Выглянула из-за боковой кулисы.
В полумраке сцены кто-то бродил в длинном светлом балахоне, с большой шишковатой головой, вполголоса что-то бормоча.
Показалось, что молитву. Тоська замерла.
И тут с шумом распахнулась коридорная дверь, солнечный свет ворвался и осветил сцену и саму певицу в капроновом почти прозрачном халатике в цветочек. На голове у нее поверх крупных бигудей была повязана такая же косынка.
Пьеха была какая-то неземная и воздушная.
На сцену вбежал завхоз Гроссман.
– Эдиточка, всё в порядке? Ничего не нужно? – своим хриплым, простуженным голосом по-отечески заботливо спросил он.
Тоська отступила в складки кулисы.
– Спасибо, Николай Ильич! Всё в порядке. Осваиваю пространство сцены.
– Ну хорошо! Готовься, готовься... Не буду мешать! Что нужно будет – скажи!
И он убежал. Потихоньку ушла и Тоська.
Всё в порядке. Концерт состоится.
Николай Ильич всё уладил. Он такой. Он, пожалуй, главный в Доме.
Без него – никак!
И ей вспомнилось…
Это было в первый день ее работы в Доме.

Мастерская художников размещалась в небольшой комнате на третьем этаже.
Тоська нашла ее быстро. Заглянула в открытую дверь...
Два молодых парня возились с большим фанерным кругом, что-то размечая на нем карандашом. Седой худощавый мужчина в пиджаке и черной водолазке сидел за столом и наблюдал за ними со скептической ухмылкой.
Тоська поздоровалась, назвала себя. Парни оторвались от фанеры, с интересом глянули, вежливо представились:
– Гена.
– Дима.
Мужчина за столом не назвался.
– Новый художник? – спросил он надтреснутым голосом. – Вот тебе контрольное задание, – он подвинул по столу листок. – Нарисуешь эскиз афиши фильма «Ветер надежды». Садись сюда.
Он встал. Тоська села на его место, достала из сумки книгу Виллу Тоотса. Мужчина хмыкнул, отошел к окну. Постоял, задумчиво глядя в него, посвистел, покрутил на пальце цепочкой с ключами и молча ушел.
– На машине поехал кататься! Недавно купил, – объяснили художники и, задвинув фанерный круг за шкаф, достали оттуда бутылку вина.
Вежливо спросили:
– Не желаете? Красненькое!
– Да вы что! – отмахнулась Тоська. – Мне же эскиз рисовать!
– А... Ну да! Это – причина, – весело согласились они, привычно усаживаясь за круглый столик в углу мастерской и расставляя стаканы…
Тоська размечала на листе эскиз и слушала их треп.
В коридоре послышались быстрые шаги, бутылка тут же оказалась на полу, стаканы в руках за спиной.
В мастерскую ворвался запыхавшийся начальник Дома.
– Где? – с порога закричал он. – Где он? Почему его нет до сих пор?
– Вы про кого? Про Семеныча? – вежливо спросил Гена, задвигая ногой бутылку под стол. – Так он на «Жигулях»...
– Какого на ... Семеныча!!! Какие «Жигули»? – казалось, что от возмущения его сейчас разорвет. – Где герб? Герб где, я спрашиваю!
– Сохнет! – по-собачьи мотнув головой, мгновенно отреагировал Дима.
– Чтоб через пять минут был на сцене! – отдал приказ капитан первого ранга и исчез за дверью.
– Есть! – вслед ему щелкнули каблуками ботинок художники и тут же заметались по мастерской: – Куда мы его? Где он?..
– За шкафом... сохнет! – напомнила Тоська.
Фанерный герб был тут же вытащен и мгновенно раскрашен в четыре руки.
– Опыт не пропьешь! – назидательно сказал Дима.
Осторожно, чтобы не заляпаться свежей краской, художники взяли его за края и потащили из комнаты. Тоська пошла за ними.
Они спустились на первый этаж. Вошли в зрительный зал.
Она огляделась, взглянула вверх на живописный плафон, украшающий потолок, потом – на освещенную сцену с трибуной и длинным столом президиума. На сцене стояли военные, что-то решая… Видимо, что-то очень важное, судя по их серьезным лицам.
– Кавторанги... – шепнул Дима.
– Это как? – не поняла Тоська.
– Капитаны второго ранга...
– А-а!.. – понимающе кивнула она. – «Капитаны, /Открыватели новых земель, /Для кого не страшны ураганы, Кто отведал мальстремы и мель...»
– Они самые.
Она прислушалась.
– Так где ставить знамя: справа или слева от трибуны? – в который раз спрашивал их начальник Плотский. Капитаны в черных мундирах с блестящими пуговицами и золотым шнуром на погонах стояли, задумчиво сцепив руки внизу живота, как футболисты во время стояния «в стенке».
– «Разве трусам даны эти руки, / Этот острый, уверенный взгляд...» – тихо продолжила Тоська и поинтересовалась: – А не всё ли равно, где ставить?
– Не скажи! У военных в этом отношении всё серьезно! – сказал Дима.
– Это точно, – вполголоса поддержал его Гена. – Помню, как-то оформил стенд, посвященный партийной конференции. Заголовок, фотографии, подписи... Вывешиваю в фойе. Тут подходит Балагай, наш председатель секции ветеранов: «Ты что, – говорит, – идеологическую диверсию устраиваешь!» «Какую диверсию? Где?» – не понимаю. «А вот  на этой фотографии – торжественный внос знамени в зал, а рядом фотография, где участники партийной конференции сидят! Что же это получается, знамя вносят, а они сидят?»
– Переделывал?
– Выкрутился! «А слева на фотографии президиум тоже сидит! – говорю. – Что же получается, одним – можно, а другим – нельзя?» Балагай и отстал.
Тоська прыснула. А со сцены всё неслось: «Справа... слева...»
– Слева, – хрипло и коротко бросил невысокий мужчина, появившийся из боковой двери зала.
– Это кто?
– Самый главный. Завхоз Гроссман.
– Хриплый какой!
– Он в морской пехоте воевал! Освобождал город в холодных водах Балтийского моря.
– А почему слева? – вслед Гроссману, который быстро пересек зал и уже выходил из него, крикнул со сцены полный мужчина в штатском.
– Это и есть наш бдительный Балагай.
– Только там в полу дырка для древка есть! – уже из фойе донесся голос завхоза.
– Помог кавторангам решить тактическую задачу!
– Куда ж без него!
И художники осторожно подхватили герб и потащили его на сцену.

Вот и сейчас Николай Ильич помог Тоське.
Концерт Пьехи состоялся. Зал был полон зрителей. Были восторг и рукоплескания. Эдита Пьеха в красивых нарядах проникновенно пела, элегантно двигаясь по сцене.
Главный виновник несостоявшегося конфликта Бодряшов сидел на лучшем месте с букетом роз, которые он старательно прятал, чтобы вручить потом тет-а-тет. Но любительница цветов Пьеха их со сцены углядела, спустилась в зал, подошла, и Бодряшов с пылающим лицом при всех вручил ей розы и ручку поцеловал!


***

Днем в Доме офицеров всегда тихо и прохладно. В углу, недалеко от входной двери за столиком с телефоном, блокнотом и ручкой для записи важных звонков, сидит серьезная дежурная с громким командным голосом. Ее строгость и серьезность отпугивает случайных, а иногда и не случайных, посетителей.
В Доме офицеров царит военный порядок и дисциплина.

Скоро Тоська познакомилась почти со всеми работниками Дома.
Заместитель начальника Бодряшов был веселым человеком. И даже немного бесшабашным. Поговаривали, что у него дома постоянные скандалы с женой. Наверное, скандалы и драки были нешуточные, если над их супружеским ложе жена повесила репродукцию картины Джорджоне «Юдифь с головой Олоферна». Об этом как-то смущенно обмолвился сам Бодряшев – потенциальный Олоферн. Они дрались, и жена ходила жаловаться начальству. Наконец, начальству это надоело, и Бодряшова с его Юдифью сослали на периферию, куда-то в Ленинградскую область. Но это было уже потом.
В Доме была библиотека. Ею заведовала Эмма Павловна заведовала. Она была старейшим работником. Одышливая, полная, в просторном синем платье с кружевным воротничком и брошью камеей. Полноправная властная хозяйка библиотеки.
Дома у Эммы Павловны жили кенарь с канарейкой и кошка. Это была ее семья. Кроме работы и дома были и традиции, скрашивающие скуку и одиночество выходных дней. Еженедельные воскресные прогулки по парку в сопровождении библиотекаря Ирины Петровны.
Библиотекарь Ирина Петровна была женщина интеллигентная, питерская. Начальницу Эмму Павловну она уважала и, как казалось Тоське, –  побаивалась. Они были такие разные. Однажды в кафе она увидела их. Эмма Павловна и ее помощница пили кофе с пирожными. А за соседним столиком сидела молодая пара с маленьким сынишкой. Мальчик сидел в распахнутой шубке из кролика, по меху воротника рассыпались локоны его шелковистых волос. Он двумя руками держа пирожное-«карманчик», и на его шубку осыпалась сахарная пудра. И щеки были в пудре. Это было так трогательно и красиво, что родители не делали ему замечание и не смахивали с меха белый порошок.
– Он – ангел! Он – чудный божественный ангел! – говорила Ирина Петровна, и глаза ее блестели от слез. Эмма Павловна безразлично пожимала полными плечами и, ломая ложечкой пирожное, отправляла его в рот.
Ирина Петровна симпатизировала молодой художнице Тоське.
А вот дежурная Клеопатра Тоську так и не приняла за свою и была ею недовольна.
Тоська уже начинала привыкать к тому, что пожилых женщин раздражает само ее существование рядом с ними. Им кажется, что жизнь ее легка и в ней обязательно есть блага, полученные ею без труда и хлопот, и что обязательно – незаслуженно для ее возраста. 
Вот и Клеопатра считала, что новая сотрудница работает в Доме исключительно благодаря своей молодости. Офицерам приятно смотреть на красивые молодые лица.
Клеопатру могло примирить с ней только одно: если бы Тоська вдруг постарела и стала работать в Доме гардеробщицей, надевая не открытое легкое платье, а застиранный рабочий халат и тапки. Или уборщицей. Но эти места в Доме офицеров были заняты, а до старости Тоське было далеко. Какое уж тут примирение!
А тут еще… как-то заехал контр-адмирал Миронов.
– Где новый художник? – спрашивает.
– Рекламу пишет в вестибюле… Позвать?
– Я найду…
Нашел Тоську, пишущую рекламу фильма на планшете. Подошел.
– Ну как вам здесь работается?
– Хорошо работается. Я вам очень благодарна. Мне нравится здесь…
– Я рад, – улыбнулся он. – Если будут какие-то вопросы, нужна будет помощь – обращайтесь. У меня бывают приемы граждан… Дни можно узнать у дежурной. Обращайтесь.
– Спасибо.
– А на какую работу вы хотели устраиваться? Помнится, сказали, что не дозвониться никак?
Тоська замялась: сказать – не сказать… Но он смотрел так доброжелательно, что она сказала:
– В варьете…
В это время в вестибюле появилась дежурная. Ответ Тоськи она услышала. И, недоуменно пожав плечами, громко позвала:
– Афанасий Сергеевич! Вас к телефону!
Миронов повернулся к ней.
– Я сейчас занят. Передайте, что я перезвоню, как освобожусь…
– А… Да… – протянула Клеопатра, глянула на Тоську: «Было бы кем…» и ушла. О примирении больше не могло быть и речи.


Ёлка с иголками

Приближался Новый год...
Неделю назад начальник Плотский ушел на пенсию. Его хорошо и уважительно проводили. И вместо него прислали на первое время молодого лейтенанта Назаревича. Молодой, высокий, худой он не был похож на начальника. И поведением своим тоже не соответствовал. Он не знал, что надо делать. Как надо начальствовать.
Он приходил в Дом рано утром, проходил в огромный кабинет, где на блестящем паркетном полу стояли напольные часы с боем, садился за дубовый стол, брался за голову обеими руками и смотрел на кипы служебных бумаг, лежащих перед ним и, каждые полчаса вздрагивая от гулкого боя часов...
В таком виде его заставала дежурная Клеопатра, которая заглядывала к нему с сообщением о служебных звонках из Политотдела береговой базы.
Назаревич поднимал голову, выслушивал и потом спрашивал:
– И что мне со всем этим делать?
– То же, что делал Пал Григорич!
– А что делал Пал Григорич?
– Сейчас я вам всё объясню!
Все сотрудники помогали молодому начальнику, как могли. И скоро он вошел в курс дел и освоился. Но по молодости лет еще не мог принять и понять некоторые вещи.
Однажды Тоська сидела у него в кабинете. Обсуждался вопрос о рекламе новогодних праздников. И в кабинет заглянул председатель секции ветеранов и лектор общества «Знание» Балагай.
– На базу елки привезли! – сообщил он. – Сколько для Дома заказать? Списочек составили? Он вошел в кабинет.
– Нет, – растерялся Назаревич и покраснел. Он всегда быстро, по-мальчишески, краснел.
– Как? И начальству в Политотдел не звонили? – ахнул Балагай.
– Нет. А что, надо?
– Необходимо! Вот звоните сначала контр-адмиралу.
– Неудобно, он сейчас на службе... Отвлекать...
– Домой, домой звоните! Жене его! Клавдии Васильевне! Вон в книжке есть все домашние телефоны!
Назаревич, уже с пылающим лицом, нерешительно взял трубку, набрал номер...
– Клавдия Васильевна? Это Назаревич... – неловко начал он. – Какой? Ну... я, как бы... новый начальник... Начальник чего?  Ну... как...  Дома офицеров...
– Дай сюда! – Балагай выхватил трубку: «Клавдия Васильевна, добрый день...» – ласково заворковал он в нее. Назаревич и Тоська с любопытством смотрели на него и слушали, как он уговаривает Клавдию Васильевну принять елку...
То, что отвечала Клавдия Васильевна было понятно из ответов Балагая. Жена контр-адмирала капризничала, отказывалась, говорила, что от елки остается много иголок, их надо убирать, а у нее больная спина... На что Балагай обещал прислать матросиков, которые всё сделают... И поставят, и подметут, и уберут, и паркет начистят...
Но Клавдия Васильевна была непреклонна. Жена контр-адмирала!
– Не захотела! Много иголок от елки! – развел руками Балагай, положив трубку. – Список сам составлю. Вам-то не надо? – посмотрел он на Назаревича и перевел взгляд на художницу. Они одновременно замотали головами:
– Не надо!

***

– Ты знаешь, что твой муж будет весной увольняться? – сказала Босенко, заглянув к Тоське в комнату.
– Да, он хотел. Но не сразу…
– Уже заявление подал!
– А я не знала… Значит, выселять будут.
– А нечего увольняться! – злорадно блеснула соседка голубыми глазами. – Мог бы и потерпеть! Всем мужикам тяжело! Мой-то вон – водолаз! Работает! Потому что – семья! Надо сначала квартиру заработать. Мы деньги на кооператив копим! Вы копите?
– Нет…
– Всё ищут легкие пути! А мой, он – водолаз... Что, ему легко, думаешь?.. А я – дворником грязь мету! А тебя Миронов вон пристроил…
– Босенко, новый год на носу. Чего ты злишься! Не твой же увольняется! У вас всё хорошо. На кооператив копите. Успокойся!
– Я и не волнуюсь, – тут же успокоилась она. – Это тебе волноваться надо. А что елку ставить не будете? – увидела она в вазе еловые ветки.
– Нет.
– А мы поставили!
– Вы молодцы!
– Это да, – кивнула соседка и ушла.
– До весны еще время есть. Что-нибудь придумаем, – успокоила себя Тоська.
Подошла к окну. На подоконнике стоял керамический домик.
Окошки домика уютно светились от горящей внутри свечки.

Весна...

Весна пришла быстро.
Глеб уволился с завода. Подал заявление на работу в Отделение физико-математических и технических наук. Гениального «Кантора» не взяли. Секретарь отделения академик Липпмаа отказал. В академии наук нужны национальные кадры. А «Кантор» не национальный. Зато он отлично знает физику и математику. Так знает, что удивляется даже кандидат наук, его приятель, который работает в этом отделении. Приятель тоже не национальный, но у его бывшей жены был влиятельный отец. Он и устроил. Сейчас у приятеля в женах – молодая и энергичная аспирантка.
– Наверное, все открытия делаются только национальными кадрами? – пошутила Тоська. – Ньютоном, там… Исаак Исааковичем. Куда теперь?
– В вечернюю школу моряков нужны преподаватели физики и математики. Я подал заявление.
– Ты точно подойдешь! – обрадовалась Тоська. – Мы купим тебе новый костюм.

Через несколько дней Глеб пришел удрученный.
– Не взяли.
– Почему? Опять нацкадрами не вышел?
– Нет. Здесь – другим местом. Оказывается, когда моряки выходят в море, обучение продолжается, и учитель должен был быть с ними.
– И что? Проверяют на морскую болезнь? – уже от отчаяния придумывала причину Тоська.
– Нет. Где-то там наверху решили, что учитель с такой фамилией обязательно сбежит за границу. И распорядились не брать.
– И что теперь?
– Буду искать другую работу.
– Наш администр. предупредила о скором выселении.
– Завтра в ЖЭУ зайду. Там какие-то работники нужны…
Тоська промолчала. Она вспомнила о приеме граждан у Миронова.

***

На прием к начальнику базы Миронову Тоська надела юбку, открывающие колени, тонкий облегающий свитер и туфли на высоких каблуках.
Перед тем как выйти, осмотрела себя в зеркало.
«Красивым не отказывают!» – вспомнила слова Глеба. Приободрилась.

В вестибюле была небольшая очередь. Ее составляли женщины пожилого и среднего возраста. На Тоськины колени посмотрели укоризненно и даже недобро. Сразу вспомнилось: «…и с укором не глядите / Мне на голые колени…» Она вежливо поздоровалась и села на свободный стул. Женщины пошептались, искоса поглядывая на нее, и продолжили свои разговоры… Тоська прислушалась.
– Я уже который раз…
– Кого-то своего поставили…
– Причину надо уважительную…
«А у меня какая?» – подумала она и вздохнула: – «Как трудно просить…»
Пришли новые просительницы. Сели рядом.
«Одни женщины..» – огляделась Тоська.
 Подошла ее очередь.
– А говорили, что жалоб нет, кроме как телефон занят, – пошутил Миронов.
– И сейчас нет… – запнулась Тоська, не зная, как обращаться к контр-адмиралу.
– Афанасий Сергеевич, – помог он.
– Да. Афанасий Сергеевич, сейчас есть просьба. Муж уволился. Нас из общежития должны скоро выселить. А идти некуда.
– Понятно. Я напишу записку, – Миронов написал что-то на листе бумаги, сложил пополам, подписал адрес, протянул.
– Ее надо отнести вот по этому адресу. Здесь написано, кого спросить. А я позвоню, предупрежу.
– Спасибо! – поблагодарила ошеломленная Тоська: «Как всё просто!»
– А как у вас с варьете? Не раздумали идти?
– У меня уже есть работа. Да и вот… – она кивнула на записку. – Уйти из Дома офицеров с моей стороны это будет… не благодарно.
– Благодарность может быть разная, – вдруг сказал он. Тоська напряглась, а он спокойно продолжил: – Когда пойдете танцевать в варьете, пригласите на программу.
– Хорошо, – механически кивнула Тоська. – Если пойду – обязательно приглашу!
– Ну вот и договорились.
В дверь осторожно постучали, приоткрыли…
– Да-да, помню… – посмотрел Миронов на дверь, потом глянул на лист на столе, махнул рукой: – успею…
Дверь закрылась. Тоська поняла: пора уходить…
Она убрала записку в сумку и встала.
– Спасибо! – не удержалась и сделала книксен.
Миронов подыграл: чинно кивнул.
 Она пошла к двери.
– Про приглашение не забудьте! – смотрел он ей вслед.
Тоська глянула через плечо, с улыбкой кивнула и вышла из кабинета.
 Так с улыбкой и шла мимо сидящих.
– Вот как надо одеваться, когда на прием идешь…
– Молодая...
– Нам-то, как ни оденься…
Но Тоська от радости их уже не слышала. Выселение теперь не страшно. Им есть где жить.


Дом офицеров как Ватикан

Сам Дом офицеров – территориальный объект. «Государство» в государстве. Анклав. Ватикан в Риме.
Так сочиняла для себя Тоська. Искала предметные сходства.
И находила.
Плафонная роспись в зрительном зале Дома – как плафон сикстинской капеллы в Ватикане. Нет, скорее, как плафон Камеры пикта! Круглое окно в голубое небо с белоснежными облаками. День весеннего празднества под веселой гирляндой сигнальных флажков.
Острый форштевень корабля, как грациозная шея павлина, устремлен в небо. На его железном массивном теле – поднятые вверх дула пушек. Сакральность и фетиш силы! Вместо ангелов – люди в белом. Победители.
Тоська искала в Доме новые сходства...
Как у гвардейцев Ватикана, у офицеров Дома есть униформа – и парадная, и повседневная. Но маскарадной желто-синей одежде гвардейцев Ватикана, их гамашам и красному плюмажу на касках далеко до нашей классики: сочетание белого и черного, подчеркнутое золотыми деталями.
Эта форма создана, чтобы подчеркнуть красоту мужчины.
Она сводит женщин с ума, лишает их сна: «Я выйду замуж только за морского офицера!»
Гвардейцы Ватикана дают священную присягу служить правящему понтифику. Работники Дома тоже дают торжественное клятвенное обязательство – быть преданным своему Народу, Родине и Правительству.
И Тоська давала клятву. Это занесено в важный документ – второй по важности после паспорта, в ее трудовую книжку.
И охрана Дома в лице дежурной Клеопатры, как и охрана Ватикана, не пропускает посетителей в шортах, мини юбках и легких платьях с открытыми плечами...
Но Тоська ходит на работу в этих запрещенных нарядах. И офицеры, в отличие от дежурной Дома и охраны Ватикана это приветствуют.
В этом Дом офицеров превзошел Ватикан!
Виват!

Но со временем Тоська почувствовала отстраненность «Рима» от маленького Дома-государства.
Вирус заражения «историко-психологическими причинами», как выразился один местный журналист, витал пока вне Дома – где-то там, далеко...
А Дом жил своей тихой повседневной жизнью, в которой случались и торжества…


Апельсины

К торжествам относились и партийные конференции. К ним готовились с провинциальным размахом: «Что есть в печи – всё на стол мечи!»
Дорогих гостей, участников съезда ожидал продуктовый и книжный дефицит. Бутерброды с икрой и с сырокопченой колбасой – в буфете. В вестибюле – ряды столов с дефицитными книгами для знатоков и для любителей модных обложек. В танцевальном зале, в ящиках, лежали и восхитительно пахли оранжевые апельсины.
Участники конференции с любопытством толпились вокруг изобилия, как дети в магазине игрушек. Прозвеневший звонок волшебным образом превратил их в серьезных взрослых – и они деловито отправились в зрительный зал заседать, а работники Дома, освободившись, заняли их места перед прилавками.
Тоська спустилась вниз за апельсинами. Там уже образовалась небольшая очередь.
– Обслуживаем только участников конференции! – объявила продавщица в белом халате.
– Так мы – не с улицы. Мы – работники Дома. Только сейчас освободились.
– Товар отпускаем только в перерыве конференции! Можете не стоять! Продавщица очистила апельсин, разломила пополам, и, отделив дольку, сунула ее в рот. Жуя, стала деловито просматривать накладные бумаги.
Все стояли молча и оторопело смотрели на нее.
И тут показался Бодряшов. Видно, тоже за апельсинами. Он шел такой бравый, в форме с кортиком! Сейчас он разберется!
– Момент, дамы! Не волнуйтесь! Всё сделаем!
Он уверенно подошел к продавщице.
– Так. Пожалуйста, немедленно обслужите работников Дома офицеров! – лихо отдал он приказ.
Продавщица оторвалась от бумаг и глянула на него, не переставая жевать.
– Я – заместитель начальника Дома офицеров!
– Ну и что? Мне-то не начальник! У меня свой начальник есть. И он приказал во время заседания товар не отпускать. Только в перерыве. И только участникам конференции. Так что нечего здесь стоять и указывать, что мне делать!
И она закинула в рот последнюю дольку апельсина...
Так, наверное, Бодряшову говорила его «Юдифь», когда дома начинала ссору, переходящую в драку...
Бодряшов непроизвольно переместил правую руку к кортику...
Продавщица проследила за его рукой, но не дрогнула. «Солдат ребенка не обидит!»
А Бодряшов представил, что на месте кортика висит шашка. Он выхватывает шашку из ножен, взмахивает и опускает один раз, другой... с такой силой и яростью, что разлетаются разрубленные столы, а под ними звенит стекло разбитых банок, из них хлещет томатный сок, забрызгивая «кровью» белый халат продавщицы, присевшей от ужаса и подавившись апельсиновой мякотью... Под острыми ударами летят вверх половинки апельсинов, брызжет сок, заполняя пространство сладким и неповторимым запахом возмездия...
Но у Бодряшова не было шашки, и он стоял, сжав кулаки так, что они стали красными, а косточки наоборот белыми.
Конца полного унижения Тоська дожидаться не стала.
Ушла.
Она уже видела подобное.
Незадолго до начала конференции… Продавцы книжных магазинов расположились с книгами за столами-прилавками в вестибюле нижнего этажа. И молодая продавщица, прислонившись к колонне, закурила сигарету.
Ей тут же сделала замечание дежурная Клеопатра. Курящая даже не посмотрела в ее сторону.
Это увидел контр-адмирал Миронов и направился к нарушительнице правил и порядка Дома. В черной форме, сияющей золотыми нарукавными звездами и якорями, парадными погонами с золотым шитьем государственного герба, яркими рядами пестрых орденских планок... Слева из-под кителя блестел кортик... Ошеломляюще красивый вид!
Подошел и строго, но вежливо, сказал:
– У нас здесь не курят! Для курения в Доме есть курительная комната!
На что продавщица вздернула голову, выпуская струю дыма вверх и, выпустив, дерзко спросила:
– А кто фы таккой... прика-асыфать…
Прибалтийский акцент сделал ее ответ чужим, отстраненным от него, от этого Дома… Вокруг замерли. А боевой контр-адмирал растерялся. Видимо, воля его уже была поражена «историко-психологическим» патогеном.
Эти сцены стали финалом Тоськиных выдуманных сравнений.
«Ватикан» оказался лжегосударством, и адмирал не был здесь настоящим хозяином. Настоящее кроется в достоинстве. А оно не приходит вдруг.
Мужчина не смог за себя постоять. Контр-адмирал растерялся. Время победителей прошло. Бездействуя сейчас, он не действовал и потом, когда пришло время настоящих действий.
Воины-победители остались там, на фреске потолка зала…


Квартира с комнатой-вытрезвителем
 
Вскоре Тоська с Глебом переехали в коммунальную квартиру в старом деревянном доме. Компанейский молодой сосед Колька с нижнего этажа, помогая таскать вещи, рассказал, что давным-давно в этой квартире жила старенькая оперная певица. В большой комнате стоял рояль. Она давала частные уроки вокала. У нее брал уроки даже сам Георг Отс в юности!

Сейчас в квартире певицы была коммуналка. Маленькую комнату около входной двери занимал неработающий алкаш Хейки. Это была комната прислуги оперной певицы, как опять же сказал сосед Колька, которого Тоська сразу стала называть Николя. Он был похож на француза.
Еще одну комнату занимал пожилой Соломон Маркович, работающий в мастерской по ремонту часов. Когда Тоська первый раз вошла в квартиру и заглянула на кухню, он варил на плите кашу, поглядывая в кастрюльку поверх очков.
Две комнаты достались им. После оперной певицы в них успел пожить мясник с рынка, который и освободил жилплощадь, переехав в отдельную квартиру.
В большой комнате была кафельная печь. А в маленькой, с деревянным балконом, – печи не было. Мясник называл эту комнату «вытрезвителем». Отдыхал в ней после пьянок.
Еще в квартире был маленький туалет, одна раковина на кухне, где умывались и мыли посуду, и дверь на черный ход в подвал, где можно было хранить дрова для печей, и на чердак – развешивать белье.
Перед окном их большой комнаты рос роскошный каштан.
А по двору ходили крысы из подвала соседнего дома. Не шныряли. Ходили спокойно, без оглядки. Их не трогали, и они никого не боялись. Потом, в перьевой подушке, оставленной мясником в подвале, Тоська обнаружила мертвую крысу. Видно, зачем-то залезла и задохнулась. Она была длинная и твердая... Бр-р-р…

Посмотреть на новое жилье пришли знакомые Глеба.
Общительный Глеб успел сойтись с журналистами, когда отнес в редакцию газеты свои сатирические рассказы. Он оказался талантлив и в писательстве. Героем его рассказов был сантехник Петров – человек с ранимой душой и обостренным чувством справедливости. Было с кого писать…
Рассказ про торт с малиной ранил душу… Петров купил торт, зашел с ним в магазин, где молодая, со злыми глазами продавщица потребовала, чтобы он взял корзину… Тогда ввели такое правило. Корзина узкая, с ручкой с одной стороны… А у Петрова – торт в коробке, перевязанный тонкой бечевкой… Продавщица была непреклонна и заставила, молодая гадина, взять корзину… Перехватил Петров пальцем под бечевкой, съехала она в сторону, и торт с малиновыми ягодами, кремом и мокрым бисквитом выдавился из коробки и плюхнулся на цементный пол магазина… У-у-у… Тоська представляла это и плакала от беспомощности перед злым равнодушием.
Пришла журналистка Мила Кудрявцева. Пышноволосая, жизнерадостная молодая женщина с беспокойной душой. Привела с собой писателя Бролера. Он приехал в город недавно, заявил о себе как о гении. В этом ему нужна была поддержка. А Миле надо было обязательно кем-то восхищаться, увлекаться, помогать… Бролер за нее держался старательными ухаживаниями.
Плащ и широкополая шляпа писателя произвели отрезвляющее впечатление на пьяного Хейки, который выглянул из своей комнаты на разговор в коридоре и тут же скрылся за дверью: от таких мужчин – одни неприятности.
– Осип считает, что это шляпа «Стетсон», которую носят американские миллионеры! – пошутила Мила.
На что писатель только кисло улыбнулся.
– А подкладку шляпы, – весело продолжил Глеб, – он никому не показывает, потому что на ней написано «Кимры».
– Нет, эта шляпа больше похожа на «Борсалино», которые носят евреи! – по-свойски вступил в разговор Соломон Маркович, выглядывая из кухни и уже принимая гостя за своего.
Все засмеялись. Бролер заставил себя распрямить уголки губ:
– «Говнюк ты, братец, – печально сказал полковник. – Как же ты  можешь мне, своему командиру, такие вещи говорить?»
– А-а... – открыл рот Соломон.
– Серафимович. «Железный поток», – строго пояснил писатель и, не снимая шляпы, прошел в комнату.
– Получил фашист гранату? – улыбнулась застывшему Соломону Тоська и закрыла за собой дверь.
Вскоре пришел еще один журналист Копытин-Рогинский. В компании любвеобильный Копытин всегда приходил с разными подружками из редакции. Все они были загадочными, с затуманенным взором: то ли – до, то ли – после интимных свиданий. Незнакомок в компании он встречал оригинальным вопросом: «Мы с вами не подживали?»
Сейчас он пришел один.
Мясника, жившего здесь, он знал и бывал у него. Поэтому пришел как в знакомый дом.
Заглянула и поэтесса Полина Викентьевна. С Глебом они познакомились в литературной редакции. Глеб перевел стихи Рильке. Принес редактору.
Тот почему-то удивился его выбору немецкого поэта и отказался от переводов.
– Он не любит Рильке, – потом объяснила Полина Викентьевна. Сама она не любила Чехова, считала его сексистом.
Ее стихи Тоне нравились своей вдумчивой и ясной простотой. Эту простоту в себе Полина Викентьевна скрывала манерностью. И казалось, что написанное ею – не ее, а ее – это что-то салонное: «Дрожал в руках мой белый веер…» Но сейчас Полина Викентьевна была естественной. Увидев из окна идущую по двору крысу, она вдруг громко и лихо свистнула ей вслед! Крыса от испуга дала деру.
Браво, поэтесса!

***

Вот так началась жизнь Тоськиной семьи в новой квартире.
И, несмотря на отсутствие бытовых удобств, на частое присутствие друзей Хейки – таких же алкашей, на их пьянки, воровство вещей из коридора и еды из кухни, они жили, хоть и небогатой, но самостоятельной жизнью, как и мечтала сама Тоська.
Можно ли было назвать это счастьем?
А какое оно, счастье?
Ощущение его было там, в деревне, в ту первую осень, когда она приехала работать учительницей в школе. Ее взрослая жизнь начиналась с романтической, легко звенящей ноты. Казалось, она звенела внутри и, вырываясь наружу, звучала в унисон со всем вокруг: с деревянными избами, палисадниками, кустами золотых шаров, напоминающих детство, осенним лесом... с дровяной плитой во дворе, на которой жарились озерные окуньки, с заходящим теплым солнцем, ароматным дымком от горящих дров и запахом осени.
От всего этого было тепло, спокойно и благостно. Не было невыполненных дел, долгов, обещаний. Было ощущение свободы и покоя. Было любимое дело.
Было будущее. Она уехала оттуда. Сбежала от счастья?
А оно только в этом заключается?


Татарин Венер и фотограф Тарри

– О-ой, зачем вам так много одинаковых кни-иг? – протягивая гласные, пропела молодая черноволосая женщина, разглядывая шкаф с собраниями сочинений на полках. Маленькая кареглазая девочка держалась за ее юбку.
– Торгуете-е?
– Ну да, помаленьку, – кивнул Глеб и представил Тоське гостей:
– Это семья Венера…
– Меня еще «сосиской» называют, – растянул губы в улыбке невысокий и щуплый мужчина. – А ее Ирка зовут, – кивнул он на женщину у шкафа.
– Прямо вот так… Ирка?
– Ну да… Иркя.
– Венер с завода ушел, их из общежития выгнали. Им жить негде. Попросился пожить у нас, пока работу не найдет. А я все равно на сессию сейчас уезжаю…
– Ну да, конечно… Я перейду в большую комнату. А они могут располагаться в комнате-вытрезвителе. Сейчас там тепло.

Глеб уехал.
Теперь, возвращаясь домой с работы, Тоська заставала за столом многочисленных родственников, как сказал Венер, – «братишек». Все они были небольшого роста, с одинаковыми плоскими носами, лицами и даже карие глаза у них были плоскими. Иркя, как хозяйка, кормила и поила их чаем.
Тоську гостеприимно усаживали за стол. Она усаживалась. Чай был для нее непривычным. С добавлением каких-то трав, горячего молока, соли, перца и сливочного масла.
«Братишки» с «хозяевами» пили такой чай с удовольствием. За столом шутили, смеялись. Шутки у них были такими же плоскими. как и лица. Но Тоська, соблюдая этикет, улыбалась. Венер рассказывал о своей мечте: он хотел построить двухэтажный дом наподобие общежития, в котором когда-то жил сам, и разместить в нем всю свою многочисленную родню.
Тоське чай не понравился, но каждый раз, приходя домой, отказываться от него было неудобно.
Она пару раз заставила себя его выпить, а потом просто стала задерживаться на работе или гулять по городу, чтобы гости успели почаевничать и уйти. Но они оставались, чтобы смотреть видеокассеты. «Братишки» брали их в прокате. Ирькя любила индийские фильмы.
Ждать, что Венер быстро получит жилье, не приходилось.
Тоська уже приходила домой только ночевать. А тут еще их дочка заболела… Ночи стали беспокойными. Она терпела. Люди в беде.

Однажды, возвращаясь домой после работы, Тоська встретила во дворе соседку Майку, бывшую жену Николя. Хотя они и развелись, но родители Николя посчитали необходимым оставить Майке комнату в своей квартире. Не выгнали на улицу, как это сделали с семьей Венера, которая сейчас жила у нее.
Майка, ведь тоже «уволилась» из семьи! А отец Кольки – эстонец и полковник милиции! Ему все карты в руки. Но он не воспользовался своим положением. В милиции служили и порядочные люди.
Майка остановила ее.
– Я сегодня к тебе поднялась, а на звонке твоей фамилии нет. Какая-то татарская. Что случилось?
– Семья временно проживает. Дочь заболела, врачи приходят… вот Иркя свою фамилию у звонка и повесила.
– А-а… А я уж подумала, что ты уехала. Слушай, сегодня утром ко мне зашел молодой мужчина и о тебе расспрашивал.
– И что ты обо мне рассказала?
– Так, в общих чертах...
– Майка, ну зачем ты чужим обо мне рассказываешь? Мало ли? Вдруг бандит какой!
– Знаешь, я не дура! У него взгляд такой пронизывающий! Вдруг оттуда? – перешла Майка на шепот. – Да я не так много сказала о тебе. Как зовут, что ты замужем, где работаешь...
– А кроме пронзительного взгляда, какой он из себя?
– Ну какой? Усы, бородка, волосы волнистые... И еще такой выступающий неровный ряд зубов нижней челюсти. Это я сразу, как зубной техник, отметила. А что случилось? Ты где-нибудь засветилась?
– Нигде я не светилась. Сама не знаю, – пожала плечами Тоська. И, уже поднимаясь по лестнице, вдруг вспомнила, что вчера ей показалось, что какой-то мужчина шел за ней от светофора до ее дома… Значит, не показалось?.. На светофоре она, почувствовав взгляд, обернулась... Взгляд был пронзительный, изучающий…
В почтовом ящике лежало письмо. Без марки. От руки неровными буквами на конверте написано только ее имя.
Не заходя в квартиру, она вскрыла его.
«Мадам, мы с вами незнакомы... Я – профессиональный фотограф. Вы можете увидеть мою работу. В конверте есть фотографии. Не согласитесь Вы мне позировать? Мадам, мы могли бы встретиться...»
«Мадам... могли бы встретиться...» –  колеблющиеся в наклоне и размере печатные буквы и стиль письма выдавали неродной язык автора.
Это и есть тот незнакомец, о котором Майка рассказала.
Она разглядела фотографии... Профессиональные... Черно-белые... Молодые девушки... одетые... Как на документальных фото... Ничего особенного! Зачем я-то понадобилась? Вон снимал бы Майку...
Но обращение «мадам» на нее подействовало так же, как действовал и сам город. Она чувствовала его непривычную атмосферу, которая призрачно, не до конца ясно, была наполнена чужими традициями, чужим языком, другой культурой... Эти призраки она улавливала сама своим чутьем, и возвышала своим воображением, и старалась проникнуться их духом. Искала гармонию с собой, со своей жизнью, которую всё никак не могла правильно выстроить...
И тут вот так вот просто предлагают войти в другую жизнь, посмотреть изнутри, что-то понять!
Ну что ж, «мадам» готова встретиться!


Летняя встреча

На тарелках под белоснежной горкой взбитых сливок лежали нарезанные бананы. В фужерах искрилось пузырьками холодное шампанское.
Тарри зажег свечу. Без тостов.
Такой легкий ужин аристократов – оценила Тоська и, подражая ему, отпила из фужера шампанского, фруктовой вилочкой подцепила кусочек банана в сливках. Необычно и вкусно! Вспомнила «Ананасы в шампанском» и, перефразировав, воскликнула:
– Бананы с шампанским! «Удивительно вкусно, искристо и остро!..»
Взглянула на Тарри. Наткнулась на его пронзительный, строгий взгляд, казалось, не допускающий никакого флирта.
Как себя вести под таким взглядом? И, ничего не придумав, она тоже сделала строгое лицо умной женщины и сказала:
– Это стихи поэта Северянина.
Объяснять, кто это, не стала. Тарри – интеллигентный человек. 
– У него дом в Нарва-Йыэсуу?
– На Александро-Невском кладбище...
– А-а... Он уже того...
– Да, того…
Печально кивнула Тоська и стала есть густые сливки, подцепляя их вилочкой, как ложкой. Потом принялась за бананы, запивая их шампанским.
Тарри еще наполнил фужеры. Отпил и заговорил сам...
Он говорил, подбирая осторожные слова о своем отношении к советской власти, об оккупации республики...
Ничего нового она не услышала. Знакомые местные журналисты из русских газет тоже не любили власть. Их интеллигентный и ироничный треп об этом она слышала не раз. Особенно выделялся журналист Копытин-Рогинский из главной газеты. Он писал передовицы и статьи, под которыми стояли имена людей из власти. Это давало ему право быть особенно циничным и равнодушным по жизни. А уж как обличал Советскую власть писатель Бролер! Власть его не печатала…
Но Тарри говорил серьезно, будто спеша открыть ей глаза на то, чего она до сих пор не видит и не понимает. Тоська слушала и сопереживала.
Она всегда сочувствовала обиженным. Еще с книги Короленко «Дети подземелья», которую прочитала в детстве и горько плакала навзрыд: так ей было жалко Валека и Марусю.
Но те были голодные, нищие и бездомные…
А у Тарри – кооперативная квартира, дача, тесть – партийный чиновник, жена – в круизе… И он сейчас пьет шампанское, закусывая дефицитными бананами…
«…В группе девушек нервных,
в остром обществе дамском
Я трагедию жизни
претворю в грезофарс...»
Качание, как на волнах…
Ах, Северянин!
Тарри открыл крышку проигрывателя, аккуратно вынул пластинку из импортной обложки с фотографией длинноволосых парней с одухотворенными лицами.
– «Би Джиз»! – значительно сказал он, установил пластинку и опустил на нее звукосниматель.
Тишину нарушил бешеный ритм... В него вступил волнующий вибрирующий фальцет певца... Под пронзительным взглядом Тарри сердце заколотилось в том же пульсирующем ритме.
Горячие композиции в жаркой ночи… “How Deep Is Your Love”… “Tragedy”…
Пузырьки шампанского заполнили и закружили голову…
Бананы с шампанским – «это пульс вечеров»…
«Кто-то был зацелован…»
Северянин, как все настоящие поэты, оказался современен!

***

Тоська пришла домой под утро.
В комнате было накурено. Она открыла окно. Сходила умылась, потом, не раздеваясь, легла на диван, укрылась пледом.
В голове всё еще звучал фальцет Робина Гибба… Холодное шампанское...
И экстатический конец – бананы со взбитыми сливками... Или бананы были раньше?..

Чужая жизнь оказалась, как своя. Такая же не до конца понятая. Из национальных черт были только акцент и глубоко спрятанная обида из тех «историко-психологических» причин. Отголосок этой обиды она увидела тогда в Доме у книжного прилавка... «А кто фы таккой....» В этой обиде она еще не разобралась. У нее были и свои, неразобранные...

В комнате-«вытрезвителе» завозились квартиранты…
Вышла Иркя, любопытно глянула на лежащую Тоську, прошла мимо. Вскоре вернулась и что-то шепотом стала говорить Венеру.
Тот громко шептал в ответ. Обсуждали, где хозяйка была ночью…
– Что у нее было?..  – услышала Тоська и ей вдруг захотелось ответить.
Громко крикнуть, чтобы ее услышали в комнате-вытрезвителе:
– Эротический обряд! Ритуал, камлание... Речи, напитки, удары бубна и пение фальцетом... Введение в транс! Наваждение! Приятное наваждение... И я, как говорил сибирский Геныч... Я, как курица отозвалась на эти звуки... На стук дятла, – она вспомнила лицо Тарри. – нет, на дятла Тарри не похож! Он похож на филина! Вы слышите? Филина! Взгляд такой же – неподвижный, хищно нацеленный на жертву…
Но она не стала пугать квартирантов, молча укрылась с головой пледом и постаралась уснуть.

***

Спала долго. Суббота. На работу идти не надо. Сон был крепкий.
Его не нарушили ни хождения квартирантов, ни беготня их дочки…
Разбудил сигаретный дым. Закурил Венер.
Она проснулась.
Иркя убирала со стола. Из разговора она поняла, что они уже пообедали и собираются идти по делам. Когда они ушли, она встала.
Раздался звонок в дверь. Два раза. Это – к Хейки. Он открыл, сразу радостно заорал. Значит, пришли друзья. Принесли с собой. Будут пить. Хейки был пьющим соседом. И компания ходила к нему пьющая. Иногда у него появлялись женщины. Не те случайные подруги по пьянке, а сожительствующие. Однажды одна такая, просожительствовав с ним некоторое время, ушла и прихватила Тоськин новый плащ, что висел в коридоре на вешалке. Наверное, на память…
– Хейки, – сказала  Тоська, – когда вернется твоя краля, скажи ей, чтобы плащ мой вернула.
– Она не вернется. Она ушла от меня, – с неожиданной грустью сказал пьяный Хейки. И Тоське стало неудобно: его потеря была больше, чем ее.

 Квартиранты вернулись, когда она уже допила кофе.
– Глеб завтра возвращается? – спросил Венер.
– Должен завтра…
– А зачем он в этот институт езди-ит? – спросила Иркя. – Он же учены-ый…
– Хочет еще учёней стать…
– Мы ему ничего не скажем, – понизив голос, неожиданно пообещал Венер. И Иркя согласно тряхнула головой.
– Конечно. Это – не ваше дело, – согласилась и Тоська.
– Ну… вообще-то… – растерялся Венер от такой ее реакции: он ожидал слова благодарности.
– Мы сегодня съезжать буде-ем, – сказала Иркя.
– И куда?
– К братишке… Он к себе берет. Один живет…
«Что ж он сразу-то не взял?»
– Я тут пристроился на работу в одно место. Бригаду набрал. Работаем. Если у Глеба трудности. Пусть обратится…
– Спасибо. А куда обращаться-то?
– Ты напиши-и, – посоветовала мужу Иркя.
Венер достал из кармана потрепанную записную книжку, написал, вырвал листок, хотел протянуть Тоське, но передумал и положил на стол.
– Вот. Передай.

К вечеру они собрали вещи, упаковали и съехали.
Тоська убрала комнаты. Постелила себе в комнате-вытрезвителе и легла спать.

На следующий день приехал Глеб.

***

– Ну как ты?
– Плохо. Не оставляй меня больше одну. Без тебя одиноко.
– А Венер с семьей?
– Их слишком было много… Он тебе записку оставил. На стол положил. В руки не дал.
– Важничает… – усмехнулся Глеб, беря со стола мятый листок. Прочитал.
– И что там?
– Не читала?
– Нет. Тебе же. Лично.
– Работу предлагает.
– Какую?
– Сантехническую…
– Пойдешь?
– Схожу. Посмотрю. Может, понравится…

***

Глеб работал у Венера ровно два дня.
В первый день Венер взял его на халтурку, на прочистку бойлера.
Пришел Глеб с работы грязный, усталый…
– Что, тяжело было с непривычки? – спросила Тоська.
– Да нет… Промудохались с этим бойлером целый день. Какая-то бестолковая работа…
Поев, Глеб взял справочник по химии, почитал и отправился в магазин.
Пришел  с какими-то бутылками и пакетами.
– Что это?
– Соляная кислота и уротропин.
– Зачем?
– В качестве ингибитора.
– Нет, зачем всё это?
– Смесь сделаю, – непонятно объяснил Глеб.
Делал он ее на кухне. Слышался голос Соломона Марковича, потом к ним присоединился Хейки… Вернулся Глеб довольный, с двумя большими бутылями в руках.
– Вот приготовил смесь. Завтра возьму с собой. Бройлер за день будет прочищен!
– А Венер что, этого способа прочистки не знает?
– Наверное, нет. Это такое мое рац.предложение, как сказал Соломон.
– А Хейки что сказал?
– А Хейки сказал, что премию вместе пропьем. Он мне помогал вымерять пропорции. У него глаз наметан на это дело.

***

Назавтра Глеб пришел раньше обычного.
– Ну что? – встретила его Тоська. – Прочистили?
– Прочистили за полдня. Только меня больше на работу брать не будут, – усмехнулся он. – Так бригада решила.
– Почему?
– Почему? – Глеб молча смотрел на нее. Потом тряхнул головой и стал рассказывать:
– Они рассчитывали эту прочистку на месяц растянуть. Ковырялись бы, деньги шли. А за день – как-то непонятно, да и платить мне надо! «За что? – сказала бригада. – Он же ничего не сделал!»
– А за то, что ты знал, что с чем смешать, как и куда налить?..
– Работа головой – это за работу у них не считается!
– А что Венер?
– А Венер согласился. Дал мне… вот, – он вынул из кармана две бумажки, кинул на стол, – и сказал, чтобы я больше не приходил. Не мешал. Они же продолжили возиться с этим бойлером. Вот так и закончился мой сантехнический дебют, – закончил Глеб и комично развел руками.
– Да уж… – невесело засмеялась Тоська. – Зря сходил.
– Нет, не зря, – Глеб достал из сумки мятую газету, положил газету на стол, разгладил рукой.
– Случайно увидел у одного… Отобрал, пока не выбросил.
– Что там?
– Смотри: дополнительный набор в труппу варьете. Просмотр по субботам этого месяца. Не хочешь попробовать? Помнишь, как в зимнем санатории на пуантах под песенки Чайковского плясала?
– Помню. Не плясала, а танцевала! И не под песенки, – сказала Тоська, потом достала из сумки записку, с которой ходила звонить в общежитии. Сверила номера. Номера совпали.
–  Это мне Анна Яновна дала рабочий телефон своей сестры. Она в варьете работает. Зовут Пяйве.
– И ты не позвонила?
– Я же стала работать в Доме офицеров. Кстати, правильно сделала, что не позвонила. Когда ты с завода ушел, кто нас выручил?
– Ну сейчас-то всё в порядке. Позвони.
– А моя работа? – сказала и тут же вспомнила Миронова: «Не забудь о приглашении!» – Нам же с жильем помогли…
В комнату заглянул Хейки.
– Дали премию?
– Дали…
– Ну так… Трояка дашь? Я помогал…
– Заслужил, – Глеб взял со стола одну бумажку.
– Всегда… – радостно начал Хейки, увидев вместо трояка пятерку, но не договорил, махнул рукой и исчез за дверью. В коридоре его уже ждали.
– Компаньон! – засмеялась Тоська.
– Может мне с Хейки заняться изготовлением смеси для прочистки бойлеров?
– Тебя сантехники побьют…
– Да… Эти могут. Ничего, найду работу. А ты сходи в варьете, покажись…
– Сначала найду, где оно находится, – Тоська взяла газету, аккуратно оторвала объявление.


Кафе имени Фейшнера

Нежаркое осеннее солнце мягко освещало стеклянные витрины кафе.
У старого каменного дома стояла небольшая группа экскурсантов. Слышался громкий голос экскурсовода. Тоська подошла поближе.
Это был тот самый Никифоров, экскурсовод с «антимолочной» фамилией. Он вел эту давнюю, школьную экскурсию…
– Бывшее кафе Фейшнера… – вдохновенно звучал его голос. – Запах сдобы и свежесваренного кофе стоял здесь с утра. А вечерами звучала живая музыка Брамса и Листа. Сын кондитера Генриха Готлеба Фейшнера, Генрих Артур, окончив лейпцигскую консерваторию, вернулся домой профессиональным композитором и стал владельцем этого кафе-кондитерской. Теперь здесь собирались его друзья: молодые литераторы, поэты, музыканты. Приезжал в Ревель из Тойла Игорь Северянин, «король поэтов», и, вздернув подбородок, играя «роль гения», читал свои стихи и переводы стихов своего друга, «певца эстетизма» поэта Алексиса Раннита. Поэтические строки ложились на музыку, которая уже звучала в оригинальном и утонченном музыкальном воображении композитора Генриха Фейшнера.
Поэт Раннит слушал декламацию, аккуратно выпуская кружевные облачки дыма. Белели бесстрастные лица женщин, одно лицо волновало: оно, как вуалью, было окутано прозрачным дымком, поднимающимся из чашки с кофе, поднесенной к розовым губам...
 
Много кружев табачного дыма
мной развешано под потолком.
Ликов женщин мел розов от грима.
Я любуюсь тобою тайком…

– А кто он такой, этот Раннит? – спросила экскурсантка из толпы.
– Поэт Алексей Долгошев.
– Русский? – ахнула женщина.
– Наполовину… – начал экскурсовод.
– Зачем вы рассказываете нам об этих, никому неизвестных людях? – вдруг перебил его крупный мужчина в шляпе и даже недовольно повернулся, оглядывая слушающих и призывая к поддержке: – Зачем вы о них вспоминаете?
Тоська успела рассмотреть на лацкане его пиджака значок в виде красного знамени c профилем писателя Горького, цифрой 50 и надписью «Союз писателей СССР».
«Потом побежит жаловаться. И пришлют проверку, и экскурсоводу опять повысят категорию. Он про такой случай рассказывал. А может, сейчас уже всё серьезней?» – подумала Тоська. Наверное, экскурсовод подумал так же.
Он быстро глянул на писателя и сказал:
– Это уже давно забытые персонажи забытого кафе Фейшнера! – и с улыбкой добавил: – Кстати, здесь пекут очень вкусные слоеные пирожки. Особенно хороши с морковной начинкой! Продолжаем нашу экскурсию. Проходим дальше…
«Неизвестные никому и вспоминать о них не надо! Поэта Ходасевича тоже не хотели вспоминать… А вспомнили. Стихи, как светлячки в ночи…» – проворчала про себя Тоська и зашла в кафе.
Вдохнула воздух. Почувствовала запах сдобы и кофе. Встала в очередь за пирожками с морковкой.
Рассчитываясь, спросила у продавщицы про варьете.
– А это на втором этаже. Вход с улицы. Очень популярное. Билетов не достать.

***

Когда Тоська вернулась, Глеб был уже дома.
– Ставь чайник! – она протянула ему пакет с пирожками.
Он тут же вытащил один и, откусив от него, сказал:
– А я нашел работу.
– Где? – осторожно спросила Тоська.
– На ювелирном заводе.
– И... кем?
– Паяльщиком.
– А что это?
– Сборка деталей ювелирных изделий.
– Не побоялись взять тебя с такой фамилией? Возьмешь и сбежишь за границу с деталями изделий…
– Куда я от тебя сбегу? – пожал он плечами. – Ты такие вкусные пирожки приносишь!
– Это из кафе Фейшнера. Там, где варьете. Я сегодня ходила смотреть, где оно находится. Историческое место! Ставь чайник! Я тоже пирожки есть хочу!


***

В последнюю субботу месяца Тоська отправилась в варьете Фейшнера наниматься в труппу. Поднялась по широкой лестнице кафе, вошла в полутемный зал. Из больших окон, неплотно задернутых шторами, еле пробивался дневной свет. В глубине зала на фоне светлого задника проступали контуры высокой круглой сцены. Перед ней за столами сидели люди, разговаривали, курили. Над ними, в узкой полосе света, клубился дым.
«Много кружев табачного дыма мной развешано под потолком...»
Тоська не любила запах дыма в помещении.
Зато вечером в морозном воздухе на узкой улочке Старого города с удовольствием вдыхала аромат дыма модных сигарет «Золотое руно» от идущего впереди прохожего. Такой медово-ванильный аромат в сочетании с запахом свежего снега ей нравился.

Молодой черноволосый мужчина повернулся к ней.
– На конкурс? Переодеваться и на сцену!
– А где…
– В дамской комнате.
Блондинка, сидевшая у окна, встала, взяла сумку.
– Пойдем, покажу…
Они прошли по коридору, вошли в светлую и просторную туалетную комнату.
– Переодевайся.
Блондинка отошла к окну, закурила.
Тоська сняла платье. Блондинка повернулась, оценивающе оглядела ее:
– А ты ничего. Фигура хорошая, ноги…
– А ты здесь танцуешь?
– Нет. На просмотр пришла.
– И как? – Тоська натянула купальник. Стала надевать туфли.
– Никак, – блондинка затушила сигарету, бросила в пепельницу. – Не взяли. А я гимнастикой занималась. Ладно, я пошла. Успехов тебе…
– Спасибо…
Блондинка прошла мимо, и Тоська увидела ее заплаканные глаза.
«Как здесь строго. Может, не ходить… Чтобы потом не плакать?..»
Она осмотрела себя в большое зеркало, повертелась… Хорошо выгляжу!
И вышла.
– Готова? На сцену...
Тоська поднялась на сцену.
Черноволосый щелкнул клавишей магнитофона. Зазвучала музыка.
Тоська вспомнила танцы Анны Яновны и повторила их хореографию, подстроившись под ритм звучавшей музыки.
Музыка остановилась. Остановилась и Тоська. Посмотрела на сидящих в зале.
Некрасивая женщина в очках курила, жадно затягиваясь, как будто заглатывала воздух. Выпуклые глаза под толстыми стеклами очков ничего не выражали. Остальные курящие молодые артистки шушукались между собой совсем неблагожелательно. Ядовито сверкали глаза у носатой брюнетки.
– Шура, ты сначала ее научи ходить! – громко бросила она черноволосому. Но тот не обратил внимание на реплику. Видно, привык к ним. Он разглядывал Тоську доброжелательно. Это придало ей уверенности.
Она спустилась в зал. Вопросительно посмотрела на него.
– Я вас принимаю.
– Спасибо.
– Пяйве, – обратился он к курящей женщине в очках.
Пяйве, последний раз заглотнув дым, затушила сигарету, поднялась и неспешно пошла к ним тяжелой походкой бывшей балерины.
– Возьми ее данные. На следующей неделе жду вас на репетиции.
– Думаешь – «золотая рыбка»? – Пяйве критически оглядела Тоську в упор сквозь толстые стекла. Деликатность ее, видимо, была утрачена еще в кордебалете балетной труппы.
И Тоська не стала говорить ей про знакомство с ее сестрой Анной Яновной.

***

– Меня приняли, – с порога объявила Тоська. Глеб стоял к ней спиной у стола. Пахло канифолью. Глеб паял.
– Поздравляю! – не поворачиваясь, сказал он.
– Ты что, уже работу на дом берешь? – она вошла в комнату, готовая обидеться.
– Извините, это – для меня. Вернее, для жены… – раздался мужской голос.
С дивана поднялся незнакомый мужчина. Он был похож на молодого миллиардера Онассиса и еще – на политического обозревателя-американиста Валентина Зорина.
– Леонид, – представился он Тоське и поцеловал протянутую руку.
Джентльмен! Улыбчивый, с черными глазами, блестевшими из-за стекол очков в толстой роговой оправе.
Пока Тоська обменивалась с Леонидом любезностями, Глеб закончил работу. Повернулся, протянул висящую на пальце серебряную цепочку.
– Держи! Таким цепочкам цена пятачок. Моряки привозят, жены продают… Скажи Доре, чтобы больше не покупала.
Леонид согласно кивнул, убирая цепочку в карман. Тоське показалось, что это он сам и купил, а признавать неудобно. Все-таки, больше Зорин, чем Онассис!
– Значит, тебя приняли?
– Да.
– А куда, если не секрет, – поинтересовался Леонид.
– В варьете. На следующей неделе уже иду на первую репетицию…
– Как всё прошло?
– Нормально. Хореографа зовут Шура. Он мне понравился. А все остальные какие-то неприветливые, недружелюбные…
– Что ты хочешь… артистки, – пожал плечами Глеб.
– У меня есть знакомая. Ритка Погосян, – вступил в разговор гость. – Не знаете?
– Нет.
– Так вот она вывела для себя правило «великой игры жизни»: чтобы чего-то достичь, надо казаться лучше, чем ты есть на самом деле!
– И чего она достигла?
– Поженила на себе Погосяна.
Кто такой Погосян, Тоська спрашивать не стала: раз он идет как достижение – «великая игра» ее стоила свеч.
– В варьете правило Ритки Погосян не сработает. Там правило другое: для того, чтобы чего-то достичь, надо показать других с худшей стороны.
И Леонид вдруг стушевался. Вспомнил про цепочку? Или про что-то еще? Всё-таки, он – Зорин…


Варьете имени Фейшнера

– Это что, твоя настоящая грудь? – спросил хореограф Шура.
Тоська стояла в прозрачном шифоновом балахоне, дожидаясь выхода в танце морских волн. Ее дебют.
– Моя. Настоящая.
– Приятно смотреть! Забытое удовольствие!
Длинноносая «ветеранша» варьете сверкнула глазами в ее сторону. Тоська уже знала, что сейчас последует язвительная реплика, которая должна поставить ее на место, чтобы она не подумала, что слова Шуры – правда.
Но зазвучала музыка волн, и она, превратившись в «волну», скользнула на сцену, не дождавшись реплики.
Она была пущена ей вслед.
Хореограф Шура был талантлив, тактичен и дружелюбен.
Но скоро пошли слухи, что он собирается уезжать. Оказалось, что это не слухи. «Отпустите к сыну в Израиль!» – вспомнила Тоська плакат в окне московской многоэтажки.
Шуре не пришлось писать такие плакаты. Может, права была Алевтина, коллега Тоськи по прежней работе в ИВЦ, и здесь к евреям относятся лучше, чем к русским?

***

Шуру вызвали в партком. Партком заседал в кабинете директора кафе имени «Фейшнера». Директор, полный  мужчина с багровым лицом пьющего гипертоника, всегда веселый, всегда подшофе, похожий на старого провинциального актера, спросил, понимает ли Шура, что своим отъездом он наносит урон коммунистическим идеалам?
– Конечно, понимаю! – сказал Шура, и секретарь парткома, укоризненно покачав головой, выразительно указал пальцем на стол. Шура понял этот жест правильно и положил партбилет туда, куда указал палец. На этом официальная часть была закончена. Вечером он устроил в варьете прощальную вечеринку и вскоре уехал.
На его место пришел национальный кадр Тынис, выучившийся в Ленинграде на режиссера массовых зрелищ. Его ноги находились в постоянном движении: он что-то непрерывно сочинял, отстукивая ими.
«Молодой и амбициозный, с книжкой Касьяна Голейзовского под мышкой» – так описал его столичный журналист Михаил Запорожец, регулярно приезжавший в город по каким-то делам и всякий раз посещавший варьете.
– О, Маэстро! – обращался он к новоиспеченному хореографу. Тому это нравилось. Он любил лесть, восторг и внимание к себе.
В нем был эгоизм артиста: он злился, когда публика отвлекалась от его танца на разговоры. С него не должны были спускать глаз! Его должны были видеть!
Для себя и молодого танцора Тынис поставил танец в стиле Фреда Астора.
Они отстукивали по паркету металлическими набойками туфель, синхронно двигаясь, как привязанные невидимой нитью, лишь изредка взглядывая друг на друга. Их глаза сверкали из-под низко надвинутых шляп. И от их танца со сцены в зал шел эротический заряд!
Наверное, столичный журналист придумал книжку Голейзовского под мышкой Тыниса! Его кумиром был не Голейзовский! Его кумиром был Фред Астер! Тынис мечтал танцевать, как он, петь, как он! И хотел его славы!

***

Про обещание Миронову пригласить на программу варьете Тоська не забыла.
Спросила у Гроссмана, как связаться с начальником базы.
– А Миронов сейчас в Москве на сборах высшего командного состава флотов Союза. Вернется не скоро, – сказал Николай Ильич. – А у тебя что-то срочное?
– Нет. Это не срочно.
– Тогда подожди его возвращения.


Стиль а la folie

– Я придумал тебе костюм для номера в варьете! В стиле а la folie…
– Ой! Правда? – обрадовалась Тоська. – И какой? Расскажи!
– Вот представь… – Глеб поискал глазами перед собой… Он видел его…
– Стеклянная вязь, жемчуг, облако воздушных перьев, блеск стразов – и внутри этого благолепия – ты.
– Красиво! А поконкретнее? Что на мне?
– На руках, шеи, плечах – сверкающий каскад, как будто водяных брызг…
– А на груди что?
– Ничего.
– Так здесь еще никто не танцевал!
– Значит, будешь первой! – легко сказал Глеб.
– Хорошо! – так же легко согласилась Тоська, воодушевленная красотой описания. – А из чего будешь делать… брызги?
– А-а! – поднял Глеб указательный палец. – Сейчас покажу.
С видом фокусника он достал их шкафа коробку. Тоська ее раньше не видела и сейчас с интересом смотрела. В коробке лежали платяные мешочки.
Глеб аккуратно вытряхнул их на стол. А потом стал раскрывать каждый…
Рассыпались по поверхности стола жемчужины, хрусталь, граненые стеклянные бусины с радужным покрытием, сверкающие разными цветами.
– Где ты это взял? – ахнула она.
– Купил, когда на сессию ездил. Не удержался.
– И из каких камешков возникнет блеск брызг?
– Из прозрачного стекла... А вот жемчуг с вкраплением хрусталя – на руки… Вот эти розовые – на запястья… С аметистом – на плечи… – азартно говорил он, разбирая сверкающие разноцветные кучи и складывая их в каком-то одному ему ведомом порядке.
– А перья? Где страуса взять?
– Страуса заменит курица! Сейчас увидишь! – он сходил на кухню и принес целлофановый пакет, набитый белыми перьями.
– Откуда?
– Съездил на птицефабрику. Сидел вместе с работницами, общипывал кур. Когда уходил, меня спросили: «Что, и курочку не спиз.ишь?»
Тоська смеялась.
– Я давно хотел тебе костюм сделать. Вот, готовился…
Тоська растроганно посмотрела на него.
– Спасибо…

***

Вечерами Глеб раскладывал на столе пакеты со стеклянными бусинами и колдовал над костюмом, плетя из них замысловатые погончики на плечи, ошейничек на шею, браслеты на запястья и на предплечья. Вплетал жемчуг.
На работе спаял из проволоки каркас для головного убора. Его Тоська расшила стразами, стеклярусом и бисером…
С журналисткой Милой он сходил в костюмерные цеха театра. Мила делала репортаж, и он подсмотрел там, как сделан веер из лже-страусиных перьев, – и сделал по образцу такой же – из куриных. И перья – на головной убор…
Наконец, костюм был готов.
Тоська примерила его дома…
– Я уже вижу танцевальный номер! Он должен заканчиваться так… – Глеб протянул руку к Тоське… щелкнул замочек на ожерелье вокруг шеи, и сверкающие прозрачные «брызги» скользнули по ее телу на пол… А-ах… – со вздохом упали перья, освобожденные волосы рассыпались по голым плечам… – и в затихающих звуках музыки почти растворяется шепот: «Жё тэм а ля фоли!» 

***

– Ну, показывай – сказала Пяйве и закурила.
– А что?.. Что сейчас будет?.. – заинтересованно заговорили артистки. Они уже собирались уходить после репетиции.
– Увидим! – откликнулась Пяйве и затянулась, заглатывая воздух.
Все тут же расселись за ее спиной и тоже закурили. Хореограф Тынис включил софиты.
– Готово!
Тоська, волнуясь, вышла на сцену. Встала под светом софитов, вскинула руки, улыбнулась. Сделала несколько па, поиграла веером…
В зале стояла тишина. Потом раздалось какое-то шушуканье. Знакомое. Такое было в первый ее приход сюда. Яркие софиты слепили, не были видны лица сидящих. Тоська вышла из-под их света, взглянула…
Ну, улыбнитесь! Почему смотрите так недобро? Почему опять ядовито сверкают глаза у ветеранши? Почему молчит Пяйве, жадно глотая дым?
А Тынис? Для хореографа – такое нераспаханное поле для фантазий!
Не-а…
Никто не увидел красоты костюма! Оправы, подчеркивающей очарование почти обнаженного женского тела. Не заметил изящества переплетений матового жемчуга и хрустального стекла, играющего радужным блеском в лучах света.
Для всех это был костюм для стриптиза, где – услышала она – «голые сиськи показывают».
Тоська растерялась.
Костюм тут же примерила на себя другая – «сиськами» побольше.
Вышла на сцену, и тут же раздались мстительные аплодисменты.
О, артистический мир!
Никто из вас не участвовал в творческом процессе. Ни у кого не хватило фантазии и таланта сделать такой костюм! Никто не поблагодарил и не похвалил работу Мастера…
Сейчас он стал разменной монетой в начавшемся балагане, и скоро поблекнет, затрется от жадных до амбиций потных женских тел!

Глебу об этом она не рассказала. Его костюм стал украшением программы варьете Фейшнера. Он уже оставил о себе память. И пусть теперь другие выходят в нем на сцену.
Тоська была первой.


Рождество

Незаметно пришла зима.
В варьете отмечали Рождество – праздник религиозный, не светский.  Его не полагалось отмечать. Но отмечали. В труппе, задолго до Рождества, тянули из шапки скрученные бумажки с именами, кто кому будет покупать рождественский подарок.
Под Рождество вечером в кухне кафе уже стоял запах жареных кровяных колбасок и тушеной капусты. Пекли печенье. Пахло корицей и гвоздикой.
И после программы в маленькой гримерке, в хвойных и мускатно-гвоздичных запахах, артисты делали подарки друг другу. Пили глинтвейн. Всё было по-домашнему. Прежние обиды на время забывались. Все становились близкими, почти родными.
Даже язва-«ветеранша» хорошо улыбалась. Пришел ее муж. Она гордилась им. Муж титульной нации был похож на артиста, которые в фильмах играли иностранцев. Когда-то давно, после «учебки», его, в группе юных сержантов, привезли в дивизионный городок. Была унылая, слякотная осень, соответствующее настроение. Но как-то вечером после ужина вышел он на улицу и увидел ее... «Донька командира!» – сказал сослуживец. «И пропал казак!» После службы вернулся он домой с женой.
– У нас неземная любовь! – говорила «ветеранша», и глаза ее горели.
Так же они горели, когда она говорила о ком-нибудь гадости.
Она еще не знала, что их «неземная» любовь в скором времени закончится. Муж полюбит свою, местную и уйдет к ней. Защитить дочь и вернуть мужа назад, приедет отец «ветеранши». Он приедет при всех своих военных регалиях и даже в полковничьем мундире, и прямо с вокзала пойдет в ЦК партии. Но там уже будут витать свободные настроения. И его медали уже не будут сметь бряцать. Аргументом в споре: прав – неправ станет национальная принадлежность. За национального мужа, собирающегося стать вольным, заступятся свои, такие же национальные.
Но пока она этого не знает, и радостно улыбается.
«Обнимитесь, миллионы!
Слейтесь в радости одной!»
Почему бы и нет? Ведь не навсегда. Хотя бы на время праздника.

Новый год

Новогодняя программа варьете закончилась за час до наступления Нового года. Под звонкоголосую группу „ABBA“ был  последний выход всех артистов: «Happy New Year!» «Head uut aastat!” «С Новым годом!»
После окончания программы все быстро разбежались: кто домой, кто в гости.
Тоська пошла домой. Дома ее ждала красивая густая ель с длинными коричневыми шишками, которую они купили на рынке.
Перед уходом она протопила печь. Глеба дома не было. Его послали в командировку, но на обратном пути что-то произошло. Он позвонил, обещал  успеть к новогодним курантам.
Идя по зимнему холоду, она представляла, как придет домой в теплую, уютную комнату, зажжет свечи, поставит кассету… Сначала возникнет перезвон колоколов, потом раздастся густой бас певца Ивана Реброва:
«Ти-и-хая ночч, свя-ятая ночч...
Всё-о кругом спии-т…»
Эту кассету и еще одну, модной певицы-эмигрантки с Брайтона, ей подарил их знакомый – портной Иосиф, лицом вылитый Казанова с картины художника Менгса.
Он привез кассеты из Америки. У него повсюду родственники, знакомые, любовницы, друзья... Про него говорили, что он – портной со вкусом. Ха! Со вкусом – это Глеб.
Иосиф – влюбчивый, но осторожный мужчина среднего возраста. Если бы он жил не в советское время, а как Казанова – в развратном восемнадцатом веке, он мог бы оставить о себе такую же память «женского обольстителя». Но он жил в свое время и заработал звание «дамского угодника». Звание «бабник» к нему не походило. Это скорее больше подошло бы к их знакомому, журналисту Михаилу Копытину-Рогинскому. Тот не любил долгие ухаживания и денежные траты.
На кухне возился Соломон Маркович. Дверь в его комнату была открыта. Слышались звуки работающего телевизора и голоса. Наверное, гостей.
– С наступающим! – крикнул он Тоське. Она помахала ему рукой.
В комнате Хейки уже шумно пили. Глеба еще не было.
Войдя к себе, она зажгла свечи и включила кассету модной певицы (Реброва с его «тихой ночью» оставила на потом). В комнате было тепло, пахло хвоей. До Нового года оставалось полчаса. Успеет ли?..

– Пpиходит к нам негаданно па-аследняя любофф...
Мне надо зна-ать, что я еще любима-а!..» –
певица пела с легкой шепелявинкой.
Тоська достала из холодильника шампанское, заранее приготовленный салат в стеклянной салатнице.

– Судьбою запоpошена па-аследняя стезя-я! –

цыганские интонации звучали чувственно. Ресторанная песня. А сердце замирает, словно звучит Моцарт.

– Я помню радость и смятение-е!
Я знаю тайну одиночестффа-а!..

На этих словах без стука открылась дверь в комнату.
На пороге плечом к плечу стояли пьяные Хейки и его подруга, когда-то ушедшая в Тоськином плаще. В руках они держали бокалы с шампанским.
– Тени, отраженные свечами-и… – волновалась певица.
– Тонья! – заглушил Хейки ее волнения. – С Новым годом!
– Что? Уже наступил?
– Тонья! – протянули они бокалы. Она поспешно стала открывать свое шампанское. Пробка – в потолок! «Ой-ёй!» – вскрикнула Тоська, облитая вспенившейся струей.
Подруга Хейки стояла молча, слегка покачиваясь, и смотрела оловянными глазами сквозь Тоську. Хейки был посильней. Стоял твердо.
 Тоська по очереди стукнула своим бокалом по их, прочно зажатых в руках. Выпили.
– Зайдете? – она гостеприимно показала рукой на стол.
– Ei… – Хейки развернул свою неподвижную подругу, и они ушли.
Она закрыла за ними дверь. Села за стол, допила шампанское из бокала, зачерпнула ложкой салат.
– По счастью безмятежному тоскую-ю… – причитала певица.
Тоська посмотрела на свое платье, облитое шампанским и тоже пригорюнилась, забыв о муже, которого как бы полагалось ждать у окошка и шампанское без него не пить…
– И ты мне в этом просто па-ма-ги! – песня закончилась, и тут стукнули в дверь, просунулась голова Хейки:
– Tонья, твой приехал! – и, по-хозяйски, гостеприимно пропустил улыбающегося Глеба вперед и закрыл дверь.
– С Новым годом!
– Проходи, – почему-то растерялась Тоська. – Что случилось-то? Авария?
– С Новым годом, – подошел он. Она подставила щеку, он чмокнул.
От него пахло морозной свежестью и мандаринами, которые он уже доставал из портфеля.
– Аварии не было… У пассажира что-то с сердцем…  – коротко объяснил он, доставая из портфеля бутылку шампанского.
– Жив пассажир-то?
– Не знаю. До больницы довезли! – пожал он плечами. – Ну, давай накрывай на стол. Будем догонять ушедший старый год…
Тоська захлопотала. А Глеб сходил, умылся, переоделся.
– Вот тебе новогодний подарок.
Он протянул ладонь. На ней лежали серьги. Серебряные цветы каллы с бриллиантовыми тычинками.
– Это ты сделал? – восхитилась она.
– Да. Вот посидел ночью. В командировке делать было нечего…
– Спасибо! Тоська тут же вдела серьги в уши. Покрутила головой перед зеркалом.
– Как?
– Во всех ты, душенька, нарядах хороша!
– Садись за стол! Я приготовила твой любимый салат!
Тоська выскочила на кухню за тарелками.
Там были Соломон и какая-то женщина. Первый раз Тоська видела у него женщину. Она мыла посуду. А Соломон развлекал ее разговорами.
– С Новым годом! – сказала Тоська.
– С Новым… – оглянулась женщина.
– Цилечка, это  Тоська – моя соседка. Познакомьтесь…
Тоська вежливо присела, слегка склонив голову.
– О, какие у тебя серьги! – заинтересовался Соломон, наклонившись и разглядывая их. – Каллы? Красиво, но опасно!
– Почему?
– Каллы называют цветами смерти! Еще говорят, что каллы в доме предвещают скорую беду или смерть!
– Моня, – повернулась от умывальника Циля, – зачем ты пугаешь девушку!  Тоська, не слушайте этого мешигинэра! Каллы символизируют чистоту и невинность.
– Циля, это ты говоришь глупости! Она замужем, – вдруг сказал Соломон.
– Тогда – семейное счастье и гармонию! Счастье вам в дом!
– Спасибо, Циля! Вам – тоже! – поблагодарила Тоська и, взяв тарелки, поспешила в комнату.
Там Глеб щелкал пультом телевизора. Нашел «финнов».
– Fernsehballett!
Тоська расставила тарелки, наложила в них салат.
Они сели за стол. Она потрогала серьги: «Беду или смерть…» – и покачала головой, отгоняя эти мысли. «Глупости!»
– Ты что?
– Радуюсь. Мне сейчас сказали, что твои каллы приносят в дом счастье и гармонию!
Глеб разлил по фужерам шампанское:
– С новым годом! С новым счастьем!
Они чокнулись, выпили и стали есть салат, поглядывая на телевизор.
Там, на экране красиво двигались по сцене полуобнаженные танцовщицы в перьях.
Впереди кордебалета появилась солистка. В костюме уже без верхней части. Топлес. Смуглая, узкобедрая мулатка...
– Сюзан Бейкер! Солистка! – со знанием дела сказал Глеб, механически поедая салат и не отрываясь от экрана. Узкобедрая солистка двигалась собрано, даже когда извивалась всем телом. Казалось, что Глеб не любуется ею, а видит на ней что-то другое… Когда она исчезла в облаке дыма и перьев, Глеб оторвался от экрана и основательно переключился на салат.
Он ел его и рассуждал о красоте и эстетике костюма для эстрадного танца-топлес. Тоська с интересом слушала, стараясь не замечать следы салатной заправки на его губах. Она слушала и смотрела на экран телевизора. И вдруг подумала, что не делает ему замечание… Почему? Не знает как, чтобы не обидеть… А может, она просто его любит? Когда любишь, недостатков не замечаешь. Или привыкаешь? Вот как Анна Каренина: и хруст пальцев мужа и его уши начали ее раздражать только после происшедших с нею метаморфоз и с пришедшим ощущением притворства по отношению к мужу, которое длилось... девять лет!
Так думала Тоська, слушала Глеба, запивала салат шампанским и смотрела на экран телевизора...
Потом она вдруг почувствовала, что устала. Пересела на диван, прислонилась головой к спинке, закрыла глаза и не заметила, как уснула.

Когда проснулась, за окном в свете фонаря падал снег. Комната уже выстудилась, но ей не было холодно. Она была укрыта теплым одеялом, под головой была подушка.
Телевизор не работал. За стеной у Хейки было тихо. Отсыпается после пьянки.
Глеб, наверное, тоже спит в комнате-«вытрезвителе».
Тоська устроила подушку поудобней, поплотней завернулась в одеяло и опять крепко уснула. Впереди были свободные дни.


Перестройка

Весной в стране началась перестройка.
Она напомнила Тоське время, когда в школе объявляли, что уроков не будет. Все свободны! Ученики радовались этому неожиданно привалившему счастью, мчались из школы с щенячьим восторгом от свободы, которой они не знали как распорядиться. Иногда эта свобода приносила несчастья: одна ученица, ошалев от общей радости, выскочила из школы на дорогу, прямо под машину. Осталась жива, но раздробленная лодыжка сделала красивую девочку инвалидом, и что-то не сложилось у нее из-за этого в будущем.
В перестройку многих ждала судьба этой девочки.
Свобода оказалась ловушкой.

***

И тут вышел Закон об индивидуально-трудовой деятельности.
Глеб ушел с завода и стал индивидуальным предпринимателем по принятому закону, который разрешал «индивидуальную трудовую деятельность, основанную исключительно на личном труде граждан и членов их семей».
Он получил кредит для обустройства ювелирной мастерской, помещение – в аренду и начал работать ювелиром в «сфере бытового обслуживания населения». Впервые за шестьдесят лет в СССР была легализована предпринимательская деятельность.
Индивидуальные предприниматели трудились. У ментов, органов и бандитов – что было тогда одно и то же, – появилась работа.
И вокруг Глеба сразу появилось много ненужных, лишних людей.
Тоська часто заходила к Глебу в мастерскую. Там всегда были люди. Его старые знакомые, приятели, клиенты, знакомые клиентов…
Глеб был человеком общительным, поэтому знакомства росли как снежный ком. У него в мастерской она познакомилась с сыном местного композитора. Сын сам пробовал писать музыку и, то ли она у него не получалась – то ли получалась, но от наступавших эмоций он регулярно ломал очки и приходил их чинить.
Постоянно несли запаивать серебряные цепочки. Такие цепочки задешево покупали и пачками везли моряки с судов, ходящих за границу. А жены продавали их здесь, уже за хорошую цену. Непрочные цепочки рвались и быстро ломался замочек. Глеб чинил их.
Однажды Тоська застала в мастерской молодого мужчину с крупной головой и аристократической осанкой.
– Михкель, – представился он, чуть наклонив голову.
– Тоня, – она протянула руку для пожатия, но он наклонился и поцеловал ее. Пахнуло смесью бормотухи и хорошего одеколона. Затылок его уже начинал лысеть. 
– Извините, должен покинуть вас! – Михкель выпрямился, еще раз наклонил голову, повернулся и прямо прошагал к выходу. Вышел и аккуратно закрыл за собой дверь.
– Кто это был? 
– Мой приятель. Шофер, на заводе работает. Посмотри!
Кира на пальце поднял за цепочку ридикюль из золотой плетеной сеточки, покачал. Сверкнули камни на рамочном замке...
– Красиво!
– И вот представь себе, что эту красоту Михкелю в скупке оценивают на вес! А здесь фермуар на платиновой основе и настоящие бриллианты!
– А кто этот  Михкель? Откуда у него такой ридикюль?
– Бабка Михкеля была фрейлиной императрицы Александры Федоровны. Перед смертью отдала то, что осталось от ее богатства, единственному внуку Мишеньке.
– Это от бабки-фрейлины у него такие благородные манеры?
– Не только манеры. Он сам – человек благородный. Хоть и пьющий!
– Это заметно! Ты купил эту сумочку?
– Нет. У меня нет таких денег. Он попросил сковырнуть листики с бриллиантами. Золотую сетку отнесет  в скупку. А из листиков я сделаю украшения на заказ, и вырученные деньги с ним поделим...
– Не опасно? Никто не заложит?
– Кто? Все свои.
– А этот, твой новый ученик? – кивнула Тоська на пустой стол, за которым с утра сидел молодой парень.
– Володя Минаев? Да нет, у него жена, ребенок, родители старые… Кормить надо… Вот, попросился в ученики. Я даю ему заказы по ремонту очков.
– И что, на эти деньги он кормит свою семью?
– Вроде, где-то еще подрабатывает…
– Где?
Глеб пожал плечами.
А Тоська вспомнила…

Брошь фрейлины

Она была в мастерской… В коридоре раздались шаги, открылась дверь. В дверях стоял торжественный Михкель.
– Приветствую вас! – наклонил он голову и громко объявил: – Глеб! Я принес!
– Володя, – обратился Глеб к подмастерью, – ты можешь идти домой. Я сейчас мастерскую закрывать буду!
– А я как раз всё закончил! – Володя снял фартук, повозился, убирая стол, взял сумку и, вежливо кивнув на прощание, вышел.
Глеб подошел к двери, щелкнул замком.
– Михкель, я же просил тебя при чужих ничего не говорить!
– Да он как бы свой... – растерялся Михкель.
– Я не знаю, – пожал Глеб плечами. – Так что ты принес? Показывай!
– Еще одну бабкину вещь! – Михкель полез во внутренний карман, осторожно достал сверточек из серой замши, развернул…
– А-ах! – восхитилась Тоська. На серой замше лежала бриллиантовая брошь. К дужке в центре броши были прикреплены маленькие часики. Глеб надвинул на глаза обруч с увеличительным стеклом, осторожно взял брошь в руки, повернул часы.
– На обороте – камея…
– Ну как тебе? – нетерпеливо спросил Михкель.
– Я восхищен!
– А я такое только в музее видела!
– Продать хочу! Сколько она может стоить? – спросил Михкель. – Деньги нужны!
– Вещь музейная! Даже не могу предположить!
– Может в музей обратиться? В Эрмитаж! – предложила Тоська.
– Хорошая идея! Там смогут оценить, а может, даже купить! Как, Михкель, поедешь?
– Нет, я не могу!
– Ладно, потом решим, – сказал Глеб и достал из-под стойки бутылку коньяка.
– Михкель, мы должны выпить за такую удивительную красоту! – он разлил коньяк по стаканам.
– Давайте за мою бабку, которая смогла сохранить эту брошь! Бабка была железной женщиной! Крепкой! Блокаду пережила! За бабку, фрейлину императрицы Александры Федоровны! – Михкель призывно поднял стакан вверх. Глеб и Тоська последовали его примеру. Торжественно столкнулись стаканами: «Бумс-с!..»
Тоська первый раз пила за фрейлину императрицы. Брошь лежала на сером мягком бархате. И казалось, что от него идет тонкий, волнующий аромат духов далекой фрейлины.
В дверь постучали.
– Не открывать? – шепотом спросила Тоська.
Но Глеб уже завернул брошь, убрал в ящик, кивнул:
– Открывай!
В дверях, смущенно улыбаясь, стоял ученик-подмастерье Володя.
– Извините! Забыл взять. Хлеб домой купил, – зыркнув на стойку, он прошагал к своему столу, вытащил какой-то пакет из ящика стола и поспешил к выходу.


Кто писал доносы?

Тоська уволилась из Дома офицеров еще летом. Но иногда заходила в Дом офицеров в библиотеку к Нине Петровне.
В очередной ее приход она неожиданно встретила Миронова.
– А я не забыла об обещании пригласить вас на выступление! Только вас не было в городе. Вы были на каких-то сборах в Москве. А потом как-то всё закрутилось…
Тоська заметила, что на словах о сборах у него по лицу как будто пробежала волна. Но он справился, улыбнулся:
– Я понимаю. Отойдем, надо кое-что сказать…
Они прошли в вестибюль и там, отойдя к окну, Миронов сказал, что видел дело ее мужа.
– Там! – показал он пальцем наверх.
– И что? – холодея от непонятного спросила Тоська.
– Он – под наблюдением. Слишком много доносов на него написано.
– Кем?
– Друзьями.
– Какими?
– Не знаю. Они под псевдонимами. А фамилии даже мне не показали.
– Вот это да?! – покрутила головой ошарашенная услышанным Тоська. – И зачем?
– Кто их знает… – усмехнулся контр-адмирал.
– И на вас могут?
– Могут, – пожал он плечами с черными погонами с золотистой звездой.
– Не боитесь?
– Я – офицер. Мне бояться не полагается, – опять усмехнулся он и негромко добавил: – Ну а потом меня Бог бережет.
– Береженого Бог бережет.
– Тогда, значит, ангел-хранитель у меня есть! – контр-адмирал Миронов был необразованным атеистом. Но после того давнего случая, когда на военном аэродроме произошла катастрофа – падение взлетевшего самолета, на котором он должен был лететь, но не полетел, потому что не хватило места, – он уверовал в то, что есть какая-то высшая сила, которая оберегает его.
И сейчас в его голосе про ангела прозвучала вера – как тогда, когда он смотрел на оранжево-красное пламя, на черный дым, где в адском жару среди обломков самолета сгорали останки людей, с которыми он только что был на сборе высшего командного состава флотов Союза.
И, глядя на этот ужас, он тогда вдруг почувствовал, что это он сейчас там, в этом аду, что это его тело, вывернутое наизнанку от удара о землю, пожирает огонь... И что это не он сам, а другой, похожий на него, стоит и смотрит на эти раскатившиеся, блестящие оранжевые апельсины – единственные, оставшиеся в живых. Но вдруг кто-то легкий и воздушный пролетел мимо, коснувшись его плеча: «Ты – жив!»
Заболело сердце. Миронов поморщился, приложил руку к груди, глубоко вздохнул несколько раз.
– Что?
– Ничего, ничего, – отняв от себя руку, успокоил он Тоську. – Всё уже прошло.
– Напугали.
– Много у вас друзей? – спросил он, неправильно поняв ее испуг.
– Знакомых много. И не поймешь, друзья они или нет.
– Осторожней надо быть. Ну и завести ангела-хранителя!
– Как? Он же не кошка!
– А он приставлен к человеку с его рождения! Как родится, перекрестят его – и вот ангел рядом с ним всю жизнь. Крещеная?
– Да, – кивнула Тоська: она никогда не придавала этому значения. Но сейчас вдруг почувствовала в этом какую-то важность и, подумав, сказала: – Так те, кто писал доносы, тоже, наверное, крещеные. Скажут, что это их рукой водили, чтобы с ними самими не случилось ничего плохого…
– Нет, это не по-божески! Это уже дьявол их рукой водил, – покачал головой контр-адмирал и, бросив взгляд на свой погон, как-то смущенно сказал: – Что-то я не по чину разговорился…

***

«Кто же это из них мог написать?» – вспоминала Тоська лица знакомых. И, оставив в стороне разговор про ангелов и дьяволов, думала об этих доносчиках, как об обычных людях с обыкновенными человеческими пороками.
Может, кто на крючке?
Портной Иосиф, дамский угодник? Его всё менты тягали, не давали за границу выезжать. А потом вдруг стал «выездным»...
Или Леонид Пананский, который, учась в Москве, диссидентствовал, был ярым антисоветчиком, а, вернувшись, притих, устроился на государственную должность. И советскую власть и гадов-ментов костерит теперь только на кухне…
Или приятель-хиппарь в джинсах «нулевого облегания»? Тоже советскую власть не любит, а свободно ездит хипповать в Америку...
А может, парень, который попросился к Кантору в подмастерья сразу после того случая с неудачной операцией ментов с «подсадной уткой»?

Было так...
В ювелирную мастерскую пришла скромная девушка, попросила колечко золотое починить. А с золотом частный ювелир не должен иметь дело по Закону. Она очень просила, чуть не плакала, больную бабушку вспоминала… Починил. Как только она ушла, в дверь с этим колечком ворвались менты. Умному Глебу удалось отбиться, сказал, что она – его любовница и мстит за что-то. В общем, у ментов – «Не п-полути-илось! – как сказал его друг, эс Тоськец Рихо.
Вот тогда и возник «подмастерье». Сидит, постукивает... молоточком...
Глеб – человек, любящий и умеющий поговорить на любые темы. Так же любил поболтать и его дед, еврей-краснодеревщик из Киева. Договорился, что посадили. Потому что всегда рядом находится ничем не примечательный человечек, который всё слушает, запоминает и, постукивая молоточком, «постукивает» куда надо. Время прошло, а всё осталось так же…

Пройдет еще время, и Глеб сможет увидеть написанные на него доносы с расшифрованными псевдонимами. Узнает, кто их написал. И не удивится. Там увидит и фамилию своего подмастерья.


Гастроли в Москве

Перестройка продолжалась.
Труппу варьете пригласили на гастроли в Москву.
Возникла конфликтная ситуация. Лембита не хотят брать. Лембит – звукооператор. У него любовь с танцором Титом, меланхоличным голубоглазым блондином с женской грацией мягкого, белого тела. Тита пытается всё время подколоть «ветеранша». И он ее недолюбливает. У них постоянные пикировки. Вот Тит проходит через гримерную, где, не до конца закрывшись занавеской, переодевается «ветеранша». Бросает взгляд...
– Не подглядывай!
– Было бы на тьто!
– Ну да, я забыла, что тебя женские прелести не интересуют.
– Это у тебя-то прелести? – спокойно парирует Тит и, перед тем как закрыть дверь, наносит последний удар:
– Тья бы корова мытяла…
Конечно, Лембит нужен на гастролях, но руководитель Пяйве боится скандалов. Недавно Лембит приревновал Тита и нарочно вовремя не включил музыку его танцевального выхода. Тит плакал и требовал объяснений. Потом они помирились. Лембита на всякий случай не берут. Белобрысый Тит кажется даже рад. В Москве у него кто-то есть...
Москва. Середина перестройки...
Артистов везут в микроавтобусе в гостиницу. По радио диктор рассказывает об очередных арестах директоров гастрономов. Шофер напряженно слушает и по окончании новостей ударяет руками по баранке: «Ну, Горбачев, молодец!» – и, быстро оглядываясь то – на пассажиров, то – на дорогу, с воодушевлением поясняет:
– Взялся за этих ворюг! Давно пора! Жрать нечего, а они жируют деликатесами!
В салоне воодушевления нет. Тема для молодых не актуальная, да и устали после самолета, а еще вселяться...
Москва того времени оставила впечатление разгульного праздника.
Как в деревне в Петров день. Веселье. Накрытые столы. Много водки и деревенского пива... Каждый православный должен напиться. «До упаду»! До «лыка не вяжет»! Играет гармошка. Поют, пляшут, веселятся... Впереди – трудная работа: сенокос, жатва, уборка урожая...
А в Москве каждый день – праздник! И никакой предстоящей работы. В ресторане гостиницы за завтраком – красная икра и дефицитные бананы... Приезжие бизнесмены из Сибири... Все что-то продают и перепродают... Строят из себя новых купцов. Один такой разорвал перед артистками пятидесятирублевую купюру. Просто так. Для понтов.
В валютных магазинах очереди. Валюта – доступна. Доступность валюты сравняла законных завсегдатаев этих магазинов с людьми «с улицы». Пропадает ощущение избранности, и законные с неприязнью поглядывают на них.
Работают ночные рестораны, сверкает огнями Тверская... В барах наливают... Многолюдно, весело, пьяно... Ну точно, как в Петров день!
Только это – не деревня, где на следующий день – на работу, на покос и надо приготовить орудия труда: грабли, вилы, бастрики...
Воздух Москвы пропитан другими возможностями обогащения. Без труда. Обогащайтесь, кто как может! В цене «русские невесты».
И в Совинцентре, где выступает труппа, охрана борется с проституцией. Так активно борется, что часто не пускает даже артисток. Они подходят под категорию бесплатно-невпускных: молодые, стройные, хорошо одетые, с косметикой на лице... Не помогают даже выданные пропуска для прохода в Центр.
«Плати и проходи!» – читается на ленивых лицах охранников. Они, как и все вокруг, зарабатывают деньги...
Каждый вечер после выступления артистов отвозят в гостиницу на всё том же микроавтобусе. И каждая поездка сопровождается голосом диктора, рассказывающего по радио об очередных арестах. И однажды – о назначенным страшном приговоре: расстреле директора гастронома.
И опять шофер радуется:
– Так их! Давно пора! Мы что – не люди? Тоже хотим деликатесы есть!
Эти страшные новости о расстрелах по радио в автобусе будоражат нервы...
А в гостинице из радиоточки звучат, не переставая, новые шлягеры...
– «Ма-астер и Маргари-ита...» – балалаечно поет певец кошачьим голосом.
– «Мадон-н-на…» – рычит другой певец лирические строки.
Балалаечность и страстная брутальность эстрадной лирики, бесстрастность голоса диктора в новостях об арестах и расстреле – приметы нового перестроечного времени...

Эти гастроли останутся в Тоськиной памяти горьковатым, полынным запахом хризантем – от лака для волос. И после выступления – несмывающиеся с тела, с груди блестки. Поклонник утром – тоже весь в блестках, но ему это нравится, и он нарочито пытается стряхнуть их с лица, снять с губ, с рук – под многозначительные улыбки коллег...
Тоськин поклонник – коммерсант. Его можно было бы назвать купцом по праву преемственности. Но для купца он слишком интеллигентен и образован.
Купцы в Тоськином представлении не такие. У них должно быть немного самодурства, блажи и чудачества. Может, у поклонника это всё есть, но образование и воспитание не дают проявляться этим несовременным качествам. Его предок-купец блажил и деньги отпустил на строительство домов с дешевыми квартирами для бедных людей.
А он для богатых бизнесменов «русские деревни» хочет строить. Идея в том, что эти благоустроенные «деревни» должны воздвигаться на окраине, на заброшенном пустыре, в какой-нибудь неудоби, в овраге.
Идея государственного масштаба.
И уже есть задел: собственная усадьба, правда – в удоби, а не в овраге.
Поклонник еще и потомственный меценат, и любитель красивых изящных женщин. Хотя не любит faire la cour!
Это всё наследственное. Как и некоторая скупость: две бутылки шампанского за кулисы?
Его фигура – знаковая. Он занимается благотворительностью, поддерживает искусство в лице артистов, «берет под покровительство хорошеньких девиц».
И в фильме «Настя» Данелии показан меценат с его внешностью: усы шеврон, большие очки. Тоськин поклонник – тоже примета перестроечного времени!
 
Закончились гастроли в шумной, балаганной Москве, где жизнь только в настоящем. Кажется, что так будет всегда! Никто не думает о будущем.
Тоська – тоже...


Возвращение в город

Перед началом программы в гримерку забежала возбужденная Пяйве.
– Тонь, ты всё знаешь. Что такое бартрозенбам?
– А где вы это услышали?
– Сейчас пришел за сцену мужик и сказал, что в зале бартрозенбам, и мы должны об этом объявить!
– А, понятно! Не что, а кто! Бард Розенбаум.
– А это что такое?
– Это – кто. Бард – это поэт и певец. Сам пишет песни и сам их поет. А Розенбаум – его фамилия. Его в Союзе все знают.
Тоська вышла и поискала барда глазами в щель между кулисами.
Да, это он. Блики от света скользили по его полированной лысине и застревали в роскошных усах. Сидит, ждет объявления своего имени. Наверное, прикидывает, как встанет, как скромно кивнет аплодирующей публике... А может, его попросят спеть. Что ж, он – не против.
Давно вернулся импресарио, а его всё не объявляют. А может, он и не знает, куда и зачем ходил его импресарио. И он просто сидит и ждет начала представления?
– Пяйве, ну что? Будут объявлять? Его все в Союзе знают! У него такая красивая песня «Вальс-бостон»! – торопит Тоська и напевает: «На ковре из желтых листьев в платьице простом...»
Пяйве слушает и отрицательно качает головой:
– Нет, не будут! Здесь его никто не знает!
– Ну я-то знаю...
– Мало ли кого ты знаешь! Всех объявлять, что ли? Русские его знают, вот пусть у себя и объявляют! Здесь он чужой!
Потом Тоська танцует на сцене и, встретившись с глазами барда, улыбается ему: «Ты – не чужой! Тебя знают и любят... Не объявили... так это так... детали...»
Поэт улыбается в ответ: «В этих деталях и кроется Дьявол!»


Шантаж

Незаметно пришла осень.
День укоротился. Темнело быстро.
После окончания программы было совсем темно, поэтому Тоська, выйдя на улицу из варьете, не сразу заметила мужчину, стоящего в тени высоких кустов. Но когда увидела, то тревожно забилось сердце. Не поклонник же ожидает! Зачем прятаться? А может, он не ее ждет?
Но мужчина вышел из тени и пошел к ней навстречу.
– Добрый вечер!
– Что вы хотите? – недружелюбно спросила его Тоська, продолжая идти.
– Да не пугайтесь вы так! – он преградил ей дорогу, извлек красную книжечку, открыл. Под светом уличного фонаря Тоська успела только прочитать: старший лейтенант... должность младшего оперуполномоченного... имя Сергей… Он захлопнул книжечку и убрал во внутренний карман.
– Мне нужно просто поговорить.
– О чем?
– А вот посмотрите! – он опять засунул руку в боковой карман и вытащил конверт. Протянул его Тоське. Она осторожно заглянула в него. Там были ее фотографии, которые делал Глеб.
– Узнаете?
– Узнаю. И что? Красивые фотографии...
– А если их увидят в политотделе военно-морской береговой базы?
– А при чем здесь база?
– Вы же в Доме офицеров…
– Я там больше не работаю.
– Но знакомые-то остались. А из фоток можно такой монтаж склеить!
– Вы меня вербуете, что ли?
– Ну что вы! Предлагаю вам взаимовыгодное сотрудничество. И никто из умных людей политотдела не увидит ваших фотографий. Заодно и тому, кто делал их, поможете. Я имею в виду вашего мужа-ювелира. Пока его не закрыли.
– И в чем будет мое сотрудничество? Я доносить ни на кого не буду.
– И не надо! Когда понадобится ваша помощь, я скажу. А для начала не могли бы вы достать мне накладные усы и бороду? – попросил он, потом помялся и добавил: – И бакенбарды... Если можно...
– Для слежки?
– Да.
– Это и есть помощь? Конечно, достану. Закажу. Мужа не закроют?
– Пока нам помогаете, нет. Надо только подписать бумагу о сотрудничестве.
– Я ничего подписывать не буду.
– Ладно, ладно. Это потом. Вот мой телефон. Позвоните, когда усы с бакенбардами будут готовы.
Сергей протянул картонный квадратик и исчез… словно растворился в тени кустов и деревьев. Умеют же!

Назавтра Тоська попросила Пяйве заказать в театре у постижеров накладные усы, бакенбарды и бороду.
– Зачем тебе? – удивилась та.
– В народный театр. Приятель для роли попросил, – соврала Тоська.
Пяйве недоверчиво посмотрела на нее своими выпуклыми глазами сквозь толстые линзы очков. Не поверила. Но заказала и принесла. Тоська расплатилась.
Позвонила Сергею. Тот опять ждал ее после программы в тени кустарника. Прежде чем подойти к нему, она огляделась. И, проходя мимо, незаметно отдала ему сверток.
– Мы в расчете?
– Пока да.
– Мужа не закроют?
– Пока нет.

Опер Сергей не обманул. Больше никаких «подстав» в мастерской не было. Хотя подмастерье Володя сидел на своем месте, что-то чинил, стучал... молоточком. Тук-тук... Тук-тук-тук.. Услышал анекдот про китайца и потом всё повторял: «отень кусать хотетца».
«Когда уж он наестся»?
Теперь, каждый раз выходя после работы из варьете, Тоська со страхом вглядывалась в кусты, в тени которых мог ожидать ее Сергей.
Его не было, и она успокоилась.


Мата Хари

Но однажды в дверь квартиры позвонили.
Открыл Хейки.
С похмелья он был всегда злой и грубый. Ему сразу не понравился звонивший. Потому что тот был трезвый, чистый и от него пахло парфюмом. Такой бутылку с собой не принесет.
– Чего надо?
– Соседку вашу, Антонину!
Тоська была на кухне. Она услышала их разговор и насторожилась. Голос был незнакомый.
– Тонь, – заглянул на кухню Хейки, – к тебе из ментовки...
Он был тут же отодвинут железной рукой и задвинут в открытую дверь своей комнаты. А в дверях кухни появился хозяин этой руки. Молодой серьезный человек в штатском.
– У меня к вам есть дело. Пройдемте в комнату.
– А вы кто? – спросила Тоська, не двигаясь с места.
– Оттуда! – человек поднял указательный палец вверх, потом в руках у него появилась раскрытая книжечка. Он секунду подержал ее перед Тоськой, и она исчезла в кармане его куртки.
Из своей комнаты выглянул Соломон и тут же испуганно скрылся.
– Вы от Сергея?
– Да. Пройдемте к вам, – проследив за закрывшейся дверью, строго сказал человек.
– Говорите здесь. Я готовлю. Не могу оставить.
– Сегодня вечером вам надо будет встретиться с одним человеком, – понизив голос, заговорил он. – И сделать так, чтобы он в течение часа никуда не вышел из своего дома.
– У меня вечером работа. Не могу, – нервничая, Тоська шмякнула котлету на сковороду. Брызнуло масло.
– Это будет до работы. За вами заедет машина, потом вас отвезут на вашу работу. Будьте готовы. И убедительная просьба никому ничего не говорить и не звонить. Даже Сергею. Это в ваших же интересах.
Назвав время, к которому Тоська должна быть готова, он ушел.
А она еще некоторое время рассеянно переворачивала котлеты, потом выключила под ними газ и ушла к себе. Стала думать. И посоветоваться-то не с кем. Глеб ничего не знает... Ну не с Хейки же! Он вон тоже ошибся! «Человек» был не из ментовки, а «оттуда»! Тоська вдруг вспомнила, как недавно в компании журналистов, которые уже почувствовали себя свободными и независимыми от цензуры и органов, Копытин продекламировал:

Товарищ, знай: пройдет она,
Так называемая «гласность»,
И вот тогда госбезопасность
Припомнит наши имена!

Журналисты, помнится, радостно заржали: «Конторы уже скоро не будет! Некому будет припоминать!»
Может, и не будет, но пока есть. Вот приходят, пугают: «никому... в ваших интересах...» Возьму и не пойду! Что они сделают?
И опять вспомнила Копытина-Рогинского: «Жизнь отравят!»
Откуда он только знает!
Раздался звонок в дверь. Хейки открыл. Радостно заорал, кого-то приветствуя. Видно, собутыльники пришли, водку принесли! Иначе бы он так не радовался. Галдя, они ввалились к нему, зашумели...
Живут же люди! Никого не боятся! Никому не нужны! Ни милиции, ни органам! А вот Глеб почему-то нужен! Он ведь не диссидент, не антисоветчик... Ну да, запрещенные книги читает. Так он человек начитанный, умный, разберется... Не все эти книги – литература! Чего к нему привязались? Хейки с друзьями вообще книг не читают! Опер Сергей сказал, что Глеб с «гнильцой»! Скорее, это к Хейки можно отнести! Теперь вот и ко мне привязались! Я что, тоже «гнилая»? Одним словом, «логыки не ишши», как сказал когда-то Брежнев Райкину, когда тот пожаловался на глупость чиновников в области культуры.
Вот какая могла быть логика, например, в таком поведении «человека из органов», – вспомнился ей случай…

Как-то она была участницей похода через Клухорский перевал. Закончился поход в Сухуми в доме отдыха. Купались, загорали, пели, танцевали… Как-то вечером группа, встав в круг, ритмично двигалась под Высоцкого: «вдох глубокий, руки шире...». Тоська шла мимо с утюгом, который взяла в администрации. Ее позвали танцевать. Она поставила утюг в центр круга, чтобы не забыть, и заплясала с остальными. К ним тут же подошел молодой человек в костюме и, остановив музыку, строго сказал, что танцевать с утюгом посередине нельзя! Потом он выяснил, что утюг поставила Тоська и велел пройти с ним для каких-то следующих выяснений. Они прошли в отдельный кабинет на первом этаже дома отдыха, и молодой человек записал ее данные. Про себя сказал, что он «оттуда», привычным жестом указав пальцем в потолок. Но Тоська была крайне молода, не испугалась и стала весело препираться. Препирались они долго: Тоська выясняла, вокруг какого предмета можно плясать... Приводила в пример разные: новогоднюю елку, костер… Наконец ему эти препирательства надоели, и он пригрозил, что если еще что-то подобное повторится, то про это будет сообщено по месту ее работы! Ну и где здесь «логыка»? Прав был дорогой Леонид Ильич!
 
– А вот возьму и не поеду!
Хейкины гости уже топтались на кухне. «Я же котлеты на плите оставила!» – вспомнила она, но осталась стоять: «Они их все равно уже сожрали».
К указанному времени во двор въехала машина. Тоська увидела ее из окна...
Решительность пропала. Не поехать она побоялась.
Оделась, вышла из комнаты. Проходя, заглянула на кухню. Там уже никого не было, и котлет не было. В коридоре столкнулась с Хейки. Вид у него был виноватый.
– Чем я теперь мужа кормить буду? – бросила она ему, открывая дверь. Хейки что-то ответил. Но она не услышала, уже спускалась по лестнице.
За рулем сидел сегодняшний человек «оттуда».
Всю дорогу они молчали. Выехали за город. Она знала этот дорогой курортный район. Около двухэтажного особняка за узорчатой кованой оградой машина остановилась.
– Вот там калитка. Через час я заеду.

Как только Тоська подошла, калитка медленно, с тихим жужжанием открылась. Она помедлила входить: «Как в шпионском детективе… Может, не идти? Сейчас этот уедет, я подожду и уйду!»
Оглянулась.
Машина не уехала. «Человек оттуда» смотрел на нее через ветровое стекло. Ждал. И она вошла в калитку.

Через час Тоська вышла из особняка.
Машина уже стояла на месте. Она села на переднее сиденье.
– Куда?
– На работу. В варьете. И побыстрей!
Ехали опять молча. «Человек» всю дорогу как-то странно поглядывал на нее. Так смотрят на больного, чей неутешительный диагноз знают, а самому больному он пока неизвестен. Тоська тоже молчала и ни о чем не спрашивала, хотя очень хотелось спросить: «Кто это был? И что это было?»
Искоса глянула, заметила многозначительную ухмылку, которую он тут же скрыл и поняла, что он не ответит, только так же ухмыльнется.
«И всё-таки кто это был, этот старик?» Она вдруг подумала, что не может вспомнить его лица, в чем он был одет… Помнит только сильные руки… и взгляд, странный такой, будто застывший… Говорил на английском.
Англичанин? Сказал, когда вошла: «Try on the dress one by one!» – вспоминала она, стараясь не упустить деталей…

Платья были развешаны на длинной вешалке за ширмой. Дорогие, старомодные… Туфли – танцевальные, подошвы замшевые. 
Первое в ряду платье было из мшисто-зеленого панбархата. От платья шел приятный аромат.
Старик молча сидел в кресле. Как только она появилась из-за ширмы, он закинул голову, как это делают коллекционеры, знатоки живописи… Жестами показал повернуться, покружиться… Смотрел, будто сквозь нее.
Потом взмахнул рукой – следующее…
Следующим было платье из шифона с «плечиками». Оно пахло ирисом. Она подняла волосы, закрепила заколкой. В стиле той моды…
Он затрепетал ноздрями, снова потянул носом воздух… Щелкнул пультом.
Зазвучало танго. Она знала эту музыку. Танго ревности.
– Пьяцолли, – сказал старик и протянул руку.
Она подошла ближе. Он сжал ее руку в своей – сухой и твердой, встал…
Подтянул к себе, провел рукой по ее волосам, отбросил далеко в сторону заколку, положил руку ей на спину…
Властно и плотно обнял и повел в танце. Руки у него были крепкие, наклоны низкие… Танцевал он грамотно: отпускал ее на вытянутую руку, возвращал обратно, снова плотно прижимал…

«А он – симпатичный», – внезапно вспомнила она его лицо: острые скулы, седина, крепко сжатые губы… И, кажется, не такой старый…
Последним танцем было танго Гарделя в белом, «летящем» платье Мэрилин Монро… От него шел аромат дорогой пудры…

***

К началу программы Тоська успела.
Переоделась, стояла у зеркала, приклеивала ресницы…
В гримерную вошла Пяйве. Принюхалась…
– Кто это у нас «Шанелью номер пять» пользуется?
Артистки задергали носами.
Тоська приподняла плечо, потянула носом… Запаха не почувствовала, уже привыкла к нему.
Пяйве подошла к ней.
– Муж или поклонник подарил?
– Сама купила…
– Ну-ну… Хорошо зарабатываешь.

После окончания программы Тоська побежала в душ смывать запахи. Если Пяйве учуяла, то и Глеб тоже учует. Как объяснишь? Она решила не говорить ему про эту поездку.
Потом, вспомнив про съеденные котлеты, она забежала в ночную пекарню, купила у пекарей пирожки с морковкой. И отправилась домой, прижимая к себе горячий кулек. Запах "Шанели номер пять" был окончательно забит аппетитными запахами пирожков.

– Голодный? – войдя, тут же спросила у Глеба.
– Нет. Я котлетами поужинал, – удивился он. – И тебе оставил. Там, на плите.
Удивленная Тоська побежала на кухню.
В сковороде действительно лежали жареные котлеты. Только не ее, а магазинные. Хейки купил. Ну надо же! Про таких, как он, обычно говорят, что у них нет ни стыда, ни совести. Оказывается, есть!


***

На следующее утро ее разбудил телефонный звонок.
Уверенный и нагловатый голос представился и поинтересовался, знает ли муж, где и с кем она была вчера вечером? И уже с угрозой в голосе добавил, что, если она не хочет, чтобы он узнал это от них, и если сама она не хочет неприятностей, то им нужно встретиться – иначе они сами вызовут ее куда надо.
– Я подумаю! – Тоська покосилась на спящего мужа и повесила трубку. Так вот чего так ухмылялся этот «человек» на обратном пути!

Проводив Глеба на работу, она тут же отыскала телефон Сергея. Хорошо, что не выбросила. Позвонила обладателю накладных усов и бакенбардов: отрабатывай!
– Деньги были в валюте? – страшным шепотом спросил он.
– Какая валюта! – возмутилась она.
– Слава те господи! – понял он по-своему. – Сейчас разрулю.

Скоро в дверь позвонили. Тоська открыла. На пороге стоял очередной неизвестный.
– Вы к кому?
– К вам! – незнакомец снял очки и подмигнул. – Маскировочка!
Это был опер Сергей. Приехал таким Штирлицем. В темных очках, в накладных усах, бороде. И даже бакенбарды нацепил… Маскировался, чтобы не раскрыть своего агента.
Они прошли в комнату.
– Если бы в валюте, трудно было бы отмазать! – деловито начал он. – А так – разрулил. Всё в порядке!
– Да не было никаких денег! Я же вам помогала! Человек сказал, что от Сергея.
– Я никого не посылал.
– А он сказал…
– Водички принеси, пожалуйста!
– Минералка есть, – Тоська подошла к холодильнику.
– Нет! Мне – из-под крана!
Она пошла за водой. Принесла.
– А человечек-то этот был не из нашей конторы! – попивая маленькими глотками воду, рассуждал он. – Ментовская разводка.
«Ай да Хейки! Не ошибся!»
– И зачем им это было нужно?
– Как зачем? – удивился опер. – Хотели взять тебя «на крючок» и осведомительницей сделать. Ты знаешь, куда тебя отвезли и с кем ты встречалась?
– Нет.
– И лучше не знать! Но мелко они работают. И с деньгами тоже...
– Да не было никаких денег! Честно!
– Не было? – посмотрел он на нее взглядом участкового, который иногда заходил к Хейки на предмет выяснения или выявления украденных его собутыльниками вещей.
– А ты в сумочке смотрела? Посмотри! – он кивнул на ее сумку на холодильнике.
Она, пожав плечами, подошла, открыла ее. Трубочку из скрученных купюр, перетянутую резинкой, увидела сразу – лежала сверху.
– А говоришь – не было! Если бы не я, сейчас бы менты к тебе явились!
– И что?
– А то, что это – меченые купюры! И номера переписаны! Они – доказательство твоей вины!
– Какой вины?
– Скажут – своровала!
– И скрутила в трубочку? Как пОшло!
– Что пОшло? – не понял Сергей.
– Эта скрученная трубочка! Да и вообще всё это! Я не знаю, откуда они взялись!
– Все так говорят. Но мы своих не бросаем! Давай сюда!
– Берите…
Сергей накинул на деньги платок, взял их и положил к себе в портфель.
– Вот и всё. Теперь можешь не бояться.
– Черт знает что!
– Да уж! Менты творят беспредел, – согласился опер. – Вот у нас на тебя другие планы. Кстати, ты знакома с таким человеком по имени Михкель?
– Да.
– Это хорошо! А про его наследство от бабки что-нибудь знаешь?
– Нет.
– Зна-аешь! Он – человек пьющий, продает понемногу свое наследство. Таскал раньше в скупку. Там его приметили. Но тут один человечек шепнул, что у него интересная вещица есть! А он ее продать пытается! А ее место в музее!
– У музея таких денег нет!
– Ага! – обрадовался Сергей. – А говоришь не знаешь!
– Я просто предположила. Откуда мне знать?
– Жаль… жаль, что помочь в этом деле не хочешь! – задумчиво сказал Сергей, глядя на Тоську.
– В каком деле?
– Ладно, подойдем к этому наследнику с другого хода! – не ответил Сергей на вопрос.
– С какого? – опять спросила Тоська.
– Есть разные... – опять значительно посмотрел на нее Сергей.
– А что за планы на меня?
– Я не имею права их разглашать.
– Но я же должна знать про себя!
– Ну хорошо... – согласно кивнул он и, понизив голос, стал говорить. – Планы такие… Будем использовать твою красоту и твою экзотическую работу в варьете. Танцовщицы всех привлекают. В наших планах твое знакомство с нужными нам людьми. Шикарные рестораны, гостиницы, курорты… Драгоценности, меха, страусиные перья… Адреналин от тайного задания! – воодушевленно говорил он. Опер был молод и верил в то, что говорил. Верил в то, что от возможности такой роскошной жизни не откажется ни одна женщина.
У Тоськи похолодели руки и застучало сердце: неужели уже нельзя ничего сделать, чтобы отстали?
– Ну, как тебе такая перспектива?
– Вы предлагаете мне стать второй Мата Хари?
– Да! Да. У-уф... – выдохнул он так, что отклеился ус.
– Но у меня семья, дети малые… – от отчаяния врала она. – Я не могу их бросать.
– Да... – потускнел он. – Семья – это святое. Тоська знала, что он недавно женился, и жена ждет ребенка (обмолвился как-то сам).
– Но пожить такой жизнью... Неужели не хочется? Такая перспектива!..
– Мату Хари расстреляли! – срывающимся голосом, как будто речь шла о ней самой, сказала Тоська. – Вы о такой перспективе? Да и аксессуары шпионской шикарной жизни меня не впечатляют. А адреналин я каждый вечер получаю, выходя на сцену в стразах, жемчугах и страусиных перьях! – приукрасила она богатство своего костюма.
– Но есть еще такой аргумент – деньги. За такую работу хорошо платят.
– Нет, извините. Я не хочу быть Матой Хари.
– Не хочется быть такой... роскошной авантюристкой, открывающей ногой любую дверь? Не верю!
– Меня учили, что в дверь надо прежде постучать.
– Да? – недовольно глянул он, но, не сдаваясь, применил еще один довод: – Только теперь на нашу помощь вы можете не рассчитывать! Мы помогаем тем, кто помогает нам! Что теперь с этими деньгами делать? – кивнул он на портфель.
Обращение на «вы» подчеркнуло теперешнее положение Тоськи.
– Они – не мои! И вы это отлично знаете! На них нет моих отпечатков пальцев.
– И без денег найдется что предъявить! – усмехнулся Сергей.
– У вас ус отклеился, – сказала она, напомнив, кто ему помог с постижем.
Но Сергей, поморщившись, уже отдирал усы и бороду, забыв про бакенбарды. Низко приклеенные, они растрепались, придавая голому лицу глупый кошачий вид. Маскировка была уже не нужна. Тоська не захотела стать второй Мата Хари. Ее теперь не надо скрывать. Она – уже не его агент.
Он ушел.
«Кто же подложил деньги в сумку? Старик, любитель танго? Вряд ли. Он или сидел в кресле, или танцевал... Может, кто еще был в доме?.. Человек за рулем?.. Или опер Сергей, когда она ходила за водой? Провокаторы! Что, этим можно «взять ее на крючок»? Получилось или нет?
 
***

Через неделю «человек» снова позвонил.
Тоська узнала его по голосу и по манере говорить.
– Я от Сергея! Он просил передать, что сегодня надо опять встретиться с тем человеком.
– Сергей сказал, что он вас ко мне не посылал! Вы меня обманули и еще деньги подсунули! Чтобы потом шантажировать!
– Шантажировать можно и не деньгами.
– Я уже сказала Сергею, что больше помогать вам не буду.
В трубке молчали. Тоська напряглась: «Чем еще пригрозят?»
И услышала неожиданное:
– Этот человек – слепой...
– Слепой? – не поверила она. – Он же танцевал... платья разглядывал...
– Он чувствует мир на ощупь, видит образами и запахами.
– Вы прямо поэт! Я не понимаю, зачем вам это нужно? Он что, ваш  родственник? Кто он? Объясните!
На другом конце молчали. Тоська подождала и положила трубку.
Вспомнился неподвижный взгляд старика... Такой же взгляд был у слепого в недавнем фильме, который они смотрела в клубе кинолюбителей.
Это был итальянский фильм «Profumo di donna». «Запах женщины», перевел приятель-хиппи, который провел ее с Глебом на закрытый просмотр.
– Фильм получил Гран-при в Каннах, – как всегда быстро и вполголоса рассказывал он, расставляя стулья в зале. Тоська слушала, помогая ему. – В свободный прокат он не выйдет! Там эротический ночной клуб показывают, где официантки обслуживают топлес…
Фильмом Тоська была потрясена!
Что чувствует здоровый, сильный мужчина, потерявший зрение, цинизмом скрывая страдание, которое будет сопровождать его до конца жизни? Цинизм напускной, который дрогнет, когда, слушая слова молитвы, он заплачет...
А музыка, сопровождающая фильм!
Она запомнила имя композитора – Армандо Тровайоли.
А слушая песню Пеппино Гальярди, сама заплакала, как заплакал герой Витторио Гассмана, и почувствовала вдруг такое облегчение! «Che vuole questa musica stasera...» Музыка для вечера, как перевел название всё тот же энтузиаст закрытых просмотров. Мелодия песни не запоминалась: она могла напеть только начальную фразу… Это был тот случай, когда музыка существовала не отдельно от нее, а была ее внутренним состоянием, ее настроением, возникающими эмоциями.
«А может, этот человек, с которым она танцевала танго, так же страдает? Может, он – разведчик, потерявший зрение, выполняя какое-то опасное задание? И звонивший «человек» не имеет права раскрывать это!
Конечно, он – разведчик, раз о нем так заботится контора… Может, танцы – это единственное удовольствие, что осталось в его жизни?..» – стоя у телефона, размышляла она: «Зря я отказалась! Я могла бы расспросить его, что-то узнать!»
Снова зазвонил телефон.
– Это опять я...
– Я поеду. Заезжайте за мной, – сказала она и нажала отбой.
Телефон снова  затрезвонил.
– Я же сказала...
– Тонь, – раздался голос приятеля-хиппи, – в мастерской был обыск! Глеба забрали в ментовку. Сейчас к вам домой с обыском придут… – торопливо договорил он. – Там главный мент Жуховицкий… Партию бриллиантов ищут…
И тут же раздался требовательный звонок в дверь.
Открыл сосед Соломон.
Постучал к ней:
– Ты дома? Тут…


Обыск

Тоська вспомнила, что сказал Сергей на прощанье. Слов на ветер не бросает! Пришли! Но пришедшие были не из органов! Из милиции! Значит, не Сергей! Господи, она уже в этом разбирается!
Обыском в квартире руководил не Жуховицкий... Другой. Опер Николаев. У него были острые скулы и жесткие черты лица. Потом Тоська увидит французский фильм «Багровые реки», и Венсан Кассель, играющий полицейского, в точности напомнит опера Николаева.
Понятыми взяли Соломона и толстую соседку-татарку из квартиры напротив. Хейки с подружкой закрылись у себя в комнате и сидели тихо, боялись, что к ним пристанут.
Соседка-татарка в пестром халате и в платке стояла у двери. Она всегда ходила в цветастом платке, накрученном на голове, и давала Тоське деньги в долг. Деньги у нее хранились в толстом маленьком кошельке и, когда она днем ложилась спать, клала его под подушку, откуда и доставала, выдавая несколько смятых бумажек.
Сейчас она смотрела на снующих по комнате ментов своими карими глазами и было непонятно, как она к этому относится.
Соломон стоял испуганный, но потом осмелел и с интересом наблюдал, как мент выгребает из бархатной шкатулочки Тонину бижутерию... Извлек свернутую ленту со стразами, развернул... Стразы, которыми она обшивала шапочку для костюма варьете, сверкали...
– Нашел! О, как придумали прятать! – обрадованно показал он старшему, руководившему обыском. – На ленту пришивают! Это они и есть... бриллианты? Да?
– Ну что вы... что вы... – встрял Соломон. – Это – стразы! Я в этом понимаю... Немного...
– Понимаете? Откуда? – повернулся к нему старший, и часовщик тут же умолк.
Тоська стояла у окна. Глянув в него, она увидела машину «человека». Он въехал во двор, сидел в машине, ждал. Потом вышел, посмотрел на окна, вошел в подъезд, поднялся. Дверь в квартиру была не заперта. Он вошел, заглянул в комнату, встретился глазами с ней...
– Ты что, Скидлер? Забыл что? – увидел его Николаев.
– Нет... Ребята сказали... Я так, мимо шел...
– Иди, иди...
Он опять посмотрел на нее и вышел.
– Скидлер... – хмыкнул Николаев. Хотел еще что-то сказать, но при ней не стал. Вышел в коридор, и Тоська, прислушавшись, услышала его слова:
– Хитрый черт! И нашим и вашим! Свои дела тайком обделывает. Девочек за деньги поставляет, а потом милицией пугает, сажает их на «крючок»!
– Ага… а еще… – стал что-то неразборчиво рассказывать мужской голос.
«Какая же я дура! Меня просто использовали... Платная партнерша! Жиголо! «Слепой разведчик»... Пеппино Гальярди, Гассман... Дура! Когда я поумнею?»
У нее заболела голова и к горлу подступила тошнота...
– Можно воды?
– Воды просит... Дать? – выглянул в коридор к Николаеву молодой опер.
– Ну дай, конечно! Чего спрашиваешь?
– Я так... для порядка, – смутился тот.
– Он правильно спросил! – подал голос Соломон. – Я знаю, что в стакане воды можно спрятать бриллианты. Они в ней не видны.
Татарка скосила на него глаза и поправила платок. Тоське показалось, что она покрутила пальцами у виска.
– Это вы к чему? – Николаев вошел в комнату.
– К слову... Только к слову... – занервничал Соломон.
– Дайте же мне, наконец, попить! – не выдержала Тоська.
Опер тут же вышел, вернулся со стаканом воды, посмотрел ее на просвет и протянул ей.
– Вот. Все бриллианты я и проглотила! – у нее еще хватило сил шутить. – Можно обыск заканчивать.

Обыск закончили уже под вечер.
– Могу я мужа увидеть?
– Завтра утром вернется – увидите!
Они ушли.
Тоська осталась одна. Ей захотелось лечь, закрыть глаза и обо всём забыть. Но она заставила себя собраться и отправиться на работу.
Вышла в коридор.
Из кухни тут же выглянул Соломон.
– Антонина, ты извини. Я тут с перепугу наговорил. Как будто кто за язык меня тянул. Не соображал, так испугался! Они еще придут?
– Кто ж их знает! Никто от этого не застрахован. К вам тоже могут… – сухо сказала Тоська и ушла, оставив Соломона в душевном смятении, сама не испытывая при этом никакого сожаления. «Жестокой становлюсь… Он же извинился. Надо было успокоить...» – пришли мысли на улице, и ей даже вернуться захотелось, но она не вернулась…

– Что это с тобой? – внимательная Пяйве разглядела ее сквозь толстые стекла очков. – Плакала?
– У нас обыск был.
– Что искали?
– Бриллианты...
– Хер-рней занимаются! – ее глаза под линзами очков зло блеснули. – Сможешь выступать? Или освободить?
– Смогу. Хоть отвлекусь от этого кошмара.

На ночь Тоська слушала песню Пеппино Гальярди из фильма и думала, что Скидлер больше не позвонит, и она так и не узнает, кто же этот слепой старик, любитель танго.


***

Утром вернулся Глеб.
Они сходили в мастерскую.
Посмотрели на дело рук милиции...

Вот так, походя, разрушили дело, разгромили ювелирную мастерскую. Наверное, это было им приятно. Наверное, они испытывали удовольствие, какое испытывает мальчишка, отрывая крылышки мухе. Они разрывали бумагу с информацией о заказчике, в которую был завернут заказ, сбрасывая всё со стола... топча ногами... Не свое.

Глеб потом повесил на дверь мастерской объявление для клиентов, чтобы за своими заказами и по всем вопросам они обращались к менту Жуховицкому. И его телефон – крупно. Тот взбеленился от звонков…
И долго потом приходили за своими заказами клиенты к ним домой.
И Тоська ползала по полу мастерской и, как могла, собирала все бумажки с информацией о заказе, разбросанные отремонтированные очки, запаянные цепочки, сережки и кольца... Потом, извиняясь, отдавала приходившим.

А опер Николаев подружился с Глебом. И стал бывать у них в гостях, что вызывало гнев у бывшего диссидента Леонида Пананского, когда он встречал его у них дома. (А может, это он писал доносы и теперь просто боялся разоблачения при встрече с ментом: вдруг тот, что знает?)
А Тоська не могла понять, в чем причина этой дружбы. Но в фильмах иногда показывали подобные ситуации, и она примирилась с этим непонятным.


И опять Солженицын…

Когда менты «успокоились», за них взялись «конторские». Опять – очередной донос? Теперь они искали запрещенную литературу.
Глебу кто-то дал «В круге первом» Солженицына. Вернее, продал экземпляр перефотографированного запрещенного романа. Его тут же выпросил почитать приятель Юрка Лабковский.
Как-то вечером позвонили в дверь. Тоська испуганно посмотрела на мужа: «Менты?» Он пожал плечами, пошел открывать.
Вскоре из коридора послышались мужские голоса с извиняющимися интонациями. С такими голосами милиция не приходит.
В комнату вместе с мужем вошел приятель Юрка, а рядом, переступал с ноги на ногу, перепуганный мужчина в шляпе и расстегнутой теплой куртке. Под курткой был виден сбившийся галстук.
– Глеб, извини! – говорил Юрка. – Это всё отец! Я уже собрался тебе нести роман, а он...
– Поймите, я испугался! – объяснял Юркин отец дрожащим голосом. – Я испугался, что придут, увидят и посадят! Вы же знаете, что Солженицын... – он понизил голос до шепота, – запрещен!..
«И здесь Солженицын! Наваждение какое-то!» – Тоська обескураженно покачала головой, вспомнив Новосибирск.
– Зря вы, девушка, головой качаете! – глянул на нее отец Юрки, поправляя галстук. – Вы – молодые! Вы не знаете, как бывает!
– И где книга?
– Он ее сжег! – вздохнул Юрка.
Отец кивнул: «Да, испугался, сжег...»
– Ладно, – махнул рукой Глеб. – Не переживайте так.
– Спасибо! Большое спасибо! – отец благодарно кивнул и поспешил в коридор.
– Глеб, ты извини! – опять сказал Юрка.
– А отца-то зачем привел?
– Чтобы ты поверил.
Глеб похлопал его по плечу, провожая из комнаты.
– Слушай! А ты еще говорил, что у тебя есть эта, как ее... книга «Раковые яйца»! Можешь дать? – просительно сказал он, остановившись в дверях. – Я верну! Отцу не покажу!
– Юр, ну зачем тебе эта головная боль? Лучше смотри свои порники! – подтолкнул его Глеб из двери в коридор.
– О! У тебя есть что-то новенькое? – взбодрился Юрка, кивнув на шкаф, где у мужа стояла коллекция порнофильмов. «Созерцатели!» – усмехнулась Тоська.
– Ты уйдешь, наконец? – не выдержала она.
Глеб вытеснил приятеля в коридор и закрыл дверь.
– Что за «Раковые яйца»? – спросила Тоська, когда он вернулся.
– Он перепутал. Соединил «Раковый корпус» Солженицына и «Роковые яйца» Булгакова.
– Деньги-то за сожженную книгу отдал?
– Нет.
– Почему? Он же взял у тебя книгу и не вернул.
– Ну, он взял, но сжег-то не он.
– И где здесь логика? – воскликнула Тоська и с горечью сказала: – Если бы ты знал, как мне все эти твои друзья-приятели надоели! И твои дела с ними!
– Ну всё-всё! – Глеб подошел к ней, приобнял, но как-то не крепко, не надежно.
– Всё уже позади.
– Ты уверен? – отстранившись, посмотрела на него она.

***

Тоська оказалась права. На следующий день к ней домой прибежал испуганный приятель-хиппи, противник советской власти. Прибежал и сообщил, что он только что из мастерской. Зашел в мастерскую, а там – серьезные люди из «конторы». Что-то опять ищут...
– Опять бриллианты?
– Нет, что-то запрещенное. Глеб просил передать, чтобы ты посмотрела дома, всё ли в порядке.
– Юр, на всякий случай, возьми с собой... – вспомнила она про гибрид «Раковые яйца», но не успела договорить.
– Не-не-не! – взвился хиппи, чуть из штанов не выпрыгнул. – Они сказали, чтобы я ничего из дома не брал! Они проверят! Я и так помог. Предупредил! Не каждый бы так смог!
И храбрый хиппи бросился прочь, только джинсы «нулевого облегания» мелькнули в дверях...
Через полчаса в дверь позвонили.
Тоська открыла.
Перед ней стояли два аккуратных молодых парня, в черных костюмах и белых рубашках. «Не милиция»! Тоська уже их различала. Такие «шестерки». Она вдруг подумала, что так выглядел ее завидный институтский кавалер, музыкант и спортсмен, похожий на артиста Де Ниро. Его после окончания института тут же завербовали в областное КГБ. Как-то она увидела его на такой службе: в стайке одинаковых аккуратных черно-белых мальчиков он придерживал парадную дверь, куда входило важное пузатое начальство. Тоська встретилась с ним взглядом и сразу же отвела глаза в сторону, чтобы не конфузить его. Он не отвел. Наверное, он такой же «шестеркой» первое время бегал и выполнял дурацкие приказы... Как вот эти...
– Ваш муж просил отдать нам кое-что. Вы знаете что. Мы спрячем. Это в ваших же интересах!
Честнее глаз, чем у них, Тоська в жизни не видела.
– А кто вы такие? Я вас не знаю.
– Друзья! – предсказуемо ответили они в один голос.
– Вы опоздали, мои храбрые друзья. Вас опередили ваши друзья из другой конторы. Идите и доложите своему начальству, что вы задание завалили. Плохо работаете.
Сказала так Тоська и закрыла дверь.
Из комнаты тут же появился трезвый и злой Хейки. За спиной маячила его очередная подруга. Предыдущая ушла от него в Тоськином плаще. Сняла его с вешалки, надела и ушла.
Они подслушивали.
Выскочил в коридор из своей комнаты и Соломон Маркович.
Смятенные чувства уже оставили его. Он был воодушевлен.
– Надо жить просто и честно, как живут все честные люди! Смотреть наше телевидение, а не «финнов»! Есть простую еду. Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут! – нервно говорил он с интонациями Тоськиного свекра.
(Тот тоже, узнав про обыски, разозлился не на «конторских», а на их жертвы, то есть на сына с невесткой. И тоже сказал про кашу… «Надо жить, как все! Не деликатесы есть! Простую еду... Они придут, заглянут на кухне в кастрюлю: «Каша!» И уйдут!» Свёкра можно было понять. Он был напуган жизнью. Отца его, краснодеревщика из Киева, посадили по доносу, когда кому-то понадобилась его хорошая квартира. Наверное, и у Соломона Марковича была причина бояться…)
– А то и к нам придут! – проблеял Хейки. Подруга кивала головой за его спиной.
– Хейки, заткнись! Честные люди! Пусть лучше твоя краля плащ мой вернет! – крикнула Тоська и повернулась к Соломону, озвучив причину его боязни. – «Ка-аша»! А сами левые заказы принимаете!
Соседи исчезли. Всё, что она сказала им, было правдой.


Эротика больше не под запретом…

Все эти события последнего времени с обысками, милицией, органами лишили Тоську спокойствия и уверенности. Она ждала неприятностей, которые должны были обязательно последовать и неминуемо «отравить им жизнь», как сказал всезнающий журналист Копытин-Рогинский.
Каждое утро она заглядывала в почтовый ящик: нет ли там писем с доносом и «разоблачениями»? Нет ли ее фотографий из варьете? Вдруг их определят как запрещенную эротику? – испуганно думала она.
На нее как будто морок нашел.
 
Но однажды в книжном магазине она увидела книгу прозы и стихов местной поэтессы, «нашей местечковой Ахматовой», как уважительно назвала ее издательница Валентина. Поэтесса, говорят, страшно обиделась.
Тоська полистала, прочитала кусочек прозы, споткнулась на первой тяжелой метафоре. Стихи поэтессе удавались лучше. На задней обложке была помещена ее фотография. Вывернув голову, она смотрела на читателя из-за своего оголенного полного плеча, которое переходило в оголенную зрелую спину, драпированную внизу шалью или какой-то одеждой.
Это что же? Эротика больше не под запретом? Хотя это – скорее обнаженка, как сказал бы Глеб. Он в эротике понимает.
Она пробежала глазами по книгам на полках.
А вот еще! Обложка книги писателя Бролера. Журналистка Мила сказала, что он сам монтирует обложки: вырезает из заграничных журналов голых красоток с арбузными бюстами. Был бы женщиной, вот так же, как писательница, разделся бы для рекламы своих книг.
И от этих ясных и трезвых мыслей морок у Тоськи прошел.
Она вдруг поняла, что теперь всем этим конторам будет не до нее. Пришло другое время. На ней уже не заработаешь ни денег, ни чинов.
Как сказал Глеб – все сейчас заняты внезапно открывшейся для них жизненной перспективой. Нищей и бесправной – для одних. Богатой и успешной – для других. Одним надо будет это осознать, другим – успеть.
Тоська так обрадовалась своему открытию, что даже не дала себе задуматься, какая из перспектив, обозначенных Глебом, ожидает их.


Квартирный обмен

Пьяные компании и их загулы Тоську достали, и Глеб нашел квартиру для обмена.
Прежняя ее хозяйка Вера работала посудомойкой на автовокзале, была пьющей и умудрилась продолжительное время не платить за квартиру, за электричество и газ. И, чтобы обмен состоялся, они выплатили за нее весь ее долг.
На кухне у Веры стояла большая клетка с кроликами. Она кормила их котлетами, которые приносила с работы. Кролики были огромные, как собаки. Клетку она не чистила. От них и от регулярных пьянок квартира была пропитана кислым запахом бормотухи и резким запахом кроличьей мочи.
А на потолке в комнате рыжело огромное пятно с отслоившейся  масляной краски, лоскутами свисающей вниз...
– Мент Гусаров сверху заливает, – объяснила Вера. – Там у них ванная!
Наверху тоже пили. Пила жена мента Гусарова.
По заявке Глеба в их ванной рабочие зацементировали пол и поменяли трубы. Мент Гусаров счел это за унижение. А когда узнал, что он доплатил рабочим за срочность, увидел в нем классового врага:
– Они капиталистический ремонт себе делают! – презрительно говорил он соседям. Пьющая Вера была ему гораздо ближе. Хотя бы тем, что он был выше ее.
На свое новое местожительство в коммуналку Вера приехала с вонючими кроликами в нечищенной клетке.
И, когда утром, после ночной попойки, сосед Хейки вышел на общую кухню и увидел эту клетку, а в ней каких-то серых чертей, жрущих котлеты и подмигивающих ему, он решил, что к нему пришла «белочка»...
Но когда ему в нос ударил зловонный запах, заставивший даже его брезгливо сморщиться, он понял, что это – не «белочка»! Запах той «белочки», по сравнению с этим, был запахом амбры. Хотя он никогда не нюхал амбры в отличие от запаха «белочки».
– Кurat! – озверел Хейки и хотел спустить клетку с лестницы.
Но Вера не дала. Она распрямилась перед ним и произнесла слова, ставшие ключевыми и урегулировавшие их отношения:
– А ну, отошел! Руки убрал! Я тебе тут – не Тонька!
И Хейки присмирел. Ушел к себе.
– Ну что? – спросила его сожительница.
– А ну ее! – сказал Хейки.
Гранаты у Веры были не той системы.


Кооператив «Торг»

Капитализм пока не наступил, кооперативное движение набирало обороты.
Кооперативы, образующиеся при чем-то, потихоньку выпивали соки государственной экономики. И богатели.
У бандитов и ментов опять появилась работа.
Кооператив «Торг» создавали два человека. Люди грамотные, образованные. Глеб и Лёня Пананский. Они писали Устав, а Тоська, приходя вечером из варьете, переписывала его начисто от руки. Потом Лёня перепечатывал его на машинке «Ромашка» у себя на работе.
Третий член кооператива был скромным молодым мужчиной по фамилии Назаратий. Он постоянно ходил с дипломатом, в котором позвякивало что-то металлическое. Не деньги. Это были детали для серег. Он с женой занимался сборкой бижутерии. Это был их маленький бизнес. Детали они получали у хозяина, местного кооператора. При вступлении в кооператив они оставили своего кормильца.
Семейная пара Розановых до кооператива командовала городским приемным пунктом Вторсырья. «Сбор вторичного сырья – дело большой государственной важности»! В пункте производился обмен макулатуры на дефицит. Если сдать 20 кг макулатуры – получишь талон, купишь один том Дюма. Сдаешь еще – наклеишь в талон марку. И покупаешь второй том... Так можно было купить всего Дюма. А еще у супругов можно было по блату достать туалетную бумагу!

Кооперативу «Торг» нужен был юридический адрес. Им стал адрес мастерской.
Ювелирная мастерская была разгромлена бравыми ментами так, что Глеб не мог заставить себя снова начать там работу. Со временем бы начал.
Но отдал ее под кооператив. Это было большой ошибкой Глеба.
У него единственного было свое дело, которое кормило.
У Пананского и остальных кооператоров не было ничего: они были бедны, как церковные крысы.
Начал кооператив свою работу с того, что в мастерской Глеба кооператоры и их жены целыми днями перебирали и паковали закупленные на торговой базе маечки. Для продажи.
Когда Глеб получил помещение для магазина, маечки больше не паковали.
Лёня Пананский, выучившийся в Москве на экономиста, придумал просто менять этикетки производителей на этикетки кооператива.
– Для этого не нужно иметь высшее образование. Здесь нужна только природная жуликоватость, – сказал Глеб.
Началась активная торговля в полученном магазине. Кооператоры зарабатывали шальные деньги. Богатели.
И вот уже «сборщики бижутерии» присматривают себе дом. Пара из «Вторсырья» – квартиру в центре. А у Пананского появляется дача, купленная у портного Рохельчика. На даче есть затон. Он уже приказал своим друзьям, нанятых им в работники, отвезти ему туда надувную лодку.
– Теперь Леонид катается на ней по затону? – спросила Тоська.
– Нет. Кто-то ее продырявил…
Амбициозный Пананский стремился стать единственным хозяином.
Идея Глеба о производстве обуви из джинсовой ткани была им отвергнута.
– Зачем нам проблемы? Армяне обувь поставляют. Продал – деньги сразу.
Образцы джинсовой обуви, придуманной и сделанной Глебом с умелым сапожником из театра Эдькой, еще долго носила Тоська. Мода не устаревала. Глеб ее обогнал.
Жены главных кооператоров уже соревновались друг с другом в дороговизне и количестве украшений. Совсем как княгиня Мария Павловна и императрица Александра Фёдоровна.
А ведь совсем недавно они были простые и тихие. Кто-то работал технологом на заводе, кто-то учителем в школе…
Общение с ними, теперешними, Тоську утомляло.


Михкель

Работу водителя в кооперативе Глеб предложил Михкелю при условии, что тот больше не пьет.
Михкель согласно и серьезно покивал своей большой головой, соблюдая осанку и не шатаясь. С завода его уволили, работа была нужна.
В автомобильном салоне Глеб присмотрел автомобиль «Волга».
Михкель должен был ждать команды, когда он будет куплен, и тогда явиться на работу. Через неделю команда была дана, но вместо Михкеля в мастерскую пришел незнакомый мужчина. «Пьющий!» – определила Тоська, глядя на его одутловатое, красное лицо и заношенную, не чистую рубашку.
Она была в это время в мастерской. Подмастерья не было.
– Я от Михкеля! – торжественно объявил мужчина с порога. – Он сказал, что вы – его друг и все сделаете для него!
– Да, это так! – подтвердил Глеб. – Что надо сделать?
Мужчина сменил торжественный тон на просительно-жалобный:
– Надо бы похоронить по-человечески! А денег нет!
– Кого похоронить? Кто умер?
– По-человечески, понимаете? – жалобно повторял он. – Хороший он мужик был! Не повезло ему.
– Говорите толком! Кого хоронить? Кто умер?
– Он с лестницы сковырнулся и прямо головой об площадку! И всё!
– Кто он?
– Ну так я про что...
– Михкель?
– Я ж говорю!
– Ой! – испуганно воскликнула Тоська.
– И ты видел, как он упал? – спросил Глеб.
– Нет, не видел. В ментовке сказали, что спьяну свалился.
– Он же обещал не пить!
– Да! Он место водителя ждал. А потом решил, что выпьет последний раз перед «завязкой»! Вот…
– И как это произошло?
– Ну как... – мужчина задумался, вспоминая. – Пошли за водкой. На две не хватало!
– Купили бы одну! – не выдержала Тоська.
– Извините, – рассудительно сказал мужчина. – Кто ж одну берет! После одной обязательно еще захочется! Как говорит народ, пошли дурака за водкой, он и купит одну…
– Не отвлекайтесь. Рассказывайте!
– Я рассказываю... На две не хватало. А мужик добавил... Он в очереди тоже стоял. Слово за словом... Третьим будешь? С собой позвали... Он еще водки купил. И пошли к Михкелю. Хорошо посидели! Только я потом отключился... Утром очнулся... Гляжу, один в комнате, а в ней всё как-то перевернуто... Наверное, когда пили... Ничего не помню... Выхожу на лестницу, смотрю, а Михкель лежит внизу на площадке... Спустился, потрогал, а он – холодный! Я милицию вызвал. Меня в ментовке трясли, потом отпустили... А он головой прямо об пол!
И Тоська представила, как гулко стукнулась большая голова Михкеля об пол и как, словно скорлупа ореха, треснул его крепкий череп: хр-рясть... Она поежилась.
– А этого мужика можешь описать? Какой он?
– Обычный... Только бакенбарды такие... – мужчина растопырил ладони у щек. У Тоськи екнуло сердце и сразу вспомнились слова Сергея про ходы к наследству.
– А глаза карие? – спросила она.
– Не помню. Он в очках был. Интеллигент, как и я... был когда-то...
Когда мужчина ушел, Тоська рассказала Глебу об опере Сергее.
– А вдруг это он? Брошь искал!
– Броши у Михкеля уже давно нет! Рохельчик нашел покупателя.
– И кто он?
– Он держит его имя в тайне! Туману напустил…
– Всё тайное когда-нибудь становится явным! Это же какие деньги Михкель получил! – вспомнила Тоська оценку броши в Эрмитаже. – И как у них не могло хватить денег на вторую бутылку?
– Покупатель хорошо цену снизил и отдавал частями через Рохельчика. Михкель на это согласился. А деньги у него не держатся!
– Значит, зря Сергей бакенбарды приклеивал и на водку тратился?
– Не знаю. Может, он другое искал... И может даже нашел… – задумчиво рассуждал Глеб, потом грустно усмехнулся:
– Михкель брошь продавать не хотел. Сентиментальничал. Прекраснодушествовал! В нем иногда просыпался такой аристократизм... Мне он нравился. Жаль его!

Михкеля похоронили. На похороны пришли его друзья, знакомые женщины. Пьющие друзья и выпивающие женщины оделись в давно ненадеванную одежду, купленную в лучшие времена. Вели себя прилично.
Были еще какие-то старушки в платочках. Такие старушки  всегда присутствуют на похоронах, суетятся, что-то организовывают, накрывают поминальный стол, расставляют стулья...
Поминки организовали в квартире Михкеля. Он жил в старом деревянном доме на втором этаже. Соседей не было. А на первом этаже был какой-то склад.
Посидев за поминальным столом, Тоська вышла на лестницу.
Деревянная лестница была высокой и крутой. Тоська наклонилась над обшарпанными перилами лестничной площадки, глянула вниз... Пол внизу уже замыли от крови. Тоська перевела взгляд на перила и вдруг заметила прилепившийся у их основания клочок волос.
Она подцепила его, разглядела... Это был кусочек тюля с пушистыми короткими волосами... Бакенбарды! Здесь была драка! Воображение тут же нарисовало картину того, что здесь произошло!

***

– Богатое у вас воображение! Вам бы книги писать! – сказал следователь, выслушав Тоську. – Алкаш свалился с лестницы! Знаете, сколько таких случаев! И по каждому дело заводить? У нас вон нераскрытых сколько по нормальным людям! Нет состава преступления! Возбуждаться не по чему!
– Алкаш, как вы сказали про него, был таким же гражданином страны, как мы!
– Но еще вопрос: стал ли бы он им... – разделяя слова, произнес следователь странную фразу и добавил: – ...в недалеком будущем.
Тоська не поняла его слов, только мелькнула мысль, что говорят загадками, когда что-то знают такое, чего не надо знать непосвященным. Вот, проговорился... 
– Я буду жаловаться! – уходя, сказала Тоська. Следователь только равнодушно развел руками:
– Ваше право!
Глеб написал жалобу и встретился с руководителем следственного отдела, рассказал о своих подозрениях, о свидетелях, которые могут описать мужчину, выпивавшего с ними перед падением Михкеля.
Жалоба вернулась в следственный отдел к тому же следователю.
– Я уже сказал, что в возбуждении уголовного дела отказано из-за отсутствия состава преступления. Падение с лестницы в нетрезвом состоянии, – еще раз сказал следователь.
– Я напишу жалобу в прокуратуру! – пригрозил Глеб.
– Пишите! Ваше право! – равнодушно разрешил следователь.
Жалоба в прокуратуру опять вернулась на рассмотрение в следственный отдел к следователю, куда Глеб уже больше не пошел.
Милиция переживала не лучшие времена. Сотрудники милиции, как обычные люди тоже старались успеть заработать деньги, купить квартиры, обеспечить семью, пока не пошли увольнения, реорганизации, назначения новых начальников. Кругом воровали, убивали из-за денег, и было непонятно, кому и зачем надо честно служить.


Театр «Жако»

В городе открывались кооперативные кафе. Еда там была вкусная. Кооператоры старались.
В государственных теперь занимались вопросами приватизации и не следили за качеством еды.
На дворе была гласность, и в местной газете появилась рубрика: «Места невкусной и нездоровой пищи». В одном выпуске журналист поместил репортаж про пивной гриль-бар, который назвал «гадюшником»: «…здесь пахнет подгорелым маслом, полы грязные, воздух спертый, пиво разбавленное и тараканы бегают по кафельным плиткам…» Гласность, всё-таки…
 И еще было написано, что гриль-бар сдается в аренду.
– А что, если его арендовать, отремонтировать, вычистить и в нем создать танцевальный театр? – предложил Глеб, которому уже осточертело заниматься куплей-продажей в кооперативе.

Хозяйкой пивного грилль-бара была заведующая «кустом» общепита Ткаченко. «Гадющник» входил в этот «куст».
Отремонтировать его Глеб нанял своего знакомого Венера. У того уже была сантехническая фирма.
– Ты ему доверяешь? Не обманет он тебя? – вспомнила Тоська прочистку бойлера.
– Ну теперь-то нанимаю его я! – отмахнулся воодушевленный своими планами Глеб.
– Какая будет программа?
– Нужна идея, а не программа. Ищи идею!

«Легко сказать – ищи!»
Но как-то, проходя через двор старого дома, Тоська услышала из открытого окна звуки фортепиано. Кто-то играл «Собачий вальс: «Та-та-та, та-та… Та-та-та, та-та!..» А в стороне дрались два кота. Рыжая кошка сидела неподалеку и смотрела на них большими зелеными глазами, изредка крутя головой и чихая от поднятой пыли: «Пчхи!..» Коты бились из-за нее. Бились намертво. Во все стороны летела шерсть! А из окна, не переставая, музыкальным сопровождением битвы за даму сердца звучал «Собачий вальс». Придя домой, Тоська поставила кассету Армстронга и в голове возникла идея танцевального спектакля. Она увидела его целиком. Правду сказал следователь про ее богатое воображение.
– «Из жизни кошек. Бейсин-стрит Блюз»! На джазовую композицию Луи Армстронга! – рассказала она о придуманным Глебу. – Как тебе такая идея премьерного спектакля?
– Сможешь сама поставить?
– Смогу. Я его вижу. Еще костюмы… Знаешь какие?
– Знаю. Уже вижу.

Нужны были танцоры. Не возрастные прыгучие профессионалы с вывороченными ногами, не безгрудые балерины…
Уехавший балетмейстер Шура говорил, что варьете – это дело молодых, красивых, не замученных классами.

Тоська набрала маленькую группу молодых танцоров и стала работать с ними. И за постановщика, и за педагога-репетитора.
Интерьер придумал Глеб. И из «гадюшника» возникло уютное помещение с небольшой круглой сценой, с поворотными зеркалами вместо кулис, с зелеными абажурами над столами, с зеркальными стенами, расширяющими пространство зала.
Ткаченко тут же почувствовала себя хозяйкой «крепостного театра». В зале у нее по советской традиции был бесплатный столик для «своих».
И театр начал работать.
И был настоящий успех!

Но сначала было открытие…

***

Небольшой зал театра вместил в себя всех приглашенных.
Лучший столик был занят Ткаченко и ее гостями – начальством, судя по ее уважительной суете. Сидел с ними и генподрядчик Венер. Его, видимо, связывало с Ткаченко какое-то незавершенное дело.
Журналистка Мила пришла с писателем Бролером. Он держал себя с подчеркнутой скромностью наследного принца. Маленькие крылышки славы уже трепетали у него за спиной, готовясь развернуться во всю ширь. Представляя его своим знакомым, Мила восторженно смотрела на него. «Он – гений!» – можно было прочитать в ее взгляде.
Журналист Копытин-Рогинский появился с очередной пассией. Это была не молодая журналистка с мечтательным взглядом, а деловая, коротко стриженная, некрасивая дама в брючном костюме. Поэтические журналистки для бизнеса не годились. А с этой дамой он уже наладил дело: издавал календарики с голыми девушками. Бизнес шел хорошо.
Пришли представители кооператива. Леонид в белом костюме, красной бабочке и с самоуверенной улыбкой больше был похож на миллиардера Онассиса, чем на политолога Валентина Зорина.
С ним была моложавая женщина небольшого роста. У нее был решительный взгляд и легкая тень над губой.
– Погосян, – представил ее Леонид.
«Та самая?»
– Рита, – женщина растянула в улыбке узкие губы. Та самая.
Тоська усадила ее за столик к Полине Викентьевне. Полина Викентьевна в белой блузке и черной юбке, с аккуратным валиком волос, предстала перед ней салонной поэтессой. Но Ритка Погосян быстро вернула ее естество. 
И Тоська, усаживая гостя за соседний столик, услышала: «…я побрила ноги, насовала ваты в лифчик… Он обалдел… Когда поженились, бежать было поздно…» Полина Викентьевна от души смеялась. Только в таком легкомысленном месте, как варьете, были возможны такие откровения о «великой игре жизни».
«Хотелось бы взглянуть на этого Погосяна, для которого столько жертв!» – весело хмыкнула Тоська и, усадив последнего гостя, поспешила к артистам.
Леонид остановил ее, как-то по-хозяйски приобнял за плечо.
– Надеюсь, не подведешь?
– Кого? – прямо посмотрела она на него.
– Коллектив! – не растерялся Леонид. Его было трудно поймать на чем-то.
– Смотри сам. Увидишь!
– Успеха! – дипломатично расплылся он в улыбке.
Зазвучали фанфары. Свет в зале стал медленно гаснуть.

Действие, начавшееся на уютной, небольшой круглой сцене, сразу захватило зрителей. Они включились в него искренне и непринужденно. Полина Викентьевна даже засвистела на драке котов, ее поддержала Ритка Погосян…  Коту-победителю после его танца победы азартно аплодировали… На нежном адажио все затихли, а у охранника повлажнели глаза: он еще на репетиции пытался понять: «Ну почему на меня это так действует?»
В финале спектакля зрители устроили овацию.
 
К Тоське подошел Леонид.
– Поздравляю! Не подвели, – он опять приобнял ее за плечи и внимательно посмотрел на нее.
Тоська поразилась его взгляду. Он смотрел удивленно, с каким-то недоверием и... с завистью. Он не ожидал успеха, поняла она. Он привык примерять победы к себе. Они должны быть только его.
«Вот и еще один, кто хочет быть хозяином. И если не станет им, помогать не будет!»
Она еще раз взглянула в его глаза – глаза политолога Валентина Зорина за толстыми стеклами очков в роговой оправе – и поняла, что не ошибается.

Артисты…

Тоська работала с молодыми артистами, но у нее оставалось ощущение, что они – какие-то совершенно другие – скоро и небрежно выращенные на полях перестройки с непонятными идеями свободы от всего, кроме денег.
Мотальщица, сбежавшая из цеха: «А надоело! И я просто взяла и не вышла на работу!» Не закончивший обучение балерун… И еще один, закончивший, со смазливой мордашкой, но никуда не распределенный и потому косивший от предстоящей службы в армии. Швея-мотористка, устроившаяся секретаршей по знакомству. Когда Тоcька услышала, как она в разговоре сказала: «Стул не взяден. Кот не покладен...», то  вспомнила из «Собачьего сердца» слова, сказанные про Шарикова: «Но как же он тогда служил в очистке?» Она прочитала эту повесть в журнале «Знамя». Такой же вопрос возник у нее относительно швеи-секретарши.
Был еще один артист по имени Бяша. Звали его так из-за удивительного сходства с козлом: такой же белесый, с маленькой редкой бороденкой и вздорно упрямый! Чем он занимался до того, как стать артистом, было непонятно, но он был танцевален и очень артистичен.
Знаний у них не было. Воспитания тоже. На них действовало только одно слово: деньги. Но Тоська, увлеченная работой, вдохновленная ею, старалась этого не замечать. Она видела их артистический и танцевальный рост и в нем с удовлетворением узнавала  плоды своего труда. Ей казалось, что общаясь с ней, они еще растут и духовно, и нравственно!

Но однажды случились гастроли их труппы...
Выступления  в цирке одного провинциального, но большого города организовали молодые парни, начинающие импресарио. Сейчас все занимались торговлей, даже в искусстве.
Тоську и Глеба, как важных людей, поселили в номере-люкс недавно приватизированной и модернизированной гостиницы.
В большой комнате над круглым столом висела пышная люстра со множеством висюлек «под хрусталь», по стенам стояли шкафчики с посудой и хрустальными фужерами. В ванную комнату было два входа: из коридора и из спальни.
Тоська вдруг почувствовала свою значительность и даже пришли мысли о себе, как о человеке, достигшим жизненных высот. Это состояние длилось целый день и усилилось вечером, после успеха их выступления на арене цирка. Но ночью, когда она отправилась в ванную комнату из спальни и, не заметив трубу, которая с провинциальной простотой была проложена над полом перед дверью, грохнулась, ударившись головой о косяк – все мысли о своей значительности разом испарились.
На этих гастролях и проявились, как на лакмусовой бумажке, качества молодых артистов, которые Тоська не замечала раньше. Поведение артистов в жизни не всегда привлекательно, как в их образах в кино или на сцене.
И как яркий пример вспомнилась ей одна ее давняя поездка на электричке…

Народу на перроне было много. Громыхающий поезд остановился, и она оказалась напротив дверей вагона. Они с грохотом разъехались, народ ринулся к ним, но на их пути оказались двое молодых парней, которые загородили проход на ступеньки и никого не пропускали.
– Сюда нельзя! Вход запрещен! Идите к другим вагонам! – зычными голосами, как со сцены, объявляли они. Тоську, которая была впереди, заметили.
– Артистка? – крикнул ей парень. – Давай, залезай!
Тоська поднялась. Сзади напирали, кричали... Но никто не смог пройти за ней. Ребята были крепкие. Тоська вошла в вагон и удивилась...
Вагон был полупустой. Пассажиры сидели просторно, по одному на лавке, некоторые задрав ноги. За ней втиснулись два парня, те, что не пускали. Они быстро сдвинули стеклянные двери и затянули проволокой дверные ручки.
– В каком вагоне ехала? – повернувшись, спросил один. Тоська пожала плечами. Ее за кого-то принимали. Как будто, за свою… Она не понимала, что происходит. Люди, ворвавшиеся вслед за ними в тамбур, дверь открыть не смогли и стояли приплюснутые к стеклу, недовольно разглядывая сидящих в вагоне пассажиров.
– А почему вы их не пускаете? – спросила Тоська. – Ведь здесь же есть свободные места! А они там зажатые стоят!
– Ничего. Постоят! – сказала одна женщина, полулежавшая на сиденье. – Приедут домой и сядут. А нам выступать. Мы – артисты! А едем, как всякая шваль! Я вот –  заслуженная! Для вот таких, – она кивнула на тамбур, – и едем выступать.
Тоська оглядела остальных: может, кому-то неудобно за слова коллеги? Нет. Все были с ее словами согласны. Молодые парни тоже задрали ноги на спинки вагонных лавок. Тоська сидела на лавке лицом к стеклянной двери, к которой были прижаты люди. Детское лицо, лицо пожилого мужчины...
И она не выдержала. Встала и, распутав проволоку, освободила дверь, открыла ее.
– Проходите!
– Вот мерзавка! – воскликнула артистка, убирая ноги, потому что какая-то бабка с внучкой потеснили ее, усевшись рядом.

Тоська вспомнила этот давний эпизод после случая в цирке. Ждали конца репетиций цирковых артистов. Стояли за барьером манежа, смотрели, как работают циркачи. Тяжело работают. Несколько раз повторяя одни и те же сложные трюки, опасные высокие прыжки, тройные сальто...
– Учитесь! – сказала Тоська своим артистам. – Вот как надо работать.
– Ну нет... – фыркнула одна танцорка, крепкая и тяжелая, поедая булку.
– Ты бы не ела мучное. С тобой же трудно будет поддержки делать! – сказала ей Тоська. Та обиженно отвернулась. Танцор Бяша, балагур и мелкий пакостник, нашедший себя в характерных ролях, разговаривая с кем-то, уселся на барьер, спиной к манежу.
– Эй, парень! – крикнул ему гимнаст. – У нас не положено сидеть спиной к манежу. Встань, пересядь в кресло!
Бяша слышал, но даже не повернулся. Гимнаст подошел к нему.
– Ты слышишь меня?
– Слышу! И чо?.. – упрямо вздернул Бяша подбородок с бородкой и в этот момент стал совсем похож на вздорного, упрямого козла. – Чо ты мне сделаешь?
Нет, это было не упрямство, это было природное хамство.
Тоська подошла, поддала ему по спине, согнав с места.
– Извинись! – потребовала. Он со злостью отвернуля.
– Извините за моего артиста! – сказала Тоська гимнасту.
– Не повезло вам с артистом! – оглядел он щуплую фигурку Бяши и отошел.
– Выгнать бы тебя взашей! – в сердцах сказала Тоська.
– А выступать кто сегодня будет? Пушкин? – уверенно осклабился Бяша, показывая зубы, неровные острые, как у зверька. Сзади тихонько захмыкали. Тоська оглянулась. Стоящие за спиной артисты Бяшу не осуждали и были даже на его стороне.
«Мне не повезло не только с Бяшей!» – подумала она.


Конец театра «Жако»

Гимнаст из цирка был прав: не повезло Тоське с артистом.
Бяша почувствовал свою исключительность и незаменимость. И тут же проявились все его природные черты: грубость и хамство, которые Тоська наблюдала в цирке.
Ткаченко воспользовалась этим. Она выстроила тонкую интригу, в сеть которой попал сначала Бяша, а потом потянул за собой и всех остальных...
У заведующей «кустом» везде были ходы, друзья и знакомые.
Общепит привычно держал удар, своих не сдавал! Бумажная волокита из заявлений, опровержений, просьб, жалоб захватила Глеба.
Руководство кооператива не вмешивалось. Леня Пананский сказал, что есть более важные дела.
Ткаченко добилась расторжения договора. Мало того, она успела предупредить свою общепитовскую братию о своем «враге», и Тоське в местах для выступлений везде отказывали. Репетитор Непомнящий тайно рассовал артистов по разным площадкам, где они танцевали одиночные номера из спектакля, потом пристроил их на стриптизы. Артисты получали от Непомнящего деньги и больше не считали себя обязанными Тоське: им вспомнились старые обиды, какие-то недополученные деньги...
Непомнящий…
Тоська помнит, как однажды холодным зимним вечером он позвонил во входную дверь театра. Он нажимал на звонок и заглядывал в маленькое квадратное окошко двери, «фейс-контроля», оставшееся от бывшего гриль-бара. Его лицо было обрамлено деревянной рамой. Он походил на шакала, прикидывающегося собакой, чтобы его впустили в дом. Шакала хитрого, трусливого... Как будто принюхивается... – успела разглядеть Тоська его широкие шевелящиеся ноздри и щетинистый ежик волос надо лбом, в котором угадывалась седая шерсть, пока швейцар с ключами поднимался снизу из зала.
У него была кривая неискренняя улыбка и уклончивый жесткий взгляд. Он просился служить. И фамилия опасная: Непомнящий... Чего – не помнящий? Родства, понятия чести, чувства благодарности? Чего?
Зачем она его приветила, если увидела в нем нехорошее, нечеловеческое?..
А пожалела…
Подшмыгивая широкими ноздрями, он рассказал про семью в другом городе, которую надо перевозить сюда... снимать квартиру... про жену – медицинского работника, про маленькую дочку... Ей стало его жаль, и она предложила ему работу педагога-репетитора.
Заведующая «кустом» общепита Ткаченко и он, бывший танцор, владели искусством интриги в совершенстве. Набоков считал слово «интрига» красивым... Как сокровище в пещере. Нет, не подходило это слово к тому, что построили они по отношению к Тоське!
Люди они были коварные. Хитрые и открытые к злым умыслам и поступкам. Опасность была заключена уже в общении с ними.
Коварство и интриги. Они сделали свое черное дело.
Они разрушили театр и работу Тоськи и Глеба.

Пройдет время и однажды в их квартиру позвонят. Молодой человек протянет ей записку. «От Ткаченко!»
Уверенным размашистым почерком сообщалось, что они могут приобрести назад помещение, в котором работал театр. Предлагалась встреча в этом помещении. И в конце приписка: «Обид не помню!»
Курьер ждал ответа у двери.
«Что значит – приобрести? Сначала отобрать отремонтированное и работающее помещение, наплевав на договор, а теперь, не справившись с работой в нем, предложить приобрести назад? Как это называется? А может, ей просто стыдно? Такое тоже бывает…» – как всегда пришли оправдательные мысли, за которыми Тоська не заметила самодовольного тона приписки: «Обид не помню!»
Глеба не было. Не с кем было посоветоваться. Она согласилась встретиться.

Они спустились в зал... И Тоська ахнула!
Всё здесь было разломано и выкорчевано… С корнем была выдернута и выброшена уютная круглая сцена с паркетным полом, с вращающимися зеркалами-задниками и удобной гримеркой внутри...  Не было прожекторов, софитов... Выброшены столы, сорваны зеленые абажуры над ними... Разбиты зеркала на стенах…
Тоська остановилась, замерев и пробуждаясь от наивной надежды возврата к прежней работе... Выступили слезы…
Вспомнился раздавленный малиновый торт на грязном цементном полу…
 
Вандалы!
Ради чего разрушили?
Что вы создали взамен?

Наблюдательная Ткаченко тут же почувствовала перемены в ее настроении.
Она поняла, что привела Тоську на кладбище ее надежд?
Нет. Нет. Нет. Опять Тоська приписывала ей человеческие чувства.
Она просто поняла, что впарить товар не удастся. Это было не раскаяние, а огорчение от несостоявшейся торговой сделки.
Ткаченко повела Тоську в соседнее помещение и показала сложенную штабелями новую керамическую плитку.
– Вот! Завезли! Можно стены ею облицевать! И на полы положить!
Ткаченко говорила что-то еще, а Тоська смотрела на ее одутловатое лицо, на черные полуокружья и мешки под глазами и думала, что у нее должно быть больные почки и ее мучают сильные боли. И ей не было ее жалко.

А ведь был театр!

Уютное помещение с небольшой сценой, с зелеными абажурами над столами...
И маленькие танцевальные спектакли, поставленные Тоськой. И дань мировому направлению – сокровенной эротике. Полуобнаженные молодые тела... затейливо заплетенные на них жемчужные бусы, флёр коротких остро торчащих в стороны пачек, маски и костюмы сказочных существ...
Чистое наслаждение.
Красота, искренность молодости, опрятная эротика танцевальных движений, трогательно-женственных поз, тонкий орнамент поддержек и неханжеских прыжков в победительном танце, где подпрыгивают мячиками девичьи груди...
На сокровенное прилетели столичные журналисты. И ничего, кроме голых тел, не увидели. Их интересовала «клубничка»!
– А как это вот так – без лифчика?
– А это сами такие развратные, или заставила нужда, нужны деньги, чтобы лечить маму и купить младшему брату «Чупа чупс»?
– А в детстве вы ведь не думали, что вам – вот так придется? О чем вы мечтали? О светлом? – интервьюировали журналисты «Комсомолки» артисток, недавно научившихся танцевать и впервые вышедших на сцену, где шероховатость их движений спасала искренняя уверенность молодости, культура постановки танцев и музыки.
Кто поглупей – от такого внимания чувствовали себя настоящими «этуалями» и даже начинали иметь свое мнение относительно театральных костюмов: «На них руководители экономят!»
Им, молодым и необразованным, не дано было увидеть настоящего.
А образованным журналистам? Их ограниченность тоже не дала увидеть главного.
А может, Тоське только казалось, что было главное? Не дань сегодняшнему дню, не сиюминутное, а относящееся к вечным ценностям?
Нет, не казалось. Только вокруг были слепые и глухие!

Какое неудачное время пришлось на их труд творцов!
Противное, мерзкое время. Время предателей. Даже те, кто не хотел предавать, были вынуждены это делать.



Гениальный "Кантор"

– Давай и мы уедем!
– Куда?
– В Германию. Все едут.
– И что мы там будем делать?
– А что мы здесь будем делать? Как писатель Бролер – гражданство выпрашивать?
– За Бролера сейчас Тухин хлопочет. Уже статью в газету сочинил. Что-то типа: «Доколе? Писатель мировой известности без гражданства…»
– Ну дадут его ему, мировому писателю… Так отрабатывать придется! Он же всю жизнь мечтал быть свободным!
– А что изменится-то? Он и так всем в России недоволен был. Вот и продолжит негодовать…
– А ну его! Давай о себе. Мы в Германии с тобой дело какое-нибудь откроем. Вон как Рохельчик…
– Иосиф – портной. Ему проще было начинать. На первых порах – шторы укорачивать, простыни подшивать…
– Что, сам строчил простыни на машинке? Или жена?
– Местные портнихи вахтовым методом приезжали. Жену тоже посадил. Или за портнихами присматривать поставил. Она у него всегда как прораб!
– А Рохельчик всё меня жалел, что у нас ничего нет. Вот я думаю – у его жены всё есть, они – богатые… А она, как мне кажется, несчастлива с ним. Не любит ее. Хотя очень любвеобильный… Ты знаешь, мы с ним как-то пару раз целовались…
– Это у нас дома после распития виски? Когда мы с Колькой на кухне чай готовили?
– Ну да, – смущенно кивнула Тоська. – Целуется он здорово. Как в последний раз. Наверное, и любит так же… Не смейся, не смейся! Могу же я пофантазировать! И потом, он не в моем вкусе! И к тому же он – сплетник! Всем говорит, что ты всё начинаешь, и ничего у тебя не получается… Обсуждает тебя со знакомыми… Мне рассказали. Не люблю сплетничающих мужчин.
– Я начинал. Я строил. Но разваливал-то не я! Ты же знаешь! И потом я с нуля начинал, а у него – семейная профессия и богатое наследство. Человек он практический. Помнишь брошь-часы бабки Михкеля, фрейлины императрицы Александры Федоровны?
– Конечно! Как забудешь Михкеля? – сказала Тоська с улыбкой. – Благородный, хоть и пьющий… был, – вздохнула она. – И брошь помню. Очень красивая! Мы с тобой ездили оценивать ее в Эрмитаж! Ее ведь потом кто-то купил?
– Рохельчик и купил. Очень хитро и задешево. Узнав цену, зашифровался под посредника и со ста тысяч рублей сторговался до двадцати… Отдавал частями.
– Надо же! А других судит!
Они помолчали.
– Знаешь, что мы в Германии откроем? Танцевальный театр-варьете! Я поставлю программу. Это я умею!
– Для театра нужны большие деньги! У нас таких нет.
– Погоди, у нас есть золотой крест Эрнста Неизвестного, мои серьги с изумрудами…
– Всё это заложено…
– Кому?
– Мише Копытину-Рогинскому. Он ростовщичеством занимается. «Жидовские» проценты берет.
– И даже с тебя? Вы же – друзья!
– А он никогда не задумывается о моральной стороне своих поступков.
Деньги, как он говорит, делают нравственным любой поступок! Я хотел у него крест выкупить, так он паспорт на него потерял, пока искал, проценты набежали…
– Нашел?
– Нет.
– Я этого не понимаю. Это же всё аморально и так противно!
– А я о чем…
– А кооператив тебе твою долю выплатил?
– Нет. Они посчитали, сколько мне надо выплатить – оказалось много. Им жалко стало. Решили ничего не выплачивать.
– И ты не стал требовать? Лёня же Пананский из себя благородного и честного бизнесмена строил! И что, ты ему ничего не сказал?! Не посовестил?
– Противно стало. Я просто ушел.
– Ушел, – Тоська даже руками всплеснула и тут же воскликнула: – Погоди, я вспомнила! За ремонт грилль-бара ты этому генподрядчику Венеру платил из своих, а Ткаченко должна была по окончании ремонта расчет произвести с тобой. Правильно?
– Да.
– Сейчас, конечно, будет трудно с нее что-то получить, но можно как-то потребовать…
– Не потребуешь. Она Венеру заплатила. И мне ничего не сказали.
– Как?.. И Венер... скрысятничал?
– Он приходил объясняться. Сказал, что я его когда-то обидел, поэтому он скрыл, что получил от Ткаченко деньги. И, всё еще обиженный, получил деньги и с меня. Как бы мне в наказание. Но сейчас денег у него нет. Вернуть не сможет. Как заработает, так сразу и отдаст.
– О Господи! И что ты?
– Выставил его за дверь. Ничего не сказал.
– Это тот Венер, которого мы с его семьей приютили у себя, когда им жить негде было?
– Да.
– Надо было ему по морде дать!
– Он – маленький, щуплый. Еще бы убил… Да и противно было даже  что-то говорить ему…
– И после этого Рохельчик трепется, что ты всё разрушил? Хочешь я имена разрушителей перечислю? Начиная с этого мелкого Венера…
– Им можно заканчивать.
– А академик Липпмаа, не пустивший тебя в науку? С твоим умом ты бы мог сделать научное открытие! Ты бы мог заняться решением задачи, о которой думал в юности! Ты бы вращался в научном мире! Ты был бы на своем месте среди коллег, людей науки… – Тоська всплеснула от отчаяния руками. – Как ломается наша жизнь от решения одного человека, которое, возможно, было принято просто под настроение!
Она перевела дух и взволнованно продолжила:
– Ты оказался такой же противоречивой фигурой, как Георг Кантор! Моя мама еще подметила, что ты внешне очень похож на него! Помнишь: «Одни называли его шутом, другие считали гением. Точку в этом споре поставило время – он оказался гением». А точку в твоей научной судьбе, походя, между дел, поставил человек, пусть даже и академик… – Тоська по-детски всхлипнула. – Обидно…
– А может и хорошо, что он поставил точку? Георг Кантор умер в нищете, в лечебнице, от инфаркта. Может, мне повезет, и я успею разбогатеть, пожить интересной жизнью и умереть дома за написанием книги… Закрою глаза и продолжу писать ее уже там, наверху… Или буду читать там твою книгу, когда ты ее напишешь!
– И твой гений погибнет втуне?
– Уже поздно. Мозг ученому надо тренировать, как тело – спортсмену.
– Значит, точку в твоей судьбе поставил тот, кто не взял тебя, юного гения, в МФТИ?
– И я ему благодарен за это.
– Почему?
– Если бы меня приняли, я бы не встретил тебя…

– Ты знаешь… я сейчас поняла, что я ему тоже благодарна. Ты своей любовью меня создал… Без тебя я была бы другой. Той, которая подчинилась бы внешним обстоятельствам и стала бы такой, как все… Эти люди, которые судили тебя – карлики по сравнению с тобой…
Ты – гений!


Эпилог

И они уехали.
Там, куда они уехали, пришло время точки гениального "Кантора." Он умер.
Точка в споре, шут он или гений, была поставлена. Гений.
Сумасшедший гений, родившийся не в свое время. "Времена не выбирают…»
Он – творец! Творя, он напрямую говорил с Богом. И у него всё получалось. Критикам это было недоступно понять. Только уничтожать его работу у них получалось…
Может быть, там, наверху, он пишет свою книгу... А может, читает Тоськину?
Он любил ее. Он был единственный, кто любил и понимал ее. Как страшно осознать это, когда его нет.
Тоськи уже тоже нет. Она исчезла вместе с ним.
Она была – и ее не стало...

Осталась Антонина Найденова. И ее Истории, где он остался в ее воспоминаниях.