Кахяют. Альтернатива. Издание второе, переписанное

Данная книга является художественным произведением. Имена, персонажи, компании,
места, события и инциденты являются либо продуктами воображения автора, либо
используются фиктивным образом. Любое сходство с реальными людьми, живыми или
мертвыми, или фактическими событиями является случайным.

Также автор не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя,
сигарет, нетрадиционным отношениям, педофилии, смене пола и другим действиям,
запрещенным законами РФ. В описанном мире другая система времени, возрастов и
система исчисления. Все герои при пересчете на нашу систему совершеннолетние.

Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет, нетрадиционные
отношения, педофилию, смену пола и другие действия, запрещенные законами РФ.
 
 
 
 














Введение
 
 
 
В наши дни снам до сих пор придают значение, не смотря даже на тот факт, что мы живём в развитой цивилизации, где уже давно существуют машины, способные заменить человека. Человек, каким бы умным он сейчас себя не считал, всё равно мало чем отличается от животного: также подвержен природным инстинктам, и также зачастую не способен объяснить тот или иной свой поступок, не говоря уже о продумывании его возможных последствий. К сожалению, такова его сущность - это показывает многовековая история многострадальной Земли
 
 
 
 

В прочем, гораздо раньше люди не просто пытались толковать сны, но и веровали в различных богов тех неизведанных им миров. Сейчас мы уже можем понять, что сны - это результат работы нашего мозга, но тогда люди ещё не имели возможности подойти к изучению этого вопроса настолько глубоко, как сейчас. Хотя так ли мы правы на самом деле? Человеческий мозг всё ещё не изучен до конца, потому что нас интересуют совершенно другие вещи: мы буквально зациклились на удовлетворении своей животной природы, и в итоге больше деградировали, нежели прогрессировали за все эти годы. Многие вопросы того времени до сих пор остаются без ответов, потому что они просто не в приоритете из-за всей этой погони за мимолётным искусственным счастьем
 
 
 
Люди всегда пытались всё объяснить в меру своих интеллектуальных способностей, поднимали до сих пор актуальные для нас вопросы, и зачастую вершили такие великие дела, какие не могли себе представить многие наши современники. Мы всё ещё точно не знаем, а только предполагаем и спорим о том, как им удалось сооружать их величественные строения, не имея под рукой даже самых обыденных для нас инструментов. Не разбирающийся в теме махнёт рукой и скажет, что возвести какую-нибудь глыбу из бетона не так уж и сложно, пока жестокая реальность не даст ему пощёчину в виде факта: настолько филигранно воспроизвести что-либо из того времени мы едва ли сможем даже в современных условиях, где балом правит спецтехника и мощные вычислительные машины. Никто таким не захочет заниматься даже в рамках эксперимента, будь человек хоть трижды реконструктором до мозга и костей



Может, тогда не стоит списывать со счётов и их верования? В чём-то они могли заблуждаться, и мы прекрасно знаем о таких фактах, когда люди буквально погибали от такой наивности, какой ещё стоит поискать у современных детей; но и поучиться у них тоже чему есть. Не зря ведь говорят, что сделанное хорошо остаётся таковым на века - это подтверждается классикой среди книг, музыки, кино, и уже даже игр. Пользуясь наработками древних цивилизаций, как некой основой для своих научных и ремесленных работ, мы зачастую упускаем из виду историю их происхождения
 
 
 
В этой книге мы с вами последовательно побываем в четырёх временных периодах, начиная с древнего Египта и заканчивая Россией наших дней, чтобы полностью проследить за трагичной судьбой богини сновидений Кахяют, и людьми, что окружали её на протяжении всей этой драмы длиною в тысячи лет
 
 
 
  Глава 1
 
 
 
 Две тысячи шестьсот шестьдесят шестой год до нашей эры, древний Египет
 
 
 
Древний Египет, каким мы его себе представляем, изначально сформировался как Верхний и Нижний Египет в результате долгих войн. Верхний и Нижний Египет - это по сути два враждующих царства, которые объединились в одно централизованное государство значительно позже, чем происходящие в этой истории события. Фараонов тогда называли несу-бити - буквально "принадлежащий Верхнему и Нижнему Египту", и о семье одного такого несу-бити (фараона) далее пойдёт речь
 
 
 
Задача несу-бити времён вражды двух царств заключалась в том, чтобы сдерживать их под одной властью. Разумеется, борозды правления того времени давались далеко не каждому, какими бы богоизбранными они не были: Верхний (южная часть Нила) Египет насчитывал двадцать две провинции, тогда как Нижний (северная часть Нила) Египет насчитывал двадцать провинций. Верхний Египет считался "небесным", а Нижний Египет "земным", и отношение несу-бити к ним соответствовало их названиям
 
 
 
Ни для кого не секрет, что люди из знати жили хорошо во все времена, и правитель сразу двух царств исключением не был. Лодка его бренного существования только начинала расшатываться, и ещё ни о чём не подозревающий, неназванный повелитель, отец двух дочерей и любитель праздного времяпровождения по вечерам, понемногу терял свою бдительность
 
 
 
  * * *
 
 
 
Тяжелый, душный воздух Мемфиса едва шевелился, застревая в высоких проемах окон. Солнце еще только поднималось над нильскими камышами, но раскаленный песок снаружи уже дышал зноем, который просачивался сквозь известняковые стены дворца. В полумраке просторных покоев пахло сушеной миррой, свежим хлопком и едва уловимой болотной сыростью



— Просыпайтесь, госпожа, пора завтракать! — негромкий, но дрожащий от волнения голос ворвался в сон смуглой девочки-подростка



Кахяют сладко посапывала в своем полотняном гамаке, подвешенном между двумя массивными колоннами из песчаника. Колонны были расписаны сценами из жизни богов, но юной дочери фараона сейчас не было дела до Осириса и Исиды. Ей снился прохладный ветер



— Завтракать? — Кахяют с трудом приоткрыла один глаз и тут же зажмурилась от резкого луча света, пробившегося сквозь льняную занавеску. Она поправила калазирис — тонкое белое платье из плиссированного льна, которое за ночь перекрутилось и неприятно врезалось в кожу. Ткань была настолько качественной, что казалась невесомой, но сейчас Кахяют отдала бы все сокровища отца за простую, грубую одежду, в которой можно было бы бегать по улицам, а не чинно стучать сандалиями по мозаичному полу. Она потерла кулаками глаза, размазывая остатки ночной сурьмы



— Да, госпожа, — служанка, стоявшая у края гамака, склонила голову. На её бледном лице застыла вежливая, но натянутая, почти умоляющая улыбка. Женщина переминалась с ноги на ногу, то и дело поправляя свой поношенный парик



— Не хочу, — фыркнула маленькая госпожа. Своенравный характер, который так раздражал придворных учителей, взял верх. Кахяют демонстративно отвернулась на другой бок, спиной к женщине, и натянула край гамака на плечо. Ей казалось, что если она проигнорирует служанку, то весь этот скучный, расписанный по минутам дворцовый день просто исчезнет



— Пожалуйста, сжальтесь! — в голосе женщины прозвучала неподдельная паника. Она сделала шаг вперед, протягивая дрожащие руки, но не смея прикоснуться к царственной особе



— Повелитель рассердится на меня, если Вы пойдете на занятия будучи голодной! Вы же знаете, в каком он сейчас настроении… Из-за болезни вашей младшей сестры во дворце никто не находит себе места. Повелитель гневается на малейшую оплошность!



Кахяют замерла. Упоминание о больной сестре укололо сердце, но признавать свою неправоту перед прислугой не хотелось



— Я не ребёнок, чтобы меня кормить по часам. Я сама могу приготовить себе еду и поесть, без чьей-либо помощи, — пробурчала она в складки ткани, хотя сама понимала, как неуверенно и по-детски звучат эти слова. Дочь фараона, которая ни разу в жизни не держала в руках нож для разделки мяса и не разводила огонь в очаге, рассуждала о самостоятельности



— Скажите, чем я так перед Вами провинилась?! — не выдержав напряжения, сорвалась на плач женщина. Этот плач не был наигранным. Во дворце Мемфиса за провинность слуг не просто ругали — их могли отдать под плети или сослать на каменоломни Нубии



Кахяют вздохнула и медленно обернулась. Вид плачущей женщины, которая была старше её на два десятка лет, заставил девочку устыдиться своего упрямства



— Вы? — тихо спросила Кахяют, садясь в гамаке и свесив босые ноги. — Ничем. Скажите… что с вами сделают за мой отказ? Ну же, говорите прямо



— Я… я… боюсь себе даже представить! — затрепетала женщина, судорожно вытирая горючие слезы обеими руками. По её щекам размазывалась серая пыль. — Начальник стражи вчера обещал выпороть каждого, кто расстроит Повелителя или нарушит порядок в покоях его детей



— Хорошо, тогда я пойду. Не хочу, чтобы у вас были проблемы из-за моего характера, — сказав это, Кахяют резво спрыгнула с гамака на прохладный пол. На её лице тут же появилось самодовольное, даже немного победоносное выражение — она снова почувствовала себя хозяйкой положения, благородной спасительницей



— Спасибо! О, да пребудут с вами боги! — женщина вдруг рухнула на колени, едва не ударившись лбом о каменные плиты



— К чему это всё? Встаньте, — Кахяют отступила на шаг, искренне растерявшись. — Вы меня пугаете, честное слово. Смотря на вашу реакцию, мне самой становится страшно. Разве я похожа на чудовище?



— П-простите! Больше такого не повторится!!! — залепетала служанка, еще ниже прижимаясь к полу



— Да встаньте же вы, наконец, — Кахяют требовательно дернула плечом. — И вообще, почему меня всё ещё будят и водят на завтрак, словно дитя? Я что, ничего сама не могу сделать в этом доме? Почему вокруг меня вечно ходят толпы нянек?



— В-вовсе нет, госпожа! — растерялась служанка, медленно поднимаясь и торопливо стряхивая пыль с коленей. — Вы очень самостоятельная. Просто, понимаете, Ваш отец… Великий Повелитель, он беспокоится



— Мне срочно нужно с ним поговорить, чтобы впредь такого больше не было, — Кахяют решительно зашагала к выходу из покоев, на ходу поправляя тяжелое золотое ожерелье-склаж, которое служанка успела ловко накинуть ей на плечи. — Я, конечно, понимаю, что таким образом он пытается обо мне заботиться, но я уже давно выросла. Разве нет?!



Служанка семенила следом, едва поспевая за быстрой походкой девочки



— Вы… я… что мне ответить? — совсем смешалась женщина, испуганно озираясь на прохаживающихся в коридоре гвардейцев в медных доспехах



— Да? Или нет? — Кахяют резко остановилась и обернулась, заглядывая служанке в глаза. — Можно перефразировать вопрос: я уже ведь большая, не ребенок? Скажите правду



— Несомненно, госпожа! Вы рассуждаете как взрослая женщина, — поспешно закивала служанка, готовая согласиться с чем угодно, лишь бы завершить этот опасный разговор



— Отлично. А теперь пойдемте, — Кахяют улыбнулась, и вся её напускная строгость мгновенно испарилась. — Весь этот спектакль здорово разбудил во мне аппетит, знаете ли. Кстати, что у нас там на завтрак? Надеюсь, что-то приличное?



— Рыба из утреннего улова и свежие финики с инжиром, госпожа!



— Что-о? Опять рыба?! — возмутилась Кахяют в шуточной форме, комично надув губы. Но, заметив, как лицо служанки снова начало бледнеть от страха, она тут же рассмеялась и добавила: — Впрочем, сойдет. Ведите, пока я не передумала
 
 
 
Выйдя из прохладного полумрака жилых покоев, Кахяют зашагала по длинной, залитой солнцем колоннаде. Шаг её был легким, но уверенным — с самого детства её учили держать спину так, словно на голове постоянно покоится тяжелый венец Хатхор. Она сознательно выбрала для сна комнату с гамаком, а не массивное деревянное ложе, как у остальной знати. Кахяют нравилось ощущение невесомости. Ей казалось, что, покачиваясь в воздухе, она находится ближе к бездонному египетскому небу, свободная от душных дворцовых условностей



Внутренний сад встретил её благоуханием цветущих олеандров и прохладой большого прямоугольного бассейна. Вода в нем была чистой и неподвижной, точно зеркало, в котором отражались распустившиеся голубые лотосы. На краю бассейна, в тени раскидистой финиковой пальмы, уже был приготовлен низкий столик из акации. На нем стояли глиняные блюда с запеченной нильской рыбой, щедро приправленной кориандром, деревянные пиалы со спелыми финиками и инжиром, а также кувшин с прохладным ячменным напитком. Кахяют грациозно опустилась на плетеную циновку. Служанка, которая будила её, и еще две девушки из прислуги замерли чуть поодаль, опустив глаза и сложив руки на животе. Они были готовы исполнить любое её желание, но в их позах чувствовалась странная, натянутая струна. Девочка отломила кусочек рыбы, но аппетит, который так бурно проснулся в спальне, вдруг исчез. Мысли снова вернулись к гнетущей атмосфере, царившей во дворце последние дни



— Расскажи мне о моей сестре, — не оборачиваясь, тихо приказала Кахяют, глядя на круги, которые пустил по воде упавший лист пальмы. — Прошла уже неделя. Почему ей не становится лучше?



Служанка, стоявшая ближе всех, вздрогнула и сделала шаг вперед



— Госпожа… Лекарь делает всё, что в его силах, — робко пролепетала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он каждый день приносит новые мази и воскуривает благовония в её покоях, чтобы изгнать духа болезни. Но лихорадка не отступает. Младшая госпожа почти всё время спит



Кахяют резко опустила руку с фиником обратно на блюдо. Глаза её сузились



— Всё, что в силах? Этот старый глупец просто переводит драгоценные масла отца! — в её голосе закипела искренняя злость. — Он шарлатан, который умеет лишь бормотать заклинания и кивать головой с важным видом. Если его снадобья не помогают вторую неделю, значит, он слеп и не видит истинной причины недуга!



— М-может быть… — служанка запнулась, испуганная резким тоном царевны, но попыталась исправить положение: — Может быть, Вам стоит поговорить с ним лично, госпожа? Он расскажет о воле богов…



— Поговорить с ним?! — Кахяют резко встала, и её калазирис взметнулся, словно крыло белой птицы. Гнев вспыхнул в ней мгновенно, как сухой папирус от факела. Она обернулась к прислуге, её смуглое лицо исказилось от ярости, а взгляд стал леденящим, царственным и беспощадным. — Я — дочь Фараона! Я не собираюсь выслушивать оправдания трусливого старика, который боится признать свое бессилие перед болезнью ребенка! Как ты смеешь советовать мне просить аудиенции у этого ничтожества?!



Служанки в ужасе отпрянули. Та, что осмелилась заговорить, от страха потеряла равновесие и повалилась на колени, закрывая голову руками. Остальные две замерли, боясь даже дышать. В этот момент Кахяют была воплощением грозной богини Сехмет — одно её слово могло решить судьбу любого в этом саду. Но так же быстро, как гнев поднялся, он и угас. Глядя на трясущуюся у её ног женщину, Кахяют вдруг почувствовала укол вины. Эта женщина не была её врагом. Лицо девочки смягчилось. Величавая маска сползла, снова обнажая растерянного подростка. Она сделала шаг вперед, наклонилась и, подхватив служанку под локти, аккуратно помогла ей подняться на ноги



— Встань, — уже совершенно другим, тихим и мягким голосом произнесла Кахяют. Она бережно отряхнула льняное платье женщины от налипшей травы. — Прости меня. Я не должна была кричать. Сделай вид… сделайте все вид, что этого разговора не было. Я просто очень сильно переживаю за сестру



Служанка лишь часто и испуганно закивала, не смея поднять глаз на госпожу



— Свободны. Оставьте меня одну, — Кахяют махнула рукой в сторону выхода из сада



Прислуга поспешно поклонилась и быстрыми, почти бесшумными шагами удалилась, оставив Кахяют наедине со своими мыслями. Девочка подошла к краю бассейна и посмотрела на свое отражение. Напряжение во дворце росло с каждым часом, и она кожей чувствовала, что привычный мир трещит по швам. «Я должна сама во всем разобраться, — подумала она, сжимая кулаки. — Я пойду к лекарю. А потом сразу к сестре. Я найду способ ей помочь, чего бы мне это ни стоило»



Тем временем служанки, едва оказавшись за пределами сада и зайдя под своды глухого каменного коридора, прибавили шаг. Они шли так быстро, словно за ними гнались тени подземного царства



— Ты видела её глаза? — шепотом спросила одна из девушек, оглядываясь назад. — Она была готова уничтожить нас прямо там, у воды



— Тсс, тише ты! — испуганно оборвала её старшая служанка, та самая, что помогала Кахяют подняться. Её руки всё еще крупно дрожали. — Стены дворца имеют уши. Один каприз этой девчонки, одно неверно истолкованное слово отца-фараона — и от нас не останется даже памяти. Нас сотрут, как пыль со стола



— Это несправедливо, — горько прошептала третья, совсем юная служанка. — Мы отдаем им свои жизни, терпим их ярость, зависим от каждого их вздоха. Мы абсолютно беззащитны перед их волей



Старшая женщина остановилась и тяжело посмотрела на спутниц. В её глазах, помимо вечного страха, на мгновение блеснула глухая, вековая обида. — Мы ничего не можем изменить сейчас, — тихо, но твердо сказала она. — Наша судьба принадлежит им. Нам остается только покорно склонять головы и надеяться… надеяться, что когда-нибудь этот жестокий порядок рухнет, и боги вспомнят о нас. А теперь за работу, пока стража не заметила нашего отсутствия
 
 
 
  * * *
 
 
 
Кахяют быстрыми шагами шла по бесконечным лабиринтам дворца. Чтобы унять бьющий её изнутри гнев, она заставила себя смотреть на стены. Проведя тонкими пальцами по прохладному известняку, она коснулась рельефных рисунков. Со стен на неё смотрели искусно вырезанные и раскрашенные фигуры богов и предков. Иероглифы, покрытые позолотой, рассказывали о великих победах её отца и вечном порядке — Маат. Но сегодня эти безупречные, застывшие в камне символы казались ей безжизненными и фальшивыми. Какая польза от вечного порядка, если в глубине этого самого дворца угасает жизнь? У входа в покои младшей сестры её встретил суровый, неподвижный силуэт. На часах стоял наемник — рослый, широкоплечий воин с кожей цвета обожженной глины, прибывший из далеких южных земель. Фараон намеренно нанимал чужеземцев для охраны своей семьи. В Египте считалось, что наемники надежнее: у них не было связей с местной знатью, они не плели интриг с жрецами и подчинялись только золоту правителя. Но в этом крылось глубокое противоречие, о котором Кахяют часто думала со страхом: тот, кто служит лишь за монеты, легко переметнется к новому хозяину, если тот заплатит больше. Стражник преградил ей путь, положив тяжелую руку на рукоять короткого меча. Его взгляд был холодным и пустым



— Мне нужно видеть сестру. Пропусти, — решительно потребовала Кахяют, гордо вскинув подбородок. В её голосе не было и капли сомнения — только абсолютная властность царской крови



Наемник секунду медлил, оценивая её решимость, но затем молча отступил на шаг и склонил голову, открывая проход. Переступив порог, Кахяют скользнула за тяжелую льняную ширму, отделявшую спальную зону. Здесь пахло горькими травами, уксусом и застоявшимся потом — запахами, которые неизбежно селятся там, где подолгу лежит тяжелобольной. На невысокой дугообразной кровати, изящно вырезанной из дорогого черного дерева, лежала Ниттиифа. Девочка дышала тяжело, с натужным хрипом, её грудная клетка едва поднималась. На бледном лбу блестели крупные капли пота, а разметавшиеся по подушке темные волосы казались мокрыми. Сердце Кахяют болезненно сжалось, к горлу подступил горький ком. Первым порывом было выбежать из комнаты, найти лекаря и силой притащить его сюда, заставив исправить свою оплошность. Но вместо этого она сделала глубокий вдох, тихо подошла к постели и опустилась на край циновки. Она ласково погладила сестру по горячей голове, убирая мокрые пряди со лба, и аккуратно поправила сбившийся край тонкого покрывала. От этого прикосновения Ниттиифа вздрогнула и медленно, с трудом открыла глаза. В их глубине мутилась лихорадка



— Кахяют?.. — едва слышно прошептала она, пытаясь улыбнуться сухими, потрескавшимися губами



— Тихо, маленькая моя, я здесь, — Кахяют крепче сжала её слабую, горячую руку. — Прошла уже неделя, Ниттиифа. Так больше нельзя. Я добьюсь, чтобы этого старого шарлатана прогнали. Мы найдем другого лекаря, который действительно понимает, как прогнать эту проклятую лихорадку



Ниттиифа слабо покачала головой, превозмогая слабость. Она попыталась успокоить разгоряченную сестру



— Не нужно… Отец говорил, что во всем Мемфисе нет врача лучше и мудрее. Он лечит саму царскую семью…



— Мудрее? — Кахяют возмущенно выдохнула, в её глазах снова блеснул опасный огонь. — Наш отец ослеплен своей гордыней! Знаешь, почему этот старик до сих пор здесь? Потому что отец считает обычных лекарей из города «чернью». Он скорее позволит угасать собственной дочери, чем допустит, чтобы простолюдин вошел в эти покои и коснулся царственного ребенка. Для него чистота и правила важнее, чем твое здоровье!



— Пожалуйста, не говори так об отце, — тихо, со слезами на глазах попросила Ниттиифа, сильнее сжав пальцы сестры. — Он любит нас. Он просто чтит традиции богов



Кахяют промолчала, но зубы её сжались от ярости. Традиции богов. Именно эти традиции висели над их семьей проклятием, которое они были вынуждены нести на своих плечах. Взгляд Кахяют упал на тяжелую деревянную трость с набалдашником в виде цветка лотоса, прислоненную к изножью кровати. Ниттиифа была слаба с самого рождения. Она сильно хромала, а любая, даже самая незначительная царапина оборачивалась для нее долгой, неостанавливающейся кровопотерей. Дворцовые жрецы называли это «отметиной богов», но Кахяют, обладавшая острым умом, понимала истинную, пугающую причину. Эти болезни были платой за «чистоту божественной крови». Ради сохранения власти и подражая мифам об Осирисе и Исиде, фараоны веками женились на собственных сестрах. Мать девочек была родной сестрой их отца. И эта «священная кровь» уже забрала одну жизнь — их мать так и не смогла пережить вторые роды, оставив девочек сиротами. И теперь эта же кровь медленно убивала Ниттиифу, лишая её сил бороться с обычной простудой



Кахяют наклонилась ближе к сестре и поцеловала её в горячую щеку. Внутри неё созрело твердое, непоколебимое решение. Если отец готов пожертвовать младшей дочерью ради сохранения нелепых дворцовых догм, то она, Кахяют, этого не допустит



— Спи, моя хорошая, — прошептала она, поднимаясь с кровати. — Отдыхай и ни о чем не думай. Я сама со всем разберусь. Обещаю тебе



Выйдя из покоев сестры, Кахяют больше не сомневалась. Она была готова переступить через любой запрет фараона, нарушить любые законы «черни» и пойти хоть на край света, если за стенами этого проклятого золотого дворца найдется тот, кто сможет спасти Ниттиифу
 
 
 
  * * *
 
 
 
Гнев, закипевший в груди после разговора с сестрой, требовал выхода. Кахяют решительным шагом направилась к личным покоям придворного лекаря. На ходу она злобно кривила губы, представляя, как застанет этого напыщенного старика за его излюбленным занятием. Весь дворец знал, что лекарь, обделенный природой высоким ростом, компенсировал это непомерным эго и покровительством фараона. Ему официально позволялось проводить полуденные часы в окружении личных рабынь-музыкантш. Сам он важно объяснял это жреческой необходимостью: якобы сладкие звуки арф и лютен подпитывали его «особую магическую силу», нужную для общения с богами болезней. Однако, ворвавшись в приемный зал лекаря, Кахяют застала лишь пустые циновки, остывшие курильницы и брошенные инструменты. Лекаря нигде не было. Девочка разочарованно выдохнула и ударила кулаком по косяку двери. Мужчина, от которого сейчас зависела жизнь её сестры, просто испарился, когда был так нужен



— Кахяют! — тяжелый, глубокий голос, раздавшийся за спиной, заставил её вздрогнуть и мгновенно обернуться. Из-за поворота колоннады вышел её отец. Фараон выглядел величественно и сурово: его высокую фигуру облегали дорогие одежды, шею украшало массивное золотое ожерелье, а взгляд темных глаз был проницательным и холодным. Он смотрел на дочь с явным недовольством. — Почему ты здесь, а не в восточном крыле? — отчитал он её, остановившись в паре шагов. — До меня дошли сведения, что ты снова пропускаешь утренние занятия. Наставники ждут тебя



Кахяют замерла, с трудом сдерживая желание высказать отцу всё, что она думает о его лекаре и его правилах. Но она знала, что спорить с фараоном бесполезно. Отец видел в ней свою единственную истинную преемницу. Вопреки всем традициям Египта, он воспитывал её не как обычную покорную женщину, которой суждено лишь украшать пиры. Он ковал из неё будущего лидера, жесткого полководца и государственного мужа. Её день был расписан по минутам: ораторское искусство, философия, основы управления номами, логистика и военное дело. Из всего этого невыносимо скучного списка Кахяют по-настоящему любила только фехтование. На уроках владения коротким мечом она могла выплеснуть энергию, воспринимая суровую науку убивать как захватывающую, быструю игру. Всё остальное казалось ей пустой тратой времени



— Прости, отец. Я просто… задумалась, — Кахяют стиснула зубы и через силу выдавила из себя самую вежливую и кроткую улыбку, на которую была способна. Ей меньше всего хотелось ввязываться в долгую нотацию от вечно занятого правителя



Фараон еще секунду пристально вглядывался в её лицо, словно пытаясь прочесть её истинные мысли, но затем едва заметно кивнул и пошел дальше в сопровождении своей молчаливой свиты. Как только шаги отца стихли, Кахяют облегченно выдохнула. Она медленно побрела по коридорам дворца, механически заглядывая в полуоткрытые двери комнат, но её разум уже был далеко. В голове стремительно, как песчаная буря, зрел дерзкий, безумный план. «Если они не хотят спасать Ниттиифу, я сделаю это сама, — думала она. — Я покину дворец. Я найду в городе другого лекаря, алхимика, да хоть колдуна из чужеземцев, который приготовит настоящее лекарство»



Мысль о выходе во внешний мир одновременно будоражила кровь и сковывала её ледяным страхом. Кахяют за всю свою жизнь ни разу не переступала пределы огромных, неприступных дворцовых стен Мемфиса. Всё, что она видела — это внутренние парадные дворы да сады. Мир за стенами казался ей огромным, хаотичным и опасным чудовищем. Но страх за сестру был сильнее



Пока же ей приходилось подчиниться приказу отца и идти на тренировку по фехтованию. Проходя мимо огромных кухонных помещений, Кахяют уловила густые запахи вареного мяса и специй. Прямо навстречу ей двое дюжих поваров, обливаясь потом, тащили колоссальных размеров медную кастрюлю. Девочка остановилась, провожая их взглядом, и вдруг на её губах появилась мимолетная озорная улыбка. В голову пришла абсурдная мысль: «Интересно, а если я свернусь калачиком, я помещусь в эту посудину? Повара накроют меня крышкой, вынесут кастрюлю за ворота дворца, чтобы вылить помои или отвезти еду страже, и дело в шляпе! Ни один гвардеец на воротах не станет проверять чаны с супом». Она тихо фыркнула от собственной фантазии. Затем её мысли приняли более дерзкий оборот. А что, если не прятаться? Что, если просто уверенно, с царственным видом пойти прямо через главные ворота? Проскочить мимо охраны без всякого переодевания, притворившись, что так и надо. Из чистого любопытства — посмеют ли наемники остановить дочь самого фараона, если она будет смотреть на них сверху вниз? Кахяют тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и решительно зашагала к тренировочной площадке. Игра игрой, но сначала ей нужно было взять в руки меч и как следует выплеснуть накопившуюся злость на деревянное чучело. Побег требовал холодного расчета, и она собиралась подготовиться к нему как надо
 
 
 
  * * *
 
 
 
Луна поднялась над Мемфисом, заливая дворцовый двор холодным, мертвенно-белым светом. Кахяют дождалась, пока дворец погрузится в тяжелую, тревожную тишину. Из покоев сестры больше не доносилось хриплого дыхания — Ниттиифу усыпили горьким отваром, но лихорадка продолжала выжигать её изнутри. Времени на долгие сборы, поиски тайных ходов или маскировку у Кахяют просто не было. Охваченная безрассудной решимостью, она накинула на плечи тонкий плащ и шагнула из своей комнаты прямо в ночную прохладу



Внутренний двор казался вымершим. Тени от огромных колонн ложились на плиты длинными черными полосами, похожими на лапы чудовищ. Слышался лишь далекий, заунывный вой шакалов из пустыни за городской чертой. У главных ворот, окованных тяжелыми листами бронзы, горели два факела. В их неровном, багровом пламени отчетливо выделялись силуэты двоих стражников. Это были те самые наемники-чужеземцы. Их массивные фигуры в кожаных доспехах с медными бляхами казались частью самих ворот. Они стояли неподвижно, опершись на тяжелые копья. Казалось, одного их свирепого, безжалостного взгляда из-под медных шлемов хватит, чтобы намертво напугать любого, кто осмелится подойти ближе. Но в жилах Кахяют текла кровь человека, перед которым трепетал весь Египет. Страх, сковавший было её ноги, уступил место ледяному высокомерию. Она поправила плащ и уверенной, быстрой походкой пошла прямо на факельный свет. Песчаник тихо шуршал под её сандалиями. Заметив приближающуюся фигуру, стражники мгновенно подобрались. Один из них сделал шаг вперед, перекрестив копье с напарником и преграждая путь. Он окинул девочку пренебрежительным взглядом сверху вниз



— Куда это ты собралась среди ночи, малявка? — грубо рявкнул он на ломаном египетском, даже не думая склонять голову. Для него она была лишь изнеженным дворцовым ребенком, шныряющим без присмотра нянек



Кахяют даже не дрогнула. Напротив, её глаза сузились, а лицо превратилось в каменную маску, точь-в-точь как у отца на судебных советах



— Как ты смеешь так разговаривать со мной, пес пустыни?! — её голос прозвучал на удивление звонко и властно, эхом отразившись от каменных стен. — Перед тобой дочь Великого Повелителя, будущая владычица этих земель! Склони голову и требуй уважения, если тебе дорога твоя ничтожная жизнь. На колени! Оба!



Наемники на секунду опешили от такой дерзости. Они переглянулись, и по их смуглым, покрытым шрамами лицам расползлись глумливые ухмылки. Старший стражник хрипло рассмеялся, обнажив желтые зубы. Окрик маленькой девочки показался им забавной шуткой



— Девочка, иди спать, пока мы не позвали твоих смотрительниц, — с усмешкой протянул второй, качнув копьем. — Ночью во дворе гуляют только духи и воры



Поняв, что статус царской дочери на этих варваров не действует, Кахяют мгновенно сменила тактику. В её голове сработал холодный расчет будущего полководца. Улыбка исчезла с лица наемников, когда девочка сделала шаг вплотную к наконечнику копья и тихо, отчетливо произнесла



— Вы можете смеяться сколько угодно. Но на рассвете, когда мой отец выйдет из покоев, я вернусь сюда. И я скажу ему, что этой ночью вы двое остановили меня, силой затащили в угол ворот и… трогали меня. Ваши грязные руки касались священной плоти дочери фараона



Наемники мгновенно осеклись. Смех застрял у них в горле. В глазах старшего стражника промелькнул неподдельный, дикий ужас. В Египте законы охраны царской семьи были абсолютными и беспощадными. Наемники прекрасно знали: если дочь фараона произнесет подобное обвинение, никто не станет разбираться, правду она говорит или лжет. Слово наследницы было законом. За осквернение царской крови их ждала не просто смерть, а долгая, мучительная казнь под палящим солнцем, после которой их тела сбросят на съедение крокодилам, лишив погребения и загробной жизни. Стражники испуганно переглянулись. Озорной огонек в глазах Кахяют сменился ледяным торжеством. Она видела, как крупные капли пота выступили на лбу рослого наемника



— Ну так что? — вкрадчиво спросила она, скрестив руки на груди. — Откроете ворота, или мне прямо сейчас закричать так, чтобы проснулась вся внутренняя гвардия?



Мужчины начали быстро и панически перешептываться на своем родном, гортанном наречии. Старший стражник яростно жестикулировал, указывая на темные коридоры дворца. Наконец, они приняли единственное безопасное для себя решение. Слишком высоки были ставки в этой игре с маленькой царевной. Нехотя, стараясь не смотреть девочке в глаза, они убрали копья. Один из наемников навалился плечом на тяжелую створку ворот. С глухим, натужным скрыпом бронзовых петель в воротах образовалась узкая щель, ведущая во внешнюю тьму. Кахяют удовлетворенно улыбнулась. Она победно вскинула голову и легкой тенью скользнула в открывшийся проем, даже не обернувшись на замерших от страха стражников



Оказавшись по ту сторону стены, на темной, пыльной улице Мемфиса, она замерла. В лицо ей ударил непривычный, резкий запах свободы: запах кострового дыма, речного ила, нечистот и специй чужого, незнакомого ей мира. Сердце в груди бешено колотилось, а по телу разливалось пьянящее предвкушение приключений и опасности. Назад дороги не было — её первый шаг в неизвестность был сделан
 
 
 
  * * *
 
 
 
Мемфис за пределами дворцовых стен оказался совсем не тем величественным городом, который Кахяют видела с высоких царских балконов. Ночные улицы встретили её пугающей, глухой темнотой. Вместо ровных известняковых плит под ногами была иссушенная, потрескавшаяся глина, перемешанная с пылью и мусором. Вокруг громоздились убогие лачуги простолюдинов, наспех сбитые из речного тростника и обмазанные илом. Их темные проемы дверей и окон казались пустыми глазницами неведомых чудовищ, затаившихся в ожидании добычи. Редкие, чахлые пальмы у дорог зловеще шуршали сухими листьями от ночного ветра, а из далекой, подступающей к самым жилым кварталам пустыни доносился заунывный, леденящий кровь вой голодных шакалов



Кахяют шла вперед, плотнее кутаясь в плащ. Ей казалось, что этот чужой, уродливый мир пристально следит за каждым её шагом тысячами невидимых глаз, прячущихся в темноте переулков и заглядывающих ей в душу из холодного звездного неба. Спесь и уверенность, помогавшие ей у ворот, стремительно таяли. Она вдруг с ужасающей ясностью осознала, что совершенно не знает, куда идти. Как найти среди этих сотен безмолвных, бедных жилищ того самого человека, который владеет тайными знаниями и сможет приготовить спасительное зелье для Ниттиифы? Подойти и постучать в любую из этих дверей было невыносимо страшно. К тому же тьма таила в себе и другие, приземленные опасности



Девочка то и дело испуганно замирала, внимательно всматриваясь в землю под ногами — в этих краях ночью на охоту выползали черные скорпионы, чей ядовитый укус мог стать смертельным. «Я не могу погибнуть здесь, в грязи, — лихорадочно думала Кахяют, с трудом сглатывая подступивший к горлу ком. — Если я умру, Ниттиифу никто не спасет. Начнется хаос… Всё рухнет из-за моей глупости». В отчаянной надежде встретить хотя бы ночного стражника или случайного путника, который согласился бы за золото помочь ей, Кахяют уходила всё дальше от спасительных огней дворца, утопая в кромешной тьме трущоб



Вдруг из глубокой тени между двумя хижинами донеслись тяжелые шаги и хриплый, нетрезвый смех. Сердце Кахяют пропустило удар. Навстречу ей, пошатываясь, вышли трое мужчин. От них за версту несло дешевым ячменным пивом и кислым вином. Заметив одинокую фигуру, они остановились



— Эй, кто это тут разгуливает в шелках? — окликнул её один из них, грубо хохотнув



— Повернись-ка, покажи личико, красавица! Что такая знатная птица забыла в нашем гнезде?



Ужас ледяной волной окатил девочку от головы до пят. Вся её царственная гордость мгновенно испарилась, уступив место первобытному страху жертвы. Не отвечая, Кахяют резко развернулась и бросилась бежать обратно, туда, где вдалеке, над крышами лачуг, возвышались освещенные факелами стены родного дворца



— Стой! Лови её! — донеслось сзади



Преследователи не собирались отпускать добычу. Для них, разогретых алкоголем, эта погоня стала веселой ночной игрой. Кахяют бежала изо всех сил, её легкие горели от нехватки воздуха, сердце бешено колотилось в груди, готовое вот-вот разорваться, а непривычные к грубой дороге ноги обжигала острая пыль. Она слышала за спиной их тяжелое, прерывистое дыхание и торжествующие выкрики



Вдруг тяжелый, острый камень, брошенный кем-то из мужчин, на лету врезался ей в щиколотку. Боль была настолько резкой и ослепительной, что Кахяют вскрикнула, потеряла равновесие и на полной скорости повалилась ничком на жесткую, иссушенную землю, сильно ободрав локти и колени.Преследователи тут же окружили её, тяжело дыша и загораживая своими телами слабый свет звезд. Кахяют, задыхаясь от слез и боли, попыталась отползти назад, упираясь ладонями в пыль



— Не трогайте меня! — в отчаянии закричала она, срывая голос. — Я дочь вашего правителя! Дочь фараона! Мой отец казнит вас всех, если вы сделаете еще хоть шаг!



Но её слова, которые всегда действовали во дворце, здесь, в ночной глуши, возымели обратный эффект. Мужчины переглянулись, и их лица исказились злорадными, безумными улыбками. Это признание лишь сильнее раззадорило их — безнаказанность и возможность унизить кого-то из высшего, недосягаемого мира пьянила их хуже любого вина. Один из них грубо схватил её за лодыжку. Кахяют дернулась, но хватка была железной. С её ног бесцеремонно сорвали дорогие, расшитые золотыми нитями сандалии — единственную ценность, которую они заметили. А затем начался настоящий кошмар. Мужчины, ослепленные злобой и алкоголем, принялись издеваться над беззащитной девочкой, вымещая на ней всю свою вековую ненависть к жестокой власти дворца. Перед лицом этой невыносимой, жгучей боли и сковывающего конечности ужаса сознание Кахяют не выдержало. Чтобы спастись от происходящего, её разум словно отделился от тела. Окружающие звуки — грубый хохот, крики и ночной ветер — вдруг стали далекими и глухими, будто доносились со дна глубокого колодца. Реальность затянулась плотной, серой пеленой тумана. Кахяют больше не чувствовала ударов и холода земли. Её измученная душа укрылась в этом внутреннем коконе отстраненности, засыпая и оставляя тело на растерзание враждебному миру. В этот самый миг в глубине её гаснущего сознания зародилась первая, крошечная, но смертоносная капля той самой чистой ненависти, которая спустя века вернется в мир злым духом
 
 
 
  Глава 2
 
 
 
  Тысяча восемьсот семьдесят пятый год, Египет
 
 
 
Середина девятнадцатого века, начало второй промышленной революции: год до первой лампы накаливания (и ещё пять лет до электрической лампы), два года до первого двигателя внутреннего сгорания (первый автомобиль появится спустя десять лет) и четыре года до первой электрифицированной железной дороги. Человечество наконец-то вырвалось из средневековья, пусть даже такими темпами
 
 
 
Знаменательность второй половины девятнадцатого века также заключается в том, что именно тогда люди нашли легендарное захоронение фараонов и членов их семей - древнеегипетский погребальный комплекс в Фиванском некрополе, вблизи Дейр эль-Бахри: пять династий правящей элиты, чьи девять неопознанных мумий (фараонов или их родственников - не ясно) до сих пор вызывают вопросы
 
 

К сожалению, люди ещё не относились серьёзно к подобного рода открытиям, и в этих делах они преследовали больше корыстные цели - продажа сокровищ, а иногда даже самих мумий, являлись для того времени типичной практикой. Многое из найденного не редко даже не документировалось, поэтому не представляется возможным даже предположить, сколько ушло в небытие из-за воров и контрабандистов
 
 
 
На этот раз речь пойдёт о тех немногих людях, что вовремя проявили ответственность перед наукой и попытались помешать расхитителям гробниц
 
 
 
  * * *
 
 
 
Солнце Луксора стояло в зените, превращая Фиванский некрополь в раскаленную добела печь. Воздух над Долиной царей дрожал от зноя, а мелкая известняковая пыль въелась в поры, забивала ноздри и хрустела на зубах. Трое братьев-египтян — Ахмед, Захир и Джамиль — вместе с еще несколькими нанятыми «черными копателями» трудились здесь уже седьмые сутки подряд. Безрезультатно. Под их лопатами и кирками были лишь сухие камни да бесконечный, бездушный песок, который, казалось, веками сжирал чужие надежды



Старший брат, Ахмед, тяжело опустился на колени, вытирая пот со лба грязным рукавом галабеи. Ладони его были покрыты кровавыми мозолями, а мышцы спины ныли от нечеловеческой усталости. В его душе разрасталось глухое отчаяние. Он почти потерял веру в то, что в этой опаленной солнцем пустыне их ждет хоть какая-то удача. Им двигал лишь голод и страх вернуться домой к нищим семьям с пустыми руками. Ахмед со злостью замахнулся и наотмашь ударил тяжелой киркой в неприметный скальный выступ, надеясь выместить на нем всю скопившуюся ярость. Раздался глухой, трескучий звук. Острый металл пробил известняковую корку, и куски породы с шумом посыпались вниз, открывая взору небольшое темное отверстие. Из пробитой щели пахнуло могильным холодом и застоявшимся тысячелетним воздухом. Это событие мгновенно всколыхнуло уставших людей



Тишина некрополя взорвалась криками. Особенно бурно радовался Али — невысокий, плотный мужчина с густой, окладистой бородой и живыми, бегающими глазками. Именно он собрал, тайно профинансировал и снарядил этот отряд на свой страх и риск, скрываясь от французских инспекторов по древностям. Али давно знал Ахмеда и среди копателей считал его своим главным талисманом. Он свято верил, что старшему брату всегда покровительствует скрытая удача, и теперь эта вера оправдалась. К месту пролома, спотыкаясь о камни, подбежали Захир с Джамилем, а за ними и их давний напарник Рифат. Мужчины, еще минуту назад едва двигавшиеся от изнеможения, теперь смеялись, обнимались и хлопали друг друга по плечам, радуясь, словно малые дети, на которых внезапно пролился золотой дождь. Каждый из них уже мысленно пересчитывал монеты, которые заплатит им за древности какой-нибудь богатый европейский коллекционер



Но Ахмед радоваться не спешил. Как самый опытный, он понимал, что древние подземелья Египта не прощают суеты. Поскольку именно его удар пробил путь в неизвестность, право первого шага безоговорочно принадлежало ему. Он осторожно опустился на четвереньки и заглянул в проем. Сначала мрак пещеры показался ему абсолютным и непроницаемым, но Ахмед заставил себя выждать несколько минут. Нужно было дать глазам привыкнуть к темноте, а главное — оценить скрытые риски. Черные копатели знали десятки историй о том, как их коллеги гибли в первые же секунды: древние потолки рушились от малейшего вздоха, а под ногами могли оказаться глубокие колодцы-ловушки, падение в которые гарантировало тяжелые травмы или медленную смерть. Ахмед прислушался. Своды пещеры молчали, обвала не предвиделось. Постепенно, по мере того как его зрачки расширялись, серая мгла начала обретать четкие контуры. Примерно в шести метрах от входа он разглядел ровные, вырубленные прямо в скале ступени, уходящие глубоко вниз, в самое чрево земли. Но самым удивительным было другое: стены вокруг этих ступеней были не просто обтесаны — они были сплошь покрыты рельефными иероглифами и полузабытыми изображениями древних богов



Осознав, что они наткнулись не на простое захоронение бедняка, а на нетронутую, серьезную гробницу, которая может принести им целое состояние, Ахмед медленно отстранился от пролома. Он поднялся на ноги и повернулся к замершим в ожидании товарищам. Вокруг воцарилась звенящая, напряженная тишина. Все ловили каждый его вздох. Ахмед выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом, а затем на его покрытом пылью лице расплылась широкая, торжествующая улыбка



— Берите с собой факелы! — громко и уверенно произнес он долгожданные слова. Люди снова радостно закричали. Джамиль тут же бросился к мешкам за просмоленной паклей, а Захир принялся чиркать спичками, готовясь разогнать мрак, который охранял свои тайны больше трех тысяч лет. Никто из них еще не догадывался, что запечатано в глубине этой гробницы и какую страшную цену им придется заплатить за свою находку
 
 
 
  * * *
 
 
 
Жюльен, директор Каирского музея и кавалер ордена Почетного легиона, вихрем несся по узким, задыхающимся от пыли улочкам Луксора. Его верный жеребец тяжело хрипел, выбивая копытами искры из сухих камней, а полы дорогого европейского сюртука француза развевались на ветру, пачкаясь в дорожной грязи. Жюльену было плевать на свой внешний вид и на правила приличия, которые он обычно так ревностно соблюдал. Едва до него дошел слух, что один из местных арабов-феллахов тайно хвастается в кофейне уникальным, еще не виданным учеными артефактом эпохи Древнего царства, француз бросил все дела. Не теряя ни секунды, он оседлал лошадь и помчался к дому очевидца, готовый отдать любые деньги или применить всю свою власть. Его спешка не была вызвана одной лишь научной жадностью. Настоящая причина крылась глубже, под ребрами, где уже несколько месяцев непрерывно выла глухая, тупая боль



Этой ночью Жюльену приснился сон. Сон, от которого у него до сих пор шевелились волосы на затылке. Ему явилась девочка-подросток со смуглой кожей и удивительно царственным, но измученным взглядом. Лицом она неуловимо напоминала Клеопатру со знаменитых полотен европейских мастеров, но в её глазах не было соблазна — только бездонное, древнее отчаяние. Она протягивала к нему тонкие руки и умоляла, почти кричала, требуя не допустить осквернения её памяти, защитить то, что веками покоилось в темноте земли. Француз проснулся среди ночи в холодном поту, тяжело хватая ртом душный воздух. Его шелковые простыни были насквозь мокрыми. Весь остаток ночи он курил крепкий табак, глядя на мерцающие звезды, и ломал голову: было ли это мимолетное видение лишь плодом его воспаленного воображения, утомленного бесконечным чтением древних папирусов, или же это был настоящий, пугающий знак свыше? Взгляд этой безвестной египтянки буквально отпечатался на внутренней стороне его век. Стоило ему закрыть глаза, и он снова видел её лицо



Жюльен уже давно жил в персональном аду. Год назад его жизнь раскололась на до и после — тяжелая, скоротечная болезнь унесла его единственную, горячо любимую тринадцатилетнюю дочь. После похорон дом превратился в склеп. Жена не смогла выдержать этого горя и подала на развод, открыто виня Жюльена в трагедии: мол, он слишком много времени проводил на раскопках и проглядел угасание девочки. Разбитый, опустошенный и одинокий, Жюльен бежал из Франции в Египет, надеясь похоронить себя среди песков и чужих мертвецов. Он отчаянно, судорожно искал хоть какую-то точку опоры в этой жизни, причину, по которой ему стоило бы просыпаться по утрам. И эта призрачная девочка из ночного кошмара, так похожая по возрасту на его ушедшую дочь, неожиданно заполнила внутреннюю пустоту. Просьба божества из сна стала для него личной, священной миссией. Жюльену казалось, что если он спасет этот загадочный артефакт, если исполнит волю несчастного духа, то сможет искупить вину перед собственной дочерью и хоть немного исцелить свою истерзанную, кровоточащую душу



Он резко натянул поводья у неказистого глинобитного дома на окраине города. Лошадь замерла, вздымая облако белой пыли. Жюльен соскочил на землю, поправил орден Почетного легиона на груди и, сжав в руке тяжелую трость, решительно направился к дверям. Он не знал, что именно ждет его внутри, но был твердо уверен: назад он без артефакта не уйдет.
 
 
 
  * * *
 


Каир второй половины девятнадцатого века представлял собой чудовищное, живое лоскутное одеяло, грубо сшитое из двух совершенно чуждых друг другу миров. Граница между ними была невидимой, но осязаемой. В новой части города, отстроенной по европейскому образцу, высились помпезные особняки, по ровным проспектам катили изящные экипажи, а в кофейнях сидели иностранные коммерсанты, чиновники и местная буржуазия, с корнем перенявшая западные привычки, лоск и высокомерие. Но стоило сделать шаг в сторону, как этот фасад рушился. Начинался старый Каир — лабиринт из удушливых, кривых переулков, где в полумраке глинобитных домов ютились тысячи бедняков. Здесь пахло конями, гниющими фруктами, овечьей шерстью и вековой пылью, которую то и дело взметали толпы любопытных европейских туристов, жаждущих восточной экзотики



Жюльен, с налипшими на лоб волосами и брызгами грязи на дорогом сюртуке, ворвался под навес полутемной сапожной мастерской. Внутри пахло сырой кожей и дегтем. Старый сапожник, сидевший на низком табурете, испуганно вскинул голову, когда высокопоставленный француз грубо схватил его за плечо



— Где он?! — тяжело дыша, выкрикнул Жюльен, его голос сорвался на сиплый фальцет. — Мне нужен парень по имени Мустафа! У него есть вещь, которая ему не принадлежит. Говори, где его найти, старик!



Из-за резкости француза, его дикого взгляда и криков на узкой улочке мгновенно начали собираться люди. Местные торговцы, носильщики и прохожие обступили мастерскую. В толпе послышался недовольный, угрожающий ропот. Чужестранец в дорогой одежде, трясущий за шиворот уважаемого ремесленника, вызывал у них ярость. Ситуация стремительно накалялась, кто-то из молодых арабов уже сжал в кулаке тяжелую деревянную палку. Однако сапожник, проявив неожиданное хладнокровие, поднял сухую руку, призывая толпу к спокойствию. Он мягко высвободился из хватки француза и посмотрел на него с тяжелым, усталым состраданием



— Успокойтесь, эфенди, — тихо сказал старик на чистом французском. — Не нужно кричать. Мустафа — хороший мальчик. Если вы ищете его, я скажу, где дом его отца. Настоящий мусульманин не скрывает дорогу от того, кто сбился с пути. Он живет в конце этого переулка, у суконной лавки



Жюльен немного пришел в себя. Он обвел взглядом кольцо возмущенных лиц, поправил мокрый воротник и, стараясь говорить тверже, обратился уже ко всей толпе



— Вы не понимаете… Я не хочу причинить мальчику вред. Я директор музея. Я борюсь с расхитителями гробниц, с теми, кто разрывает священную землю вашей страны ради наживы. Эти артефакты, эти статуэтки и сосуды — они не просто камни. Они — великое наследие Египта! Ваша история! Если их не защитить, их вывезут в Европу, продадут по частям в частные коллекции, и мир навсегда забудет, кем были ваши предки. Я хочу уберечь это. Для вас же самих



В толпе наступила тишина. Люди переглядывались. Слова француза звучали искренне, в них слышалась глубокая, почти осязаемая боль, хотя большинство из присутствующих бедняков едва ли понимали, почему из-за старой глины нужно так убиваться
 
 
 
  * * *



Мустафа действительно оказался подростком, совсем еще мальчишкой, который помогал своему отцу Бахиру, известному в округе суконщику. Когда Жюльен, тяжело стуча тростью по раскисшей земле, добрался до их дома, самого Мустафы внутри не оказалось. Его встретил Бахир — суровый, высокий мужчина с проседью в бороде, чьи пальцы были окрашены в синий и красный цвета от постоянной работы с тканями. Жюльен попытался начать разговор спокойно, но внутреннее волнение выдавало мелкое дрожание рук



— Уважаемый Бахир, твой сын Мустафа… у него в руках оказалась очень редкая, древняя статуэтка, — Жюльен пристально смотрел в глаза суконщика. — Пойми, эта вещь проклята для тех, кто пытается её продать. Она должна быть в музее. Я готов заплатить честную цену, но она должна быть спасена



Бахир слушал француза с каменным лицом. В его глазах читалась крайняя настороженность и недоверие к чужеземцу. Он медленно перебирал пальцами край неокрашенного сукна



— Моего сына нет дома, эфенди, — сухо ответил Бахир. — И я ничего не знаю ни о каких статуэтках. Мой сын честно трудится со мной от рассвета до заката. Возможно, вам наговорили лишнего в кофейнях. Люди любят чесать языками от безделья



Все расспросы Жюльена натыкались на глухую стену вежливого отрицания. Разочарованный, злой и опустошенный, француз был вынужден уйти ни с чем. Он сел на лошадь и медленно поехал обратно в европейский квартал, не подозревая, что из темной арки за его уходом пристально наблюдают две пары глаз. Двое мужчин в грязных чалмах, связанные с бандой «черных копателей», сочли излишне ретивого директора музея смертельно опасным



— Этот франк сует нос в наши дела, — прошипел один из них, сплевывая на землю. — Из-за него мы потеряем покупателей из Англии. Нужно проучить его. А если не поймет — убрать навсегда



Вернувшись в свой гостиничный номер, Жюльен даже не зажег лампу. Он сидел в кресле у открытого балкона, слушая, как капли дождя стучат по карнизу. Чтобы заглушить нарастающее, удушливое разочарование и унять внутреннюю дрожь, он пил виски прямо из горлышка бутылки. Алкоголь обжигал горло, но не приносил тепла. Внутри него крепла уверенность, что он упустил что-то монументальное, что-то, что было напрямую связано с его ночными кошмарами
 
 
 
  * * *



Глубокой ночью, когда город наконец затих, Жюльен услышал странный шорох со стороны балкона. С трудом поднявшись на ноги, он подошел к стеклянной двери и замер: двое мужчин, цепляясь за выступы стены, пытались взобраться на его балкон. Сердце француза ушло в пятки. Он схватил со стола тяжелый подсвечник, резко распахнул дверь и с криком бросился вперед. Нападавшие, не ожидавшие, что хозяин не спит, испуганно чертыхнулись, сорвались вниз и растворились в темноте ночного переулка



Жюльен, тяжело дыша, закрыл балкон на засов. Прошло не более десяти минут, как в тяжелую дубовую дверь номера раздался громкий, настойчивый стук. Подумав, что это ночной портье, услышавший шум, директор музея, пошатываясь от выпитого и пережитого страха, подошел и повернул ключ. Едва дверь приоткрылась, мощный удар тяжелого сапога в грудь отбросил Жюльена назад. Он сильно ударился спиной о комод и повалился на пол. В номер ворвался высокий силуэт в маске. Нападавший действовал молча, профессионально и с ужасающей, звериной жестокостью. Жюльена избивали ногами и рукоятью тяжелого ножа, не давая ему даже вскрикнуть. Удары сыпались на голову, по ребрам, в живот. Француз лишь хрипел, закрывая лицо окровавленными руками



— Не лезь туда, куда тебя не просят, франк, — наконец тихо, с леденящим душу спокойствием произнес нападавший, наклонившись над избитым, полусознательным мужчиной. — Если завтра ты не уберешься из Луксора обратно в свой Каир, мы перережем тебе горло



Дверь номера захлопнулась. Избитый, сломанный директор кое-как, из последних сил, оставляя на ковре багровые полосы, дотащился до кожаного дивана. Каждое движение отзывалось невыносимой, ослепляющей болью в черепе. Он лег, уткнувшись лицом в подушку, и так пролежал до самого утра, чувствуя, как с каждой минутой его тело становится всё более чужим, а силы стремительно покидают его. В голове нарастал странный, глухой гул. В предрассветных сумерках, когда комната начала заливаться серым светом, Жюльену снова явилось видение. Из тумана в углу комнаты соткалась та самая смуглая девочка из его прежнего сна — прекрасная и трагичная Кахяют. Но теперь в её глазах не было требования или гнева. Она смотрела на него с бесконечной, тихой грустью. Богиня подошла ближе, её призрачная рука на мгновение зависла над его окровавленной головой, словно пытаясь облегчить страдания. На её губах появилась слабая, едва заметная улыбка



— Ты хотя бы пытался, — тихо, но отчетливо прошептала она, и её голос прозвучал как шелест сухого папируса. — Спасибо тебе



Вскоре после этого Жюльен сделал свой последний, хриплый вздох. Острый осколок кости от страшного удара вызвал массивное кровоизлияние в мозг, и французский исследователь навсегда затих на диване чужого отеля, став еще одной безвестной жертвой проклятия египетских песков



А тем временем на другом конце некрополя вершилась история, которая окончательно похоронила тайну древней богини. Сокровища, которые братья Ахмед, Захир и Джамиль нашли в той мистической, покрытой иероглифами гробнице, не остались на родине. Жажда наживы заставила черных копателей действовать быстро и безжалостно. Артефакты, золото, ритуальные принадлежности и, самое главное, тот самый древний сосуд, в котором дремала оскверненная, теневая половина души Кахяют, были спешно распроданы перекупщикам за бесценок



Эти сокровища стремительно расходились по свету. Их грузили на верблюжьи караваны, шедшие через пустыни к портам Красного моря, их прятали в трюмах огромных пароходов, уплывающих на разные материки — в Европу, Америку, Азию. История Кахяют оказалась разорвана на тысячи мелких кусков, разбросанных по частным коллекциям и подвалам контрабандистов. Спустя ровно десять лет один из братьев-копателей, смертельно больной и замученный ночными кошмарами, в которых ему являлась разгневанная девочка со змеиным взглядом, проговорится на исповеди о той самой находке в Фиванском некрополе



Но когда ученые и полиция попытаются выяснить хоть какие-то подробности, будет уже слишком поздно. Грабители в своей жадности не пощадили ничего. Они не просто вынесли золото — они варварски разорвали и уничтожили сами мумии, находившиеся в склепе, чтобы добраться до скрытых в бинтах драгоценных амулетов. Тело Кахяют было осквернено, расчленено и выброшено в песок на растерзание пустынным ветрам и диким зверям. Последний шанс на научную идентификацию её останков был безвозвратно утрачен. Навсегда остался без ответа пугающий вопрос: хоронили ли её вообще по священным обрядам, или её смерть была настолько страшной и постыдной, что дворец попытался стереть саму память о существовании своенравной дочери фараона, заперев её ненависть в глиняный сосуд, который теперь плыл куда-то на север… в холодную Россию.
 


  Глава 3
 
 
 
  Тысяча девятьсот девяносто девятый год, Россия
 
 
 
Россия девяностых годов представляла из себя страшное зрелище, которое, как ни странно, видели и воспринимали все совсем по-разному же: одним - желанное раздолье, а другим - погибель
 
 
 
С рухнувшим железным куполом в страну нахлынул абсолютно бесконтрольный поток всего, чего не мог себе даже представить ещё вчерашний советский человек. Проблема заключалась только в том, что даже треть из этого он позволить себе не мог. Люди, брошенные государством словно котята из коробки, бросали все свои силы на выживание всеми правдами и не правдами. В результате этого "естественного отбора" остались лишь самые везучие и самые приспосабливаемые её жители
 
 
 
Сейчас речь пойдёт о тех людях, которые не только успели запрыгнуть на тот бешено мчавшийся поезд демократии, что протаранил ворота и скрылся из глаз также быстро, как и появился, но и сами того не зная поспособствовали перерождению Кахяют...
 
 
 
  * * *
 
 
 
Осень 1999 года катилась по стране хмурыми тучами, принося с собой промозглые ветры и гнетущее чувство неопределенности. Дмитрий, совсем недавно оставивший позади школьные стены, смотрел в будущее без особых иллюзий. Страна едва оправлялась после прошлогоднего дефолта, заводы стояли, а жизнь обычной семьи превратилась в ежедневный квест на выживание. Отцу на предприятии подолгу, месяцами, не выплачивали честно заработанную зарплату, выдавая вместо денег нелепые обещания. Мать, изможденная вечной нехваткой самого необходимого, всерьез подумывала бросить привычное место и заняться чем угодно, лишь бы приносить в дом живые копейки



В таких условиях рассчитывать на карманные деньги не приходилось, и Дмитрий крутился как мог. Он собирал по дворам и пустырям вторсырье, сдавал бутылки, копался в грудах строительного мусора в поисках лома цветных металлов и брался за любую тяжелую работу. Настоящим спасением стало предложение мужа его родной тети. Этот мужчина обладал в округе весьма колоритной, если не сказать опасной, репутацией человека, умеющего «решать вопросы» и связанного с полулегальным торговым бизнесом тех лет. Он подогнал Дмитрию подработку — разгрузить огромную, доверху забитую товаром фуру. Мышцы после той смены выли от нечеловеческой усталости, ладони были стерты в кровь, но в кармане Дмитрия впервые зашуршала солидная сумма



Этих денег, скопленных с невероятным трудом, хватило на исполнение заветной, почти безумной по тем временам мечты — покупку подержанного компьютера. Это был древний, потасканный 286-й аппарат на базе операционной системы DOS. Машина по современным меркам казалась ископаемым чудовищем: всего один мегабайт оперативной памяти и жесткий диск скромным объемом в сорок мегабайт. Но для Дмитрия этот серый пластиковый ящик, занявший почетное место на колченогом столе, был настоящим порталом в другое измерение. Парень искренне радовался покупке. Он часами просиживал перед пузатым монитором, вникая в синие панели Norton Commander, изучая непривычные команды DOS и запуская легендарную, пиксельную Wolfenstein 3-D. Убегать по серым лабиринтам от нарисованных врагов под писк системного динамика было лучшим способом забыть о серых буднях. Иногда к нему заглядывал его лучший друг Олег. У Олега семья была побогаче, и на его столе красовался куда более мощный и современный Pentium-133. Олег выступал в роли своеобразного проводника в мир высоких технологий. Из его увлеченных рассказов Дмитрий впервые узнавал о существовании загадочного интернета, в который нужно было дозваниваться через хрипящий модем, и о невероятной игровой консоли 3DO, которая умела не просто запускать продвинутые игры, но и проигрывать настоящие музыкальные диски



По вечерам, когда на кухне закипал старый чайник, Дмитрий часто обсуждал технику и игры со своим отцом. Мужчина, несмотря на тяжесть возраста и груз нерешенных проблем, живо интересовался увлечением сына. Эти разговоры за чашкой пустого чая были той редкой отдушиной, которая скрепляла семью в непростые времена. Но суровая реальность умела напоминать о себе громко и бесцеремонно. В конце девяностых армия испытывала катастрофический дефицит призывников. План по набору горел, и военкоматы, не разбираясь, старались загрести под ружье абсолютно всех, до кого могли дотянуться их цепкие руки. Дмитрий, несмотря на явные проблемы со здоровьем и частые обмороки, не стал исключением. Повестка пришла неожиданно, принеся с собой холодный казенный приговор. В военкомате ему, впрочем, дали небольшую отсрочку — всего неделю на сборы. Офицеры смилостивились в основном потому, что у парня как назло разболелись зубы, а в его тихом, покорном поведении они не разглядели хитрых попыток уклониться от священного долга. Дмитрий решил провести эти последние семь дней свободы дома в тишине. Он хотел вволю начитаться книг, позаниматься любимым хобби, подлечить зубы у районного стоматолога и просто побыть с близкими перед долгой разлукой



Как-то вечером, устав от мерцания DOS-овского монитора, Дмитрий перебрался на диван и включил старый телевизор. На экране шел скучный вечерний репортаж. Диктор сбивчивым голосом рассказывал о новой международной экспедиции египтологов, раскапывающих очередные гробницы в Долине царей. Кадры сменялись: песчаные карьеры, обломки колонн, строгие лица ученых… И вдруг этот репортаж, точно вспышка, пробудил в памяти Дмитрия старую, полузабытую городскую историю, которую он слышал краем уха пару месяцев назад. В местной неофициальной тусовке поговаривали, будто какая-то странная женщина, связавшись с сомнительными антикварами, пыталась сбыть с рук партию диковинных старинных вещей, якобы привезенных её дедом из заграничных поездок еще в советские годы. Дело у неё не выгорело, покупатели испугались подделок, и женщина, испугавшись проблем с милицией, попросту выбросила весь этот «хлам» на одну из городских свалок, чтобы избавиться от улик



В груди Дмитрия зашевелилось странное, нерациональное любопытство. Предчувствие, природа которого была ему непонятна, требовало немедленно проверить слух. На следующий день он бросился к Олегу. У Олега был доступ к тем самым ранним текстовым форумам и электронным доскам объявлений, где собирались местные любители старины и искатели приключений. Из чистой дружеской солидарности и ради интереса Олег согласился помочь. Он полночи просидел за своим «Пентиумом», выуживая из Сети крупицы информации и переписку на эту тему, а под утро скопировал текстовый файл на обычную трехдюймовую дискету и передал её Дмитрию. Вернувшись домой, Дмитрий с замиранием сердца вставил дискету в щелкающий дисковод своего 286-го. Черно-белые строчки на экране, которые Олег выдернул из сетевых дебрей, дали четкую подсказку: примерный квадрат на окраине города, где располагалась полузаброшенная стихийная свалка



Дмитрий не стал медлить. Накинув старую куртку, он отправился по указанным координатам. Окраина встретила его безрадостным пейзажем: полуразрушенные бетонные заборы, ржавые кузовы старых «Жигулей», заросли бурьяна и бескрайние горы бытового мусора, над которыми кружили крикливые вороны. Парню пришлось долго и осторожно осматриваться по сторонам. В конце 90-х на таких пустырях можно было запросто наткнуться на нежелательных, агрессивных гостей — от бродячих собак до нетрезвых компаний или местных бандитов, устроивших здесь тайник. Убедившись, что вокруг никого нет, Дмитрий шагнул на территорию свалки и начал свой поиск



Сначала удача явно не улыбалась ему. Под ногами хрустел битый шифер, попадались мокрые тряпки, обрывки старых советских газет и пустые консервные банки. Ничего, что хоть отдаленно напоминало бы историческую ценность. Дмитрий проверил пару размокших картонных коробок из-под импортных телевизоров — пусто. Он уже собирался плюнуть на эту глупую затею, обругать себя за излишнюю доверчивость к слухам и повернуть назад, как вдруг его ботинок зацепилась за какой-то твердый, массивный предмет, наполовину ушедший в серую землю и сухую траву. От неожиданности парень едва не потерял равновесие



Он наклонился, разгребая руками жухлые стебли полыни, и замер. Из земли показалась необычная, чужеродная вещица. Это был небольшой сосуд, вырезанный из какого-то плотного, тяжелого камня серого цвета. По форме и размеру он больше всего походил на привычную русскую матрешку, но его плавные очертания и стилизованная крышка в виде человеческой головы явно отсылали к египетской культуре. В голове Дмитрия, когда-то увлекавшегося историческими журналами, мгновенно всплыло диковинное, сухое слово — «каноп». Ритуальный сосуд, который древние использовали при захоронениях. Предмет казался невероятно старым. На его каменных боках виднелись едва заметные царапины, а из щели под крышкой исходил странный, еле уловимый запах — смесь соленого морского воздуха, горьких степных трав и чего-то древнего, застоявшегося



Сердце Дмитрия забилось в бешеном ритме. Находка кружила голову. Не раздумывая больше ни секунды, он судорожно схватил холодный каменный сосуд, спрятал его глубоко под куртку, прижав локтем к ребрам, и быстрыми, почти паническими шагами направился прочь со свалки. Он шел так быстро, что не замечал ничего вокруг. И именно поэтому Дмитрий не заметил, как из-за бетонного угла полуразрушенной бойлерной, расположенной на краю пустыря, за его уходом пристально и неотрывно наблюдала чья-то темная фигура. Незнакомец стоял абсолютно неподвижно, провожая парня тяжелым, немигающим взглядом, словно точно знал, что именно Дмитрий только что унес в своей куртке, и долгое ожидание этого момента наконец подошло к концу
 
 
 
  * * *
 
 
 
Вернувшись со свалки, Дмитрий еще долго не мог унять дрожь в пальцах. Тяжелый каменный сосуд, спрятанный под курткой, казался неестественно холодным, словно он аккумулировал в себе мороз египетских ночей, а не тепло кухонной плиты. Осознавая, что у него в руках находится нечто из ряда вон выходящее, парень решил действовать осторожно. Интернета у него на древнем 286-м компьютере не было, но через своего друга Олега он имел редкий по тем временам доступ к знаменитой компьютерной сети FIDO — любительскому пространству, где собирались самые продвинутые технари, историки и энтузиасты страны. Дмитрий подробно описал параметры находки на листке бумаги, указал вес, форму крышки в виде человеческой головы и серый цвет камня, а Олег со своего мощного компьютера перенаправил это сообщение в тематические эхоконференции FIDO. Ответ не заставил себя долго ждать. Уже к вечеру Олег принес распечатку писем



Собеседники из Сети, среди которых оказались люди, близкие к археологии, в один голос утверждали: Дмитрий стал обладателем настоящего канопа. Так в Древнем Египте называли ритуальные сосуды, в которых при бальзамировании жрецы хранили органы усопших членов царских семей или знати. В фидошных письмах парня горячо хвалили за невероятное упорство, называли «счастливчиком эпохи» и наперебой предлагали встретиться, чтобы вместе с профессиональными специалистами из крупных музеев изучить находку. Перед Дмитрием открывалась заманчивая перспектива войти в историю как первооткрыватель, совершивший сенсационную находку на обычной городской помойке. Но реальность жестоко била по рукам. До проводов в армию оставались считанные дни. Впереди его ждали два долгих года суровой службы, где не будет места древней истории и археологическим симпозиумам. Дмитрий разрывался между противоречивыми чувствами: с одной стороны, внутри росло понятное желание прославиться, а с другой — давила глухая усталость и какое-то странное, эгоистичное нежелание просто так, за бесценок, отдавать чужим людям такую вещь



Он спрятал каноп под кровать и лег спать с тяжелыми мыслями. В ту ночь Дмитрию приснился странный сон, который полностью перевернул его представление о происходящем. Он очнулся не в своей привычной тесной комнате, а в абсолютно белом, бесконечном пространстве. Здесь не было ни стен, ни потолка, ни теней — только ослепительный, мягкий свет, который исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Посреди этой стерильной белизны стояла девочка-подросток. На ней было легкое белое платье-калазирис из тончайшего льна, а её запястья и щиколотки украшали массивные золотые браслеты. На ногах были изящные кожаные сандалии с золотым шитьем. Но больше всего Дмитрия поразила её внешность: у девочки были необычные, пугающие алые глаза, а прическа — короткое каре с ровным срезом — казалась слишком современной, совершенно непривычной для классического древнеегипетского образа, который парень привык видеть в учебниках истории



— Здравствуй, Дмитрий, — девочка заговорила первой. Её голос звучал прямо в его голове, чистый и звонкий, как удар медного гонга. — Я — Кахяют, богиня снов. И ты держишь в руках то, что принадлежит мне



Парень попытался сделать шаг назад, но ноги во сне его не слушались. — Что… что тебе нужно? — пробормотал он, оглядываясь по сторонам



— Ты должен надежно спрятать сосуд, — девочка сделала шаг вперед, и её алые глаза блеснули опасным огнем. — Убери его туда, где никто и никогда не сможет его найти. Он не должен попасть в чужие руки. Если ты ослушаешься меня, если отдашь его своим ученым или торговцам, ты навсегда лишишься покоя. Ты забудешь, что такое нормальный, мирный сон. Твои ночи превратятся в бесконечный кошмар, из которого не будет возврата



Дмитрий, несмотря на сковавший его страх, упрямо тряхнул головой. Как человек конца двадцатого века, он пытался найти логическое объяснение происходящему бреду и разобраться, что всё это значит



— Спрятать? Но как этот сосуд вообще оказался на нашей свалке? — спросил он, вспоминая историю из FIDO. — Расскажи мне про старуху, которая владела им раньше. Откуда он у неё?



Лицо Кахяют на мгновение дрогнуло, на нем промелькнула человеческая, девичья печаль



— Эта женщина… в старости она осталась совершенно одна, без всякой опоры и помощи, — тихо ответила богиня, и свет вокруг них на миг стал чуть тусклее. — От безысходности она много пила, теряя человеческий облик. В итоге, когда голод стал невыносим, она пыталась продать или заложить этот сосуд, потому что отчаянно нуждалась в деньгах на выпивку и еду. А попал он к ней много лет назад как обычный сувенир. Её муж получил его в подарок от какой-то государственной конторы, связанной с геологическими экспедициями на Ближний Восток еще в прошлые десятилетия. Люди не понимали, какую силу они держат в сервантах среди хрусталя



Разговор с каждой секундой становился всё более натянутым и напряженным. Дмитрию не нравился повелительный тон мистической гостьи



— Если этот предмет такой опасный, почему я не могу просто уничтожить его? — в упор спросил он. — Разбить молотком на мелкие куски, выбросить в реку, и дело с концом! Зачем его прятать?



Услышав это, Кахяют пришла в настоящую ярость. Белая комната вокруг них задрожала, а воздух сделался тяжелым, как перед грозой. Алые глаза богини вспыхнули зловещим пламенем



— Не смей! — гневно выкрикнула она, сделав шаг вплотную к Дмитрию. — Для меня этот сосуд — последнее осязаемое напоминание о моем существовании в этом холодном, забывшем богов мире! Вы, люди, строите памятники своим предкам и бережете их могилы. Для меня этот каноп — такой же памятник! Если ты разобьешь его, ты уничтожишь последнюю нить, связывающую меня с землей. Ты немедленно выполнишь мою просьбу, смертный! Спрячь его. А после того как сделаешь это — навсегда забудь обо мне и никогда не пытайся искать со мной встречи



Дмитрий зажмурился от ударившей в лицо звуковой волны и резко открыл глаза уже на своей кровати. Он тяжело дышал, лоб был покрыт каплями холодного пота. За окном стоял блеклый рассвет 1999 года. Сердце колотилось где-то в районе горла. Не раздумывая ни секунды, подчиняясь первобытному страху перед разгневанной богиней, Дмитрий первым делом скатился на пол и достал из-под кровати серый каменный сосуд. Действовать нужно было быстро. Он бросился в прихожую, нашел пустую картонную коробку из-под старых зимних обувных ботинок. Аккуратно, стараясь не стучать камнем о картон, он уложил каноп внутрь, плотно забил пустоты старыми газетами, чтобы артефакт не болтался, и с яростным треском замотал коробку несколькими слоями широкого коричневого скотча. Взяв жирный черный маркер, он крупно написал на крышке нейтральное слово: «ИГРУШКИ», чтобы ни у кого из родителей не возникло желания заглянуть внутрь



После этого Дмитрий открыл платяной шкаф, залез на стул и убрал коробку на самую верхнюю, дальнюю полку, глубоко в угол, завалив её старыми отцовскими шинелями и несезонными вещами. Каноп был надежно скрыт от человеческих глаз. Облегченно выдохнув, Дмитрий слез со стула и пошел на кухню, чтобы умыться холодной водой. В этой суматохе и спешке, поглощенный мыслями о страшном сне и предстоящей службе в армии, парень совершил роковую ошибку. Он так ни разу и не посмотрел в сторону окна. А за стеклом, на узком открытом балконе четвертого этажа, абсолютно проигнорировав утренний осенний холод, стоял неподвижный силуэт. Незнакомец в темной одежде прижимался спиной к кирпичной стене, сквозь узкую щель в занавесках неотрывно наблюдая за каждым движением Дмитрия. Он видел и коробку, и скотч, и то место на верхней полке шкафа, куда парень только что спрятал древний артефакт Кахяют. Свидетель безмолвно зафиксировал тайник в своей памяти, готовый ждать столько лет, сколько потребуется
 
 
 
  Глава 4
 
 
 
  Две тысячи одиннадцатый год, Россия
 
 
 
Россия, пережившая дефолт тысяча девятьсот девяносто восьмого года, спустя десять лет столкнулась с финансовым кризисом две тысячи восьмого года, но уже смогла отразить его последствия практически без потерь: вклады населения сохранились, а закрывшиеся банки и предприятия не стали новым булыжником на головы только что выкарабкавшихся из ада граждан страны. Два года - начиная с две тысячи восьмого по две тысячи десятый год - правительство сглаживало углы, после чего народ осторожно выдохнул и поспешно решил, что дальше испытаний на их долю не будет. Никто из них даже не подозревал, что самое тяжёлое только впереди...
 
 
 
Теперь речь пойдёт об одной страстно преданной своему делу девчонке, которую поневоле затянуло в такой водоворот событий, что ей даже не снился
 
 
 
  * * *
 
 
 
За окнами стандартной девятиэтажки на окраине промышленного города шумела весна. На улицах пахло свежим асфальтом, бензином и дешевым кофе из круглосуточных ларьков, а из открытых окон проезжавших мимо тонированных "приор" доносился назойливый бамбинг клубной музыки, и молодежь вовсю осваивала скоростной интернет. На смену тусклым телевизионным антеннам пришли спутниковые тарелки, а в виртуальном пространстве зарождались первые крупные тематические сообщества. Для Марии этот мир за пределами школьного порога открылся не сразу, но когда это произошло, обратного пути уже не было. Её одержимость японской культурой и искусством перевоплощения началась ровно в две тысячи четвертом году. Тогда, промозглым ноябрьским вечером, случайный телевизионный показ культового аниме-сериала пронесся над её сознанием разрушительным тайфуном



В унылой серости провинциальных будней, где родители бесконечно делили копейки на коммуналки, а в школе царил глухой вакуум непонимания, нарисованные герои казались живыми божествами. У них были огромные, полные неразгаданной боли глаза, смелые прически и, главное, абсолютная свобода менять свою судьбу. Двенадцатилетняя Маша часами зарисовывала любимые кадры в тетрадках в клеточку, копила карманные деньги на пиратские диски с отвратительной озвучкой и мечтала о том дне, когда сможет сама прикоснуться к этой сказке. Теперь, спустя семь лет, эта детская мечта превратилась в изнурительный, прекрасный и безумный культ



Комната Марии давно перестала быть жилым помещением, превратившись в склад декоративного хаоса. Воздух здесь был намертво пропитан запахом универсального клея "Момент", горьковатой стружкой от белого изолона, акриловыми красками и горячим пластиком из паяльника, которым её знакомый умелец дорабатывал бутафорские клинки. На стульях громоздились рулоны искусственного шелка и атласа, по полу шуршали распечатанные выкройки с форумов, а на самом видном месте, на шаткой деревянной вешалке, гордо висел незаконченный костюм — в нем сочетались сложные асимметричные выкройки, сложнейший градиент краски на ткани и каркас из проволоки



Мария стояла перед зеркалом с зажатыми в зубах портновскими булавками, примеряя ярко-розовый парик из синтетического канекалона, когда за тонкими фанерными панелями входной двери раздался тяжелый, шаркающий звук



— Опять вырядилась, Машка! — раздался скрипучий, пропитанный нафталином и злостью голос тёти Ларисы



Соседка приоткрыла дверь на цепочку, высовывая в щель нос картошкой и блеклые, выцветшие от старости глаза. — Ходишь тут в париках разноцветных, как бродячая артистка из балагана! Настоящая девка в твои годы уже замужем должна быть, борщи варить мужику на заводе, а ты всё в куклы играешь, дура непутевая! Тьфу, срам на нашу голову!



Мария вытащила булавки изо рта, чувствуя, как внутри закипает привычная, горячая волна глухого раздражения, но отвечать старой сплетнице не стала. Смысла метать бисер перед человеком, чья жизнь застряла между талонами на сахар и очередями в сберкассу семидесятых годов, не было. Она молча, резким движением захлопнула дверь изнутри и повернула задвижку, отрезая себя от вороха чужого токсичного недовольства



В кухне, уставившись в выключенный экран старого телевизора "Горизонт", сидела мама. Она была здесь и одновременно бесконечно далеко. Лицо женщины покрылось сеткой мелких лукавых морщин от затяжной, тихой депрессии, в которой она пребывала со времен распада привычного ей советского мира. Она механически помешивала ложкой остывший чай, не замечая ни ярких лоскутов ткани, валявшихся на стульях, ни взъерошенной дочери. Для матери Мария застыла в возрасте той маленькой девочки, что ходила в садик в ситцевом платьице. Любые попытки поговорить о фестивалях, о крафте или поездках в соседние регионы наталкивались на стеклянный, глухой взгляд



— Мам, я поеду к Ире, мы будем фонограмму дописывать для выступления, — громко произнесла Мария, останавливаясь на пороге кухни



Женщина медленно подняла голову, её губы беззвучно шевельнулись, словно подбирая нужные слова из давно забытого лексикона, но вместо ответа она лишь тяжело вздохнула и тихо уронила: "На улице дождь собирается, Маша. Надень теплую кофту. Не застудись"



И это было всё. Ни единого вопроса о том, куда она едет, зачем тратит ночи на швейную машинку и почему её жизнь так сильно отличается от унылого сценария соседей. Одиночество в этой квартире было осязаемым, но именно оно давало Марии иллюзию автономии. Настоящая жизнь, теплая и пульсирующая, ждала её там, за пределами этой бетонной коробки. В их небольшой косплей-тусовке царили свои неписаные законы. Ребята не делили друг друга по национальностям, не смеялись над странными увлечениями и понимали с полуслова, почему на покупку пяти метров правильного кожзама для костюма стоит отдать последние деньги, сэкономленные на обедах. Они были настоящей стаей, выживающей в прагматичном мире двухтысячных с помощью иголок, клея и бутафорской романтики
Собрав в большую спортивную сумку отрезы ткани, паяльник, текстовые распечатки с репликами и ноутбук для сведения звука, Мария накинула куртку и выскочила на улицу. Воздух пал сыростью и прелой листвой. Дорога к дому Иры, которую все в тусовке звали Микой, занимала сорок минут на забитой маршрутке, но с каждым километром приближения к знакомой двухэтажке на старой улице у Марии крепло странное, тревожное предчувствие, будто сегодняшний вечер изменит привычный уклад их маленького мирка навсегда
 
 
 
  * * *
 
 
 
Дом Иры располагался в тихом, зеленом квартале, застроенном послевоенными двухэтажками с лепниной на фасадах, которая теперь осыпалась от времени желтоватыми хлопьями. Здесь, среди раскидистых старых тополей и покосившихся заборчиков, время словно замедляло свой ход, застревая где-то в середине прошлого века. Мария быстро взбежала по крутой деревянной лестнице на второй этаж, пахнущий сыростью и старыми книгами, и трижды коротко постучала в обитую потрескавшимся дерматином дверь



За ней тут же послышалась суета, шорох шагов, и замок с металлическим щелчком повернулся. На пороге стояла Ира — или Мика, как её ласково звали все в их узком субкультурном кругу. Это была невысокая, хрупкая девчонка с забавной короткой стрижкой, чьи глаза обычно светились искренним, детским восторгом. Но сегодня в её облике Марии сразу бросилась в глаза странная, непривычная нервозность. Под глазами Иры залегли бледные серые тени, словно она не спала уже несколько ночей подряд, а пальцы, испачканные в серебряной краске, слегка подрагивали, когда она забирала у Марии мокрую куртку



— О, Машка, привет! Наконец-то ты добралась, — Ира попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и блеклой. — Проходи скорее, а то у нас со звуком для дефиле полная каша получается: микрофон фонит, дорожки в программе съезжают, а я уже всю голову сломала



Комната Иры была еще одним филиалом творческого безумия. Но если у Марии дома преобладали ткани и выкройки, то здесь, у Мики, развернулось царство жесткого крафта. На полу лежали огромные листы строительного изолона, из которого Ира с помощью строительного фена и канцелярского ножа вырезала массивные элементы доспехов для их грядущего выступления. Воздух в комнате был душным, густо пропитанным химическим запахом разогретого пластика, автомобильной грунтовки и свежезаваренного крепкого кофе, который девчонки пили литрами, чтобы не уснуть во время ночных бдений у швейных машинок



Мария устроилась на краю дивана, доставая из сумки ноутбук и распечатанные листы с текстом реплик. Они планировали записать голоса для сценической постановки, наложить эффекты и музыку, чтобы их выход на фестивале выглядел как полноценное театральное шоу



— Давай сначала проверим настройки микрофона, — Мария открыла программу для редактирования звука. — Наговори какую-нибудь тестовую фразу, Мика-тян. Попробуй войти в образ своей героини, добавь немного пафоса



Ира послушно взяла в руки дешевый пластиковый микрофон, поднесла его к губам, но вместо того, чтобы прочесть весёлую реплику из сценария, вдруг замерла на месте. Её взгляд на секунду стал абсолютно пустым, устремленным в одну точку на стене



— Времени осталось слишком мало… — тихо, почти беззвучно прошептала она, и её голос в этот миг прозвучал странно, низко и глухо, совершенно не напоминая её привычный звонкий тембр



Мария резко вскинула голову от экрана ноутбука, по спине пробежал неприятный, колючий холодок.— Мика-тян? Ты чего? Переутомилась совсем? — обеспокоенно спросила она, всматриваясь в лицо подруги



Ира моргнула, словно очнувшись от мимолетного оцепенения, и растерянно потерла лоб рукой. На её лицо вернулось обычное выражение, хотя бледность никуда не исчезла



— Ой, прости, Маш… Голова что-то раскалывается последние дни. Сны дурацкие снятся, будто я хожу по какому-то бесконечному лабиринту из желтого камня, а вокруг песок и жара невыносимая. Ладно, забудь. Я вообще-то хотела тебе кое-что показать! Настоящее сокровище



Ира заговорщически подмигнула, подошла к старому полированному серванту и бережно достала из глубины, из-за стопок старых журналов, какой-то массивный предмет. Она с гордостью водрузила его на журнальный столик прямо перед Марией



— Вот, смотри! Купила на прошлой неделе на нашей барахолке у какого-то странного мужика. Он отдавал его за сущие копейки, думал, что это просто старая советская гипсовая подделка под египетский сувенир или дурацкая тяжелая ваза для цветов. Но ты только посмотри на качество!



Мария наклонилась ближе, рассматривая находку, и её дыхание на мгновение перехватило. На столике стоял небольшой, но неестественно тяжелый сосуд, вырезанный из какого-то плотного, матового камня серого цвета. По своей форме и плавным очертаниям он больше всего напоминал традиционную русскую матрешку, но его плотно притертая крышка была выполнена в виде человеческой головы с застывшим, безэмоциональным выражением лица. Удлиненные глаза каменной маски смотрели куда-то сквозь пространство, а по бокам сосуда шли едва заметные, полустертые временем рельефные знаки, напоминающие древние иероглифы



— Это же… каноп, — тихо произнесла Мария, вспоминая исторические передачи, которые они иногда смотрели для вдохновения при создании костюмов. — Ритуальный сосуд из Древнего Египта. Ир, откуда это на нашей воронежской барахолке?



Стоило Марии протянуть руку и коснуться пальцами прохладной поверхности серого камня, как у неё перехватило дыхание. Камень под её ладонью казался не просто холодным — он был леденящим, словно его только что достали из глубокого подвала среди зимы. И в ту же секунду Марии показалось, что привычные запахи изолона и кофе в комнате бесследно исчезли. Воздух вокруг них внезапно стал сухим, тяжелым и удушливым, отчетливо запахнув горькой сушеной полынью, речным илом и вековой, застоявшейся пылью склепов



В ушах на долю секунды возник странный, еле слышный гул, похожий на далекий шепот сотен голосов. Мария испуганно отдернула руку и отстранилась, потирая онемевшие пальцы



— Ира, от него жутью веет, честное слово, — её голос слегка задрожал. — У меня от одного прикосновения волосы дыбом встали. Ты уверена, что эту вещь вообще безопасно держать в жилой комнате? Мало ли, из какого захоронения её выкопали. Верни её обратно или продай какому-нибудь коллекционеру



Ира лишь беспечно и громко рассмеялась, хотя в её смехе послышались странные, неестественные нотки. Она бережно, почти ласково провела ладонью по каменной крышке сосуда, и Марии показалось, что в этот момент багровые искры на долю секунды отразились в зрачках подруги



— Ну ты и трусиха, Машка! — Ира аккуратно подхватила серый каноп и убрала его обратно на полку серванта, за стеклянную дверцу. — Это же идеальный, просто потрясающий реквизит для нашей осенней фотосессии! Представляешь, какие кадры получатся в полумраке со свечами? Да за такой антураж другие команды нам душу продадут. Пусть стоит, он мне даже нравится. От него исходит какая-то странная, древняя сила… Я прямо чувствую её



Мика медленно подняла голову. Сердце Марии пропустило удар, а из груди вырвался тихий вскрик. Глаза Иры изменились — они стали абсолютно черными, без белков и зрачков, словно две бездонные лужи жидкой смолы. Кожа на лице побледнела, натянула, придав хрупкой девчонке пугающее, хищное выражение. На губах заиграла безумная, торжествующая ухмылка



— Глупые смертные игры, — проговорила Ира, но голос её теперь двоился, в нем отчетливо слышалось потустороннее шипение. — Вы так слепы. Хранитель уже близко, я чувствую его шаги через пространство сна. Но мне нужен щит. Мне нужна приманка. И ты идеально подойдешь для этого, Мария



— Ира, прекрати, это не смешно! Что с твоими глазами? Нанюхалась изолона что ли?!



Мария в панике попятилась назад, её спина уперлась в спинку дивана



ЛжеКахяют в теле Иры сделала резкое, неестественно быстрое движение рукой. Она схватила со стола жирный черный маркер и с безумной скоростью принялась чертить линии прямо по светлым обоям. Дрожащая рука выводила контуры дверного проема. Едва маркер сомкнул линию, как чернила на стене зашевелились, превращаясь в маслянистую тьму. Пространство внутри нарисованной двери провалилось в бесконечную пустоту



Мария оцепенела от ужаса, когда увидела, как из этой маркерной двери бесшумно высунулась длинная, иссохшая лапа с пепельно-черной кожей и огромными когтями. Из портала, повинуясь воле злой сущности, плавно выскочил первый Анубис — монстр с шакальей головой и горящими желтыми глазами. Чудовище издало глухой, утробный рык, от которого в комнате задрожали стекла



Мария попыталась закричать, рвануться к выходу, но ЛжеКахяют с невиданной для хрупкой Иры силой толкнула её обратно на диван. Массивные когтистые лапы Анубиса мертвой хваткой обхватили плачущую девушку, лишая ее возможности двигаться. Ира, мерно и монотонно шепча гортанные заклинания, достала веревки и плотную ткань, которые приготовила заранее. Через несколько минут Мария, связанная по рукам и ногам, с плотной повязкой на рту, уже беспомощно лежала в углу спальни



Сквозь слезы она видела, как одержимая Мика бережно достала из ящика и водрузила на сервант небольшой, массивный сосуд из серого камня, похожий очертаниями на матрешку, но со стилизованной человеческой головой вместо крышки. От этого серого канопа во все стороны потянулись тонкие черные жгуты энергии, а Ира принялась рисовать новые двери на стенах, призывая стражей и готовясь к завтрашнему визиту... 
 
 

    * * *


   
Прошло ни много ни мало целых двенадцать лет с тех пор, как Дмитрий встретил Кахяют. Вернувшись из армии в две тысячи первом году, целый год тот пропил как проклятый, пока не нашёл цель своей жизни - играть на синтезаторе. Батрача грузчиком на овощной базе, в скором времени ему удалось накопить денег на свой первый портативный клавишный инструмент - японский синтезатор, своими размерами напоминающий скорее игрушку, нежели настоящий электронный орган. Правда, радовался ему парень не долго - тот через полтора года вынесли домушники, попутно забрав с собой из квартиры другие ценные вещи. В тот раз Дима уже сумел сдержать себя в руках, и какое-то время перебивался музыкальными программами на своём подержанном компьютере. В середине двухтысячных он решил отучиться в автошколе, и успешно сдав экзамен на права со второго раза, бедолага какое-то время таксовал, пока одна из его постоянных пассажирок не стала ему женой. С тех пор его жизнь приняла более-менее размеренный темп. Встретив своё тридцатилетие очками для зрения, мужчина с короткой стрижкой работал в охране, а события юности давно выветрились из его головы



Но последние две недели привычный, размеренный мир Дмитрия начал стремительно рушиться. Его настигла жестокая, изнуряющая, почти осязаемая бессонница. Стоило часам на стене перевалить за полночь, как его разум охватывала странная, лихорадочная тревога. Он ложился в постель, закрывал глаза, но сна не было. Вместо этого в темноте перед глазами начинали кружиться тусклые багровые искры, а в ушах стоял тихий, едва различимый шорох, похожий на шелест сухого папируса или змеиной чешуи по песку. Дмитрий ворочался на мокрых от пота простынях, стараясь не разбудить мирно спящую рядом жену, пил приторно-горькие аптечные капли, но ничего не помогало



Стоило ему на мгновение провалиться в зыбкое, тяжелое забытье, как реальность вокруг него истончалась, а сознание сдавливал тихий, нарастающий гул сотен далеких голосов. Из-за хронического недосыпа его лицо осунулось, под глазами залегли черные тени, а руки начали мелко дрожать от физического истощения. В ту ночь, когда электронные часы на тумбочке тускло показывали три часа пополуночи, Дмитрий в очередной раз провалился в это мучительное, полубредовое состояние. И реальность мгновенно исчезла



Он очнулся не в своей тесной, душной комнате, а в том самом пространстве, которое надеялся больше никогда не увидеть — в абсолютно белой, бесконечной комнате без стен, пола и теней. Здесь царил всё тот же стерильный, ослепительный свет, исходящий отовсюду и ниоткуда одновременно, от которого болезненно резало глаза. Дмитрий попытался сделать шаг вперед, но его босые ноги словно вросли в эту сияющую пустоту



— Я же просила тебя беречь его, Дмитрий, — этот звонкий, чистый голос, похожий на удар медного гонга, прозвучал прямо в его сознании, заставив мужчину вздрогнуть



Из белого тумана соткался силуэт. Перед ним стояла она — Кахяют, древняя богиня сновидений. Время было не властно над ней: за прошедшие двенадцать лет она ни капли не изменилась. Всё то же легкое льняное платье-калазирис, тяжелые золотые браслеты на тонких запястьях и ровное, идеальное каре, совершенно не вязавшееся с привычным обликом египетских фресок. Но если в их первую встречу в 1999 году она была преисполнена царственного гнева и высокомерия, то теперь её лицо искажал неподдельный, глубокий, почти человеческий страх. Её необычные алые глаза горели лихорадочным, тревожным блеском



— Что произошло? — Дмитрий тяжело сглотнул, чувствуя, как во сне к его горлу подступает горький ком. — Я сделал всё, как ты велела. Я упаковал его, обмотал скотчем и запрятал на самую дальнюю полку. Его никто не трогал двенадцать лет!



— Твой тайник осквернен, смертный! — Кахяют сделала резкий шаг вперед, и белое пространство вокруг них испуганно задрожало, на мгновение подернувшись серой дымкой. — Твои люди… твои родственники затеяли ремонт в старой квартире, пока ты был занят своей ничтожной рутиной. В итоге они даже не заметили, как один из соседей украл твою коробку с моим канопом!



Дмитрий растерянно захлопал глазами, а в его голове вихрем пронеслись воспоминания о недавних словах матери, которая мимоходом хвасталась по телефону, что они наконец-то расчистили антресоли от старого барахла



— Но… если даже его в итоге продали, то это же просто каменный сосуд! — попытался возразить Дмитрий, чувствуя, как по спине ползет леденящий холод. — Музейщики или коллекционеры заберут его, и он будет под присмотром…



— Ты ничего не понимаешь! — гневно перебила его богиня, и её голос сорвался на пугающий, вибрирующий шепот. — Тот серый предмет — не просто памятник моей земной жизни. Внутри него веками томилась моя оскверненная, теневая половина. Дух, сотканный из моей собственной чистой ненависти, боли и страха, которые я испытала перед смертью. И теперь этот сосуд открыли! Древнее зло вырвалось из каменной тюрьмы на свободу. Оно уже нашло себе идеальную живую оболочку в чужом городе — молодую, чистую девушку по имени Ира



Кахяют протянула к Дмитрию свои тонкие руки, закованные в золото, и её взгляд стал умоляющим, почти отчаянным



— Эта темная тварь невероятно голодна. Она медленно пожирает разум несчастной, подменяя её личность своей. Если мы не остановим её в ближайшие дни, она наберет полную силу, окончательно уничтожит душу Иры и начнет распространять свои ментальные кошмары на весь город. Люди Воронежа перестанут спать, их сны превратятся в смертоносные ловушки, подпитывающие силу древней тени. Начнется безумие, которое перекинется дальше. Ты должен немедленно отправиться в Воронеж, Дмитрий!



— Я? Но почему именно я?! — в панике выкрикнул Дмитрий. — Я обычный человек, у меня жена, маленький ребенок, работа! Меня уволят за прогулы, если я сорвусь черт знает куда среди недели! Найди кого-нибудь другого, типа экстрасенсов!



— Только ты имеешь мистическую связь с канопом, — ледяным, непреклонным тоном отрезала Кахяют, и её алые глаза заглянули в самую глубину его существа. — Ты первый нашел его в этой эпохе, твои руки омывали его от грязи, твоя воля запечатала его в шкафу. Твоя кровь теперь невидимой нитью связана с этим камнем. Никто другой не сможет подойти к одержимой девушке и выдержать удар ментальной ненависти. Ты обязан помочь мне исправить то, что натворили твои близкие. Иначе твоя семья, твой ребенок и весь твой хрупкий, уютный мир просто сгорят в огне чужих ночных кошмаров. Времени нет, Дмитрий. Просыпайся и беги!



Пространство белой комнаты взорвалось оглушительным грохотом, и Дмитрий резко, с хрипом выскочил из забытья, принимая сидячее положение на кровати. Его сердце колотилось в груди как сумасшедшее, лоб и спина были насквозь мокрыми от холодного пота. В полумраке комнаты тихо тикали настенные часы — было ровно половина четвертого утра. Рядом, тихо и мирно посапывая, спала жена, укрывшись одеялом до самого подбородка. В соседней комнатке в своей кроватке спал их маленький сын. Всё вокруг выглядело таким привычным, безопасным и домашним, но Дмитрий кожей чувствовал: та мистическая угроза из сна была абсолютно реальной



Воздух в спальне до сих пор едва заметно пах сухой полынью и речным илом. Мужчина осторожно сполз с кровати, стараясь не скрипеть половицами. Он подошел к платяному шкафу, встал на цыпочки и запустил руку на самую верхнюю дальнюю полку, раздвигая старые зимние куртки. Пусто. Коробки со скотчем там больше не было. На её месте лежали лишь аккуратные стопки новых полотенец, купленных матерью после ремонта. Последние сомнения отпали. Времени действительно не оставалось. Дмитрий на цыпочках прошел в прихожую, достал из темного угла небольшую спортивную сумку и принялся торопливо, со звуком застегивающихся молний, бросать туда самые необходимые вещи: сменную одежду, документы, зарядку для телефона и все имеющиеся в доме наличные деньги. На кухонном столе он дрожащей рукой оставил короткую, скомканную записку для жены: «Любимая, срочно вызвали по делу в другой город. Не теряй, телефон может быть недоступен. Вернусь через пару дней. Люблю вас»



Накинув куртку и тихо прикрыв за собой входную дверь, Дмитрий вышел в сырой, темный нижегородский подъезд. Автобусы до вокзала еще не ходили, и ему пришлось бежать пешком по пустым, освещенным редкими желтыми фонарями улицам, ловя редкие попутные машины. Впереди его ждал утренний поезд на Воронеж и смертельно опасная неизвестность, к которой обычный семейный человек не мог быть готов
 
 
 
    * * *
 
 
 
Поезд Нижний Новгород — Воронеж глухо вздрогнул, колеса сделали первый тяжелый оборот, и перрон вокзала медленно поплыл назад, растворяясь в серой хмурой пелене весны. Дмитрий кое-как протиснулся сквозь узкий, забитый сумками проход плацкартного вагона и отыскал свое место. Вокруг царила привычная дорожная суета: пассажиры громко переговаривались, заталкивали тяжелые чемоданы под нижние полки и шуршали пакетами с едой. Воздух в вагоне был застоявшимся, густо пропитанным запахами дешевого табака из тамбура, влажной ткани и хлорки



Дмитрий дождался, пока до их отсека дойдет усталая проводница в форменной синей жилетке, молча забрал у неё запечатанный в полиэтилен плотный сверток с постельным бельем и принялся обустраивать свое спальное место. Руки после бессонной ночи действовали механически: расстелить тонкий матрас, натянуть хрустящую простыню, взбить жесткую перьевую подушку. Физическое истощение брало свое — голова казалась налитой свинцом, а в висках пульсировала изнуряющая боль. Как только полка была готова, Дмитрий скинул ботинки, забрался на матрас и, отвернувшись к мутному окну, моментально провалился в глубокий, тяжелый сон под мерный, убаюкивающий стук колес



Реальность исчезла мгновенно, но вместо долгожданного покоя разум Дмитрия снова вышвырнуло в пугающее, пограничное пространство. Он очнулся, стоя посреди абсолютно белой, бесконечной пустоты, где не было ни стен, ни пола, ни привычных ориентиров. Мягкий, стерильный свет исходил отовсюду сразу, заставляя глаза слезиться. Из этого сияющего тумана, бесшумно ступая золотыми сандалиями, к нему вышла Кахяют. Её легкое белое платье едва шевелилось, а необычные алые глаза смотрели на Дмитрия с суровой, леденящей тревогой



— Ты слишком беспечен, Дмитрий, — её звонкий голос прозвучал прямо в его черепе, отражаясь эхом от пустоты. — Ты думал, что эта поездка будет обычной прогулкой в пассажирском вагоне? Твоя авантюра уже втянула тебя в плен древнего кошмара. Сейчас твое сознание застряло в опасном, пограничном состоянии между миром живых и царством теней. Моя темная сторона, запертая в Воронеже, кожей чувствует твое приближение и пытается уничтожить тебя на расстоянии. Запомни: если ты погибнешь здесь, в этом сне, твое сердце в реальности остановится навсегда. Твоё тело на полке поезда просто найдут мертвым



Дмитрий хотел было возразить, но белая пустота вокруг них внезапно начала стремительно темнеть, покрываясь грязными, багровыми разводами. Белизна сжалась, трансформируясь обратно в очертания плацкартного вагона, но это был уже не тот поезд, в котором он засыпал. Вокруг воцарился кромешный, сюрреалистический ад. Полки вагона выглядели старыми, прогнившими и покрытыми склизким налетом. Вместо обычных, мирно дремлющих пассажиров на матрасах лежали бесформенные, сочащиеся сукровицей куски сырого темного мяса, которые едва заметно шевелились и издавали тихий, леденящий душу хрип. Свет в вагоне мигал, заливая проход мертвенно-зелеными вспышками. Воздух стал настолько густым и зловонным, что Дмитрию показалось, будто он задыхается в могильном склепе



Вдруг из-за закрытой фанерной двери туалета в конце вагона с влажным шлепком выползло массивное, иссиня-черное щупальце, покрытое склизкими язвами. Оно медленно, слепо поползло по грязному линолеуму прохода, нащупывая дорогу в сторону Дмитрия. Кахяют среагировала мгновенно. Из ниоткуда в её тонкой руке возникла длинная, зловеще блеснувшая изогнутая сабля. Одним плавным, божественным движением она протянула Дмитрию тяжелый, холодный предмет — старинный револьвер с деревянной рукоятью



— На, держи, — жестко приказала богиня, её алые глаза горели решимостью. — Стреляй в эту тварь только в самом крайнем случае, береги заряды вашей земной воли. Я расправлюсь с её отростками, но источник находится там, внутри. Ты должен уничтожить само ядро зла, иначе этот вагон станет твоей братской могилой!



Богиня шагнула вперед, а её сабля со свистом рассекла душный воздух, с легкостью отрубая ползущее по полу щупальце. Отрезанный кусок плоти забился на полу, источая едкий черный дым, а из-за двери туалета раздался глухой, яростный рев. Дмитрий, сжимая дрожащими пальцами тяжелую рукоять револьвера, превозмогая сковывающий конечности ужас, двинулся по проходу. Каждое движение давалось с трудом, словно он шел под водой. Куски мяса на полках вокруг него зашевелились активнее, их хрип стал громче, превращаясь в многоголосый, жалобный плач



Он подошел к двери туалета, навалился плечом и резко толкнул её от себя. В нос ему ударил такой концентрированный, удушливый запах гнили, нечистот и старой крови, что парня едва не вывернуло наизнанку. Внутри тесной кабинки не было привычного интерьера. Всё пространство от пола до потолка было заполнено шевелящейся, мутной склизкой массой. Из этой живой грязи тянулись десятки мелких щупалец, а на поверхности пульсировали крупные, сочащиеся язвы. Присмотревшись, Дмитрий с ужасом узнал в очертаниях этих язв искаженные болью лица тех самых пассажиров, с которыми он ехал в поезде. Они беззвучно открывали рты, стонали и умоляли о помощи, будучи заживо переваренными этим древним паразитом сознания. В самом центре этой кошмарной биомассы ритмично билось крупное, багровое ядро, похожее на сорванное человеческое сердце



— Стреляй! — донесся сзади отчаянный крик Кахяют, которая с трудом сдерживала напор новых отростков в проходе



Дмитрий вскинул револьвер обеими руками. Мушка замерла на пульсирующем багровом ядре. Закрыв глаза, он изо всей силы нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела разорвал пространство сна, ослепив парня яркой вспышкой. И в ту же секунду этот звук странным, невероятным образом срезонировал с физической реальностью. В ушах Дмитрия раздался резкий, шипящий шум — в унитазе за спиной монстра сработал автоматический слив воды. Под давлением этого звука и кинетической энергии выстрела вся мутная склизкая масса в одно мгновение с чавканьем втянулась внутрь сливного отверстия, исчезая без следа. Чудовище было повержено, хотя в воздухе кабинки по-прежнему висел густой, неприятный запах серы и застоявшейся сырости



В ту же секунду Дмитрий резко дернулся всем телом и открыл глаза. Он лежал на своей боковой полке плацкартного вагона, тяжело и шумно дыша, а его пальцы всё еще судорожно сжимали пустоту, будто удерживая невидимое оружие. На лбу выступили крупные капли холодного пота. За окном по-прежнему стояли серые сумерки, а косые полосы дождя лениво размазывались по стеклу. Вокруг него царила самая обычная, сонная и будничная атмосфера. Из соседнего отсека доносился мерный, богатырский храп какого-то пассажира, кто-то негромко шуршал газетой на нижней полке, а в проходе тихонько разговаривали две женщины. Никакого мяса, никаких щупалец и зеленого света. Всё было на своих местах



Дмитрий трясущейся рукой достал из кармана куртки мобильный телефон и взглянул на экран. Часы показывали, что с момента, как поезд тронулся от перрона и он закрыл глаза, прошло всего чуть больше полутора часов. Весь этот страшный, реалистичный бой за собственную жизнь уложился в короткую полуденную дремоту. Парень спрятал телефон обратно, чувствуя, как внутри него ледяным замком укрепляется осознание: древнее зло в Воронеже уже знает о его приближении, и эта поездка превращается в настоящую войну на выживание, где каждый следующий сон может стать последним
 
 
 
    * * *



Поезд глухо заскрежетал тормозами, и Дмитрий, не дожидаясь, пока проводница полностью откроет тяжелую тамбурную дверь, одним из первых выскочил на серый перрон. Город встретил его промозглым весенним вечером и колючей моросью, которая мгновенно покрыла глянцевой влагой асфальт привокзальной площади. В голове после жуткого сна в плацкарте до сих пор стоял глухой, монотонный гул. Дмитрий остановился у раскидистого старого тополя, тяжело дыша и растерянно оглядываясь по сторонам. Он был в абсолютно чужом городе, без малейшего понятия, куда идти



«Направо, Дмитрий. Иди к синей вывеске автобусной остановки», — этот звонкий, чистый голос Кахяют прозвучал прямо в его черепе настолько четко, что мужчина непроизвольно вздрогнул и оглянулся. Естественно, рядом никого не было
«Садись на автобус номер девяносто. Тебе нужно проехать семь остановок до старого квартала. На перекрестке повернешь во двор, мимо кирпичной бойлерной, и ищи двухэтажный желтый дом с обсыпающейся лепниной». Дмитрий судорожно выудил из кармана куртки помятый школьный блокнот, огрызок карандаша и дрожащими пальцами под свет уличного фонаря торопливо записал все указания богини сновидений. Голос в голове звучал спокойно, но парень кожей чувствовал, как за этим спокойствием скрывается нарастающая, паническая тревога



Время стремительно утекало. Маршрут, подсказанный Кахяют, оказался абсолютно точным. Спустя сорок минут, промокший и продрогший до костей, Дмитрий уже стоял во дворе той самой двухэтажки. Окна второго этажа, где располагалась квартира Иры, были темными, но из-за закрытых штор пробивался странный, едва заметный мертвенно-зеленый свет, точь-в-точь как в его недавнем кошмаре



Дмитрий быстро взбежал по крутой деревянной лестнице на второй этаж. Тяжелая дерматиновая дверь квартиры была незаперта и слегка приоткрыта, словно его здесь ждали. Переступив порог, парень почувствовал, как у него перехватило дыхание. Внутри воцарилась зловещая, давящая тишина. Вся обстановка квартиры выглядела дико, заброшенно и неухоженно, словно здесь никто не прибирался несколько месяцев: на полу валялись обрезки тканей, разбросанный изолон и перевернутая мебель. В воздухе стоял концентрированный, невыносимый запах гнили, нечистот, сушеной полыни и старого речного ила. Но самым пугающим было другое. Все стены длинного коридора были сплошь исписаны жирным черным маркером. Кто-то с безумным упорством вывел на обоях десятки ровных, прямоугольных контуров, которые до боли напоминали дверные проемы древних склепов



Вдруг воздух перед Дмитрием сгустился, полыхнув белым светом, и прямо из пустоты соткалась полупрозрачная фигура Кахяют. Её алые глаза горели решимостью. Без лишних слов она протянула ему тяжелый, холодный предмет — тот самый револьвер из его сна



— Держи и не выпускай из рук, — её вибрирующий голос эхом отозвался в коридоре. — Тень полностью подчинила себе разум этой бедной девушки. Эти нарисованные на стенах контуры — больше не просто маркер. Это рабочие порталы, проходы в пограничное пространство царства мертвых. Из этих дверей в любую секунду могут появиться стражи. Будь готов ко всему, Дмитрий. Мы должны осмотреть каждую комнату



Дмитрий крепче сжал деревянную рукоять револьвера, чувствуя, как реальный вес оружия придает ему хоть какую-то уверенность. Они медленно двинулись вглубь темного коридора. Не успели они сделать и пяти шагов, как обои на одной из стен с яростным треском лопнули. Прямо из нарисованного черного контура, материализуясь из клубов густого серого дыма, на них бесшумно выскочили два жутких существа. Это были высокие, неестественно худые антропоморфные фигуры с человеческими телами, покрытыми черной высохшей кожей, но с вытянутыми, хищными головами шакалов. Анубисы — безжалостные стражи подземного мира. Из их полуоткрытых пастей капала склизкая слюна, а длинные когти были нацелены прямо в грудь Дмитрия



Парень среагировал на чистом адреналине. Вскинув револьвер обеими руками, он нажал на спуск. Грохот выстрела ослепил его. Первая пуля с глухим стуком врезалась в грудь нападавшего чудовища, заставив его пошатнуться и издать утробный, яростный рык. Не теряя ни секунды, Дмитрий выстрелил снова, а затем, сделав быстрый шаг вперед, наотмашь ударил второго Анубиса тяжелым стальным стволом оружия прямо по вытянутой шакальей морде. Существо с хрипом повалилось на грязный линолеум, его тело начало стремительно таять, превращаясь в хлопья черного пепла. Дмитрий нажал на курок в третий раз, добивая первого стража. Коридор снова погрузился в тишину, густо запахнув пороховой гарью и паленой шерстью



— Отлично, Дмитрий! Ты справился, но расслабляться нельзя, — Кахяют уже скользила впереди, проверяя дверные проемы. — Нам нужно найти ядро, пока тень не поглотила этот дом окончательно



Превозмогая дикую дрожь во всем теле и лихорадочный стук сердца, Дмитрий двинулся следом за богиней. Они начали планомерно, комнату за комнатой, осматривать погруженную во мрак квартиру. Дмитрий держал револьвер наизготовку, всматриваясь в каждый темный угол. При этом никто из них так и не заметил, что в самом дальнем углу просторной родительской спальни, в узком и темном проеме между стеной и громоздкой деревянной кроватью, лежала связанная Мария. Из-за наваленных сверху вещей, тяжелого пыльного покрывала и густого полумрака её фигуру невозможно было разглядеть с порога. На её рту была плотная повязка, а из широко раскрытых от ужаса глаз беззвучно катились слезы. Она видела всё, но не могла издать ни звука. Они вошли в дальнюю, самую тесную комнату, где на полках тускло поблескивал тот самый серый каменный каноп. Пространство здесь казалось неестественно холодным. Дмитрий сделал шаг внутрь, переводя взгляд на сервант, и в эту самую секунду совершил свою роковую, непоправимую ошибку. Он слишком поздно заметил, как из густой тени за шкафом бесшумно соткался третий Анубис — куда более массивный и свирепый, чем предыдущие



Чудовище совершило молниеносный, яростный прыжок. Дмитрий успел лишь вскинуть оружие, но массивный, сокрушительный удар тяжелой когтистой лапы пришелся ему прямо в область головы. Звук ломающейся кости глухо отозвался в замкнутом пространстве. Ослепительная, невыносимая вспышка боли на долю секунды выжгла сознание парня. Дмитрий потерял равновесие и с тяжелым стуком повалился ничком на деревянный пол, выронив револьвер, который со звоном откатился под кровать. Реальность вокруг него начала стремительно блекнуть. Кахяют вскрикнула от отчаяния. Из ниоткуда в её руках снова возникла сияющая изогнутая сабля. Одним яростным, молниеносным движением богиня сновидений бросилась на монстра, с легкостью отсекая ему голову. Тяжелое тело Анубиса рухнуло на пол и мгновенно рассыпалось серым прахом, но победа была горькой



Богиня бросила оружие и упала на колени рядом с распростертым на полу Дмитрием. Она бережно коснулась своими полупрозрачными ладонями его бледного, стремительно остывающего лица, но её божественная магия сновидений была абсолютно бессильна перед законами физической смерти в мире живых. Дыхание парня становилось всё более редким и хриплым, пока наконец не прекратилось совсем. Сердце Дмитрия, обычного парня, выполнившего свой долг перед древней богиней, сделало последний удар и остановилось навсегда. Кошмар закончился, но цена этой победы оказалась слишком страшной



Смерть мужчины на долю секунды словно заморозила само время. Кахяют, опустившись на колени в тесной комнатке, бережно баюкала лицо Дмитрия. Она тихо шептала заклинания древнего мира, но магия сновидений опадала бесполезными золотистыми искрами, бессильная перед законами смерти. Богиня была полностью поглощена своим горем



И это была идеальная, роковая возможность для той, кто затаился в глубокой тени



Из абсолютной темноты тесной комнаты бесшумно, словно змея, выскользнула фигура Иры. ЛжеКахяют, полностью подчинившая себе тело хрупкой косплеерши, двигалась неестественно плавно. Её черные, лишенные белков глаза хищно блестели в полумраке. Ира даже не взглянула на мертвого Дмитрия или оплакивающую его богиню. Её безумный, торжествующий взгляд был прикован только к одной цели — к канопу-матрешке из серого камня на полке серванта. Жгуты черной энергии, тянувшиеся от артефакта, начали пульсировать быстрее, словно приветствуя свою темную хозяйку. Богиня Кахяют, убитая горем, совершенно не замечала опасности. ЛжеКахяют уже занесла руку над серым камнем, готовая завершить ритуал



А в это время в родительской спальне Мария, задыхаясь от беззвучных слез, услышала, как металлический предмет со звоном закатился под кровать, уперевшись прямо в её связанные за спиной ладони. В кромешной темноте кончики её подрагивающих пальцев скользнули по гравированной стали и нащупали тяжелую рукоять. Это был револьвер Дмитрия. Оружие из мира грез, ставшее осязаемой реальностью, лежало в её руках, пока за стеной злая сущность готовилась наложить лапы на каноп



Пальцы Марии, скованные тугой веревкой за спиной, судорожно сжались вокруг холодного металлического корпуса револьвера. Металл обжег кожу неестественной, потусторонней стужей, словно оружие все еще хранило в себе ледяное дыхание тех ночных кошмаров, из которых оно было выковано. В нескольких метрах от неё, в тесной соседней комнате, решалась судьба. Мария слышала прерывистое, тихое эхо божественного плача истинной Кахяют и едва уловимый, шуршащий звук шагов Иры — вернее, того чудовища, что теперь управляло телом её лучшей подруги



Мария понимала: если сейчас эта тварь коснется серого каменного канопа-матрешки, все будет кончено. Древняя злая сущность ЛжеКахяют веками копила лютую, выжигающую ненависть ко всему человечеству. Её единственным мотивом, единственным смыслом существования после гибели в древности была тотальная, беспощадная месть. Она жаждала заставить страдать каждого живого человека, утопить мир в тех же боли и ужасе, что испытала сама



Эта всепоглощающая ярость родилась в ту страшную ночь, когда юная дочь фараона решилась на роковой шаг. С самого рождения её младшая сестрёнка была тяжело и неизлечимо больна. Кахяют каждый день видела, как угасает эта невинная жизнь, и больше не могла выносить беспомощность напыщенного придворного лекаря, которого прислал её отец-фараон. Он лишь разводил руками и читали бесполезные молитвы. Ведомая чистой, отчаянной любовью, Кахяют решилась на побег из дворца, нарушив строжайшие заветы отца. Её единственной целью было найти среди бедняков «нормального» лекаря, но вместо спасения она нашла свой самый страшный кошмар. В темных, зловонных переулках на беззащитную царевну напали городские бандиты. Они подвергли её жестокому, унизительному насилию и страшно, безжалостно убили. Но на этом кошмар не закончился. Дворец, потеряв в лице Кахяют единственную преемницу престола, погрузился в кровавый хаос. Начался переворот, династия фараона была вырезана, а её маленькая больная сестра так и умерла в муках, брошенная всеми среди дворцовых пожаров



Этот ужас, предательство и гибель всего, что она любила, породили тёмного двойника. ЛжеКахяют была рождена из крика оскверненной невинности и краха великого царства. И теперь её мотив в теле Иры был прост и страшен: навсегда уничтожить истинную Кахяют, чтобы та больше никогда, ни в одном сне или яви, не смогла сдерживать эту законную (по её мнению) месть человеческому роду



Превозмогая дикую, парализующую дрожь во всем теле, Мария попыталась действовать. Локти уперлись в жесткий деревянный пол, а связанные запястья начали выворачиваться под неестественным, болезненным углом. Ногтями она цеплялась за шероховатый металл барабана, пытаясь развернуть тяжелый ствол револьвера в сторону дверного проема. Каждое движение отзывалось невыносимой болью в суставах, веревки глубоко врезались в кожу, оставляя багровые ссадины. Револьвер, созданный для руки взрослого мужчины, казался неподъемным



«Ну же, пожалуйста, хотя бы приподнять... просто нажать на спуск!» — умоляла Мария в мыслях, задыхаясь от слез сквозь плотную повязку на рту
Она сделала отчаянный рывок, пытаясь приподнять оружие пальцами рук, скованных за спиной. Но законы физики были неумолимы. Тяжелый ствол соскользнул с её ослабевших пальцев. Револьвер с глухим, отчетливым стуком выпал из рук и ударился о ржавую металлическую ножку кровати. В тишине квартиры этот звук прозвучал как выстрел



ЛжеКахяют в теле Иры замерла всего в паре сантиметров от серого каменного канопа. Её рука, окутанная жгутами черной энергии, зависла над стилизованной крышкой в виде человеческой головы. Её черные, бездонные глаза медленно повернулись в сторону родительской спальни. На бледном лице Иры проступила хищная, ядовитая ухмылка



Но этот же резкий звук удара металла о ножку кровати вырвал истинную Кахяют из бездны её сокрушительного горя



Богиня сновидений резко вскинула голову. Её темные глаза, еще мгновение назад полные слез и отчаяния, мгновенно сфокусировались на фигуре Иры, стоявшей прямо перед сервантом. Кахяют увидела занесенную над артефактом руку своего темного двойника и в ту же секунду осознала весь ужас происходящего. Горе отступило, уступая место древнему, священному долгу



Кахяют среагировала молниеносно, как подобает божеству. Ей не нужно было подниматься с колен — само пространство вокруг неё пришло в движение. Из воздуха в её правой руке соткалась сияющая, изогнутая сабля-хопеш, лезвие которой вспыхнуло ослепительным золотистым светом, разогнав багровый мрак тесной комнаты



С яростным криком, который эхом отозвался в сознании Марии, Кахяют совершила стремительный, неуловимый для человеческого глаза рывок вперед. Сияющий клинок прорезал удушливый воздух, пахнущий миррой, и с силой обрушился сверху вниз, отсекая ЛжеКахяют от заветного серого канопа



ЛжеКахяют успела отпрянуть в последний момент. Золотое лезвие хопеша с грохотом разнесло деревянную полку серванта в щепки, едва не задев сам серый камень. Одержимая Ира отлетела к противоположной стене квартиры, тяжело дыша и издавая утробное, змеиное шипение



— Ты опоздала, сестра! — выплюнула ЛжеКахяют чужим, раздваивающимся голосом, и черная энергия вокруг тела Иры вспыхнула с новой, пугающей силой. — Твой Хранитель мертв! Твой щит сломан! Ты всё ещё защищаешь их? Забыла, что эти твари сделали со мной?! Забыла ту ночь, ту грязь, те гнилые переулки?! Они разорвали нас на части, когда мы шли спасать нашу малышку! Из-за них наша сестра умерла в муках без помощи, а трон отца утонул в крови переворота! Наше царство пало из-за кучки ничтожных бандитов! Человечество заслуживает лишь одного — захлебнуться в собственной крови, как захлебнулись мы!



Кахяют встала во весь рост между сервантом с канопом и нападающей тварью. Ее смуглая кожа светилась внутренним, благородным огнем, а глаза были полны бесконечной, разрывающей сердце скорби. Она слишком хорошо помнила ту боль. Каждое слово тёмного двойника отзывалось в её собственной душе эхом древнего пожара во дворце



— Я ничего не забыла... — тихо, но твердо ответила богиня, и её голос задрожал от подступающих слез. — Твой гнев праведен, сестра. Наша боль бессмертна. Но эти люди из другого века не виновны в крахе нашего дома. Наша сестрёнка любила этот мир и не хотела бы его гибели. Мой Хранитель выполнил свой долг, защищая невинных до своего последнего вздоха. А я выполню свой. Твоя месть умрет вместе со мной!



Две могущественные сущности древнего Египта сошлись в финальной, беспощадной схватке прямо в тесном коридоре воронежской двухэтажки. Мария, сжимаясь от ужаса под кроватью в соседней спальне, слышала оглушительный звон скрещивающихся клинков, треск ломающихся стен и яростные крики сражающихся богинь. Земля под домом, казалось, ходила ходуном, а маркерные двери на стенах начали пульсировать, готовые вот-вот выплюнуть новые орды чудовищ



Золотое сияние хопеша истинной Кахяют раз за разом сталкивалось с клубящейся черной энергией, которой управляла ЛжеКахяют через тело Иры. Воздух был настолько удушливым и горячим, что дышать в комнате становилось практически невозможно — запах гари, мирры, раскаленного песка и автомобильной грунтовки смешался в один безумный, удушающий коктейль



Кахяют сражалась из последних сил. Гибель её Хранителя, Дмитрия, чье безжизненное тело все еще лежало в тесной комнате у серванта, нанесла богине сокрушительный удар. Её магия сновидений, лишившись якоря в физическом мире, стремительно таяла. С каждым новым взмахом сабли золотистые искры вокруг её смуглой кожи горели всё тусклее. ЛжеКахяют, напротив, подпитываемая вековой яростью, ужасом пережитого насилия и гибелью своего царства, становилась только сильнее. Тёмная сущность безжалостно теснила свою светлую половину, шаг за шагом пробиваясь обратно к заветному канопу-матрешке



Мария, сжавшись в комок под громоздкой деревянной кроватью в родительской спальне, до боли прикусила губу сквозь плотную повязку. Сквозь яростные гортанные выкрики ЛжеКахяют и звон призрачной стали Мария видела лицо своей лучшей подруги. Тело Иры, её Мики, хрупкой девчонки с забавной короткой стрижкой, стремительно разрушалось под воздействием древней магии. На её бледной коже проступали темные, похожие на трещины вены, губы были разбиты в кровь от потустороннего крика, а из черных, лишенных белков глаз катились беззвучные, горькие человеческие слезы. Ира была жива там, внутри этого кошмара. Она была заперта в собственном разуме, точно так же, как сама Мария была заперта в этой темной щели между стеной и кроватью



«Она борется, — озарило Марию, и это понимание заставило её сердце забиться с неистовой силой. — Мика все еще там. Она слышит этот бред про древнее царство, про погибшую сестру... Но у неё ведь есть я!»



Мария поняла, что револьвер Дмитрия был не единственным оружием в этой комнате. Их дружба, их общие ночи за швейными машинками, запах изолона и строительного фена, их глупые субкультурные прозвища — всё это было реальностью, которая принадлежала только им. И эта реальность была способна разрушить морок древней египетской мести



Превозмогая дикую боль в вывернутых суставах, Мария начала отчаянно извиваться, качаясь всем телом из стороны в сторону. Она со всей силы ударила связанные ноги о деревянную спинку кровати, а затем, собрав последние силы, рванулась головой вперед, наваливаясь на свисающее пыльное покрывало. Тяжелая ткань с треском поддалась, и Мария буквально вывалилась из своего укрытия, с глухим стуком упав на пол посреди спальни — прямо в поле зрения сражающихся богинь



От сильного удара плотная повязка на её лице съехала, освобождая рот. Мария судорожно глотнула горячий, наполненный пылью воздух и, не обращая внимания на катящиеся из глаз слезы, закричала во весь голос, вкладывая в этот крик всю свою душу



— Мика-тян, услышь меня, пожалуйста!!! — её голос, сорванный и хриплый, перекрыл даже звон клинков. — Это ловушка, Иришка! Не слушай её! Это не твоя боль, не твоя война! Вспомни наш фестиваль! Вспомни наши костюмы! Мика, ты сильнее этой твари, очнись!!! Я здесь, я рядом, твоя Машка с тобой!!!



Этот отчаянный, искренний девчоночий крик, ворвавшийся в древний мистический хаос, сработал как мощнейший разряд тока



ЛжеКахяют, собиравшаяся нанести Кахяют решающий, смертельный удар, внезапно замерла на месте. Рука Иры, окутанная жгутами черной энергии, судорожно дернулась и застыла в воздухе. Лицо одержимой девушки исказилось в страшной, мучительной гримасе. Чернота в её глазах на мгновение дрогнула, пошла волнами, и сквозь неё на долю секунды проглянули её настоящие, родные карие глаза — полные ужаса и беззащитного плача



— Ма... Маша?.. — тихо, срываясь на привычный звонкий тембр, прошептали губы Иры



Это секундное замешательство, эта крошечная трещина в безупречном контроле тёмной сущности стала тем самым шансом, которого так ждала истинная Кахяют. Богиня сновидений поняла всё без слов. В её глазах, омытых слезами по погибшему Дмитрию, вспыхнуло ослепительное, праведное пламя



Кахяют не стала атаковать тело Иры — она атаковала саму тьму внутри неё. Собрав воедино все остатки своей тающей божественной силы, Хранительница снов вскинула сияющий золотом хопеш. Но вместо того, чтобы обрушить его на одержимую, она направила острие клинка прямо в центр груди Иры, туда, где находился корень злой сущности. Из лезвия вырвался колоссальный луч чистого, теплого солнечного света, вобравший в себя всю любовь Кахяют к её погибшей сестре, всю верность Дмитрия, и всю преданность Марии, кричавшей на полу хрущевки



— Назад, в небытие! Твоя месть окончена! — громоподобно воскликнула Кахяют



Световая волна прошила тело Иры насквозь, не причинив физического вреда хрупкой косплеерше, но буквально выжигая черную заразу из её души. ЛжеКахяют издала пронзительный, оглушительный, потусторонний вопль, в котором смешались шорох тысяч змей, треск рушащегося дворца и плач брошенного ребенка. Черные жгуты энергии, тянувшиеся к серому канопу, начали стремительно лопаться и сгорать в золотом пламени. Маркерные двери на стенах с шипением затягивались, превращаясь обратно в обычные нелепые рисунки на старых обоях в цветочек



Тёмная сущность, исторгаемая из тела, попыталась сделать последнее, судорожное движение, чтобы утянуть за собой разум Иры, но воля самой Мики, поддержанная криком подруги, окончательно захлопнула эту дверь. С последним, затихающим эхом древнего проклятия черная дымка полностью испарилась, растворившись в воздухе квартиры



Ира обмякла. Её глаза закрылись, и она без чувств рухнула на колени, а затем повалилась на паркет, тяжело и ровно задышав. Черные вены на её коже исчезли, возвращая ей привычный, мирный вид спящей девчонки



В ту же секунду на полке серванта раздался тяжелый, глухой треск. Небольшой, массивный каноп-матрешка из плотного серого камня покрылся глубокими извилистыми трещинами. Стилизованная крышка в виде человеческой головы раскололась надвое, и весь древний артефакт с тихим шорохом рассыпался в мелкую, серую каменную пыль, навсегда хороня в себе остатки египетского кошмара



В квартире воцарилась оглушительная, звенящая тишина. Снаружи, за окном, сквозь тяжелые свинцовые тучи впервые за весь этот бесконечный день пробился тонкий, яркий луч осеннего солнца, осветивший комнату. Воздух мгновенно очистился от удушливого запаха мирры, вернув привычные запахи изолона и кофе. Межпространственный кошмар отступил, возвращая старой воронежской двухэтажке её будничный облик



Богиня Кахяют медленно опустила саблю, которая тут же растаяла в золотистом мареве. Её тело становилось все более прозрачным, эфемерным — её долг перед этим миром был полностью выполнен, и удерживать форму наяву она больше не могла. Она повернула свою прекрасную голову к лежащей на полу Марии. В её мягком, грустном взгляде читалась бесконечная, божественная благодарность. Кахяют слегка наклонила голову, прощаясь, а затем плавно подошла к телу Дмитрия. Она коснулась его груди, и Мария могла бы поклясться, что увидела, как призрачный, светлый силуэт Дмитрия поднялся со своего земного тела, мягко улыбнулся и взял богиню за руку. Вместе они шагнули в залитое солнцем пространство снов, исчезая навсегда



Мария осталась одна среди обломков серванта и кучек серого праха. Она из последних сил поползла к лежащей без сознания Ире, утыкаясь лбом в её плечо



— Все закончилось, Мика... все закончилось, — тихо шептала она, глотая слезы облегчения



Мария и пришедшая в себя бледная Ира сидели на диване в прихожей, обнявшись и тихо плача. В глубине просторной спальни, на старом паркете, залитом мягким светом заходящего солнца, неподвижно лежал Дмитрий. Лицо его было удивительно спокойным, без следов боли или страха, словно он просто прилег отдохнуть после долгой и изнурительной дороги. Прибывшие медики лишь развели руками: обширный инфаркт



    ***



Дмитрий опустил взгляд и удивленно осмотрел себя. Он больше не был уставшим, измотанным мужчиной в мокрой от осеннего дождя куртке. На нем были легкие светлые одеяния, а тело дышало невиданной силой и здоровьем. На его ладони больше не было шрамов, а в душе впервые за долгие годы воцарился абсолютный, звенящий покой. Поезд его земной жизни прибыл на конечную станцию, но впереди ждала вечность



Он повернулся. К нему, ступая по золотым песчинкам, шла Кахяют. Тоненькая юная царевна в легких древнеегипетских одеждах, чьи плечи казались слишком хрупкими для того бремени, что она несла веками. На её лице больше не было маски суровой, карающей богини. Её темные, подведенные угольной краской глаза смотрели на Дмитрия с чистой, детской благодарностью, а на губах играла робкая, искренняя улыбка облегчения



Кахяют подошла вплотную и протянула к нему свои маленькие ладони. Дмитрий сделал шаг вперед и бережно, словно боясь сломать, сжал её пальцы в своих. Оказалось, что здесь, в мире грез, её можно осязать так же отчетливо, как любого живого человека. Её ладошки были теплыми, а от неё самой пахло цветущими лотосами и свежим ночным ветром. Дмитрий посмотрел на эту маленькую девочку, которая столько веков отчаянно боролась со своей собственной тьмой, и почувствовал к ней глубокую, чистую привязанность — как старший брат, который наконец-то пришел на помощь и больше никому не даст её в обиду



— Мой темный двойник повержен, и наша древняя боль наконец отпустила меня, — тихо проговорила девочка, глядя на него снизу-вверх. — Из-за жестокости людей прошлого я возненавидела весь мир, Дмитрий. Но твоя верность, твоё мужество и чистая дружба тех девушек доказали мне, что человечество достойно спасения. Ты отдал свою земную жизнь, чтобы защитить меня и этот мир. Но здесь... здесь смерть не имеет власти



Дмитрий улыбнулся, чувствуя, как уходит последнее эхо земных забот



— Я обещал тебе тогда, во сне, двенадцать лет назад, что спрячу каноп и помогу. Я просто выполнил обещание, Кахяют



— И за это ты заслужил право разделить со мной это царство, — маленькая богиня нежно прикоснулась ладонью к его руке. — Отныне ты больше не беззащитный смертный, охраняющий каменный сосуд в шкафу. Ты — мой Хранитель. Здесь, в Царстве Снов. Мы вместе будем оберегать покой спящих, разгонять ночные кошмары и дарить надежду тем, кто потерялся во тьме. Я больше не одна



Они пошли вперед, уходя вглубь сияющего пространства грез. Позади них, прямо из золотого песка, медленно вырастали величественные очертания их нового дома — прекрасного призрачного дворца из белого мрамора и золота, окруженного садами из светящихся цветов, которые никогда не увядали. Вечный, безмятежный покой



Дмитрий стал для Кахяют тем самым защитником, которого ей так не хватало в ту страшную ночь в древних переулках, и верным другом, вернувшим ей веру в человеческую искренность. Каждую ночь, когда миллионы людей по всему миру закрывали глаза и погружались в объятия сна, взрослый, сильный Хранитель и хрупкая девочка-богиня отправлялись в свое вечное путешествие по лабиринтам человеческих грез. Они соткали свой собственный, идеальный мир, где обычный парень из Нижнего Новгорода и древнеегипетская царевна обрели вечный дом, оставшись неразлучными до самого скончания времен