Афонсу Кошта. Гений Камоэнса

 ГЕНИЙ КАМОЭНСА
Афонсу Кошта (1921)

«Лузиады - это гениальный памятник, новый, свежий, утренний, словно написанный лишь вчера, творение, не имеющее даты, ибо оно современно всем фазам человеческой культуры.» (Силвиу Ромеру. «История бразильской литературы». Том II, стр. 828. Garnier. Рио-де-Жанейро. 1888.)

Когда я склонился над вдумчивым чтением «Лузиад», стремясь постичь сокрытые в них тайны языка и размышляя над красотой формы, смелостью воображения, глубиной понятий и разнообразными ресурсами метрики, которые они нам открывают, я повиновался не простой литературной прихоти; мною, напротив, двигала необходимость усовершенствоваться в возможно более полном понимании текста великой эпопеи - с грамматической, мифологической, исторической и географической точек зрения, - дабы прояснить сомнения, нередко подстерегавшие мой дух при объяснении и разборе поэмы, что было задачей, налагаемой на меня преподаванием португальского языка в гимназии Пернамбуку в Ресифи.
Оставив эту должность и будучи вынужден даже покинуть родной штат из-за насилия плохо сдерживаемых политических страстей, в эпоху, которую беспристрастная и справедливая история заклеймит с суровостью, я никогда не оставлял чтения любимой поэмы, превратив в приятное времяпрепровождение то, что некогда начал как служебную обязанность, и тем больше погружался в оценку её многочисленных эпизодов и развязок её разнообразных сцен, чем больше чувствовал себя во власти движения тех картин, альтруизма тех храбрецов и роскоши того языка. Со мной случилось то, что всегда происходит с теми, кто отваживается на трудные предприятия: одолев первые препятствия, трудности, которые предстоит преодолеть, лишь подстёгивают их, вновь вдохновляя их силы настолько, что они уже никогда не отступают, пока не доведут до конца задуманное начинание.
Те, кто не упивается чтением «Лузиад» и не восторгается, декламируя иные из прекраснейших её строф, - те строфы, что заставляют нас трепетать от восторга или растрогаться от волнения и сострадания, благодаря живости образов и совершенному тождеству слов с мыслью, которую они передают, - те не умеют читать поэму или не читают её душой, чувствуя, как чувствовал поэт, потому что поэзия, как музыка и прочие искусства, обращённые прямо к духу, как откровение тонких чувств, должна быть понята, чтобы могла пробудить в нашей душе радость, удовлетворение и одобрение. Именно это отождествление читателя или слушателя с мыслью поэта и музыкой стихов, это тесное, духовное и сознательное слияние души с предметом и необходимо, чтобы постичь красоты поэзии, её тайны и очарование, которые один лишь язык, хотя бы и с могущественным подспорьем метра, не передаёт и не обнаруживает. Истинность этого понятия и выразил Ипполит Тэн в более широкой сфере следующим образом: «Чтобы понять произведение искусства, художника, группу художников, необходимо точно знать общее состояние духа и нравов того времени, к которому они принадлежали».
Из наблюдений, терпеливо собранных мной, я воспользуюсь не всецело; я даже оставлю в стороне в этой работе то, что при изучении «Лузиад» относится к дидактике, грамматической и логической интерпретации, вопросам мифологии, истории и географии, чтобы разобрать, словно в мечтании, главнейшие эпизоды и наиболее волнующие и привлекательные пассажи, сопоставляя их с таковыми из других поэм, дабы выделить характер персонажей, величие сцен, значимость понятий, изящество формы, ресурсы искусства, всегда оттенённые самой вибрирующей, нежной, энергичной или громкой поэзией - сообразно природе предмета, положению лиц, требованиям картин и краскам пейзажа.
Обширна известная библиография о «Лузиадах», не считая комментариев, сопровождающих многие из её изданий на португальском и других языках; о поэме изучались, объяснялись и обсуждались - с большей или меньшей обстоятельностью - язык и словарь, мифология и чудесное, география и история, флора и фауна и даже философия, религия и астрономия. О её составлении, изменениях, через которые она прошла перед цензурным и церковным одобрением, об обстоятельствах и перипетиях первых изданий также имеются ценные заметки, не забывая и о биографиях поэта. Из всех этих трудов о «Лузиадах» мне приходит на ум сослаться, среди прочих, на работы Гумбольдта, виконта Жураменхи, Моргадо де Матейша, Адолфу Коэлью, Рамалью Ортигана, Агостиньо де Маседу, Боржеса де Фигейреду, Сотеру душ Рейша, Латино Коэлью, Жуана Адамсона, Алешандре Лобу, К. К. Бранку, Фария э Соуза, Эпифаниу Диаша, графа де Фикалью, Теофилу Брага, Гильерме Сторка, Каролину Микаэлис, Жоакина Набуку, Отониэла Мотта, Лусиану Перейра, Салеш Ленкаштре и Айриша де Говейя.
Эта простая причина удержала бы меня от публикации моего скромного исследования, если бы меня не воодушевляла утешительная надежда, что, под сенью лёгкой критики, которую я попытался набросать, оно может иметь заслугу привлечь внимание юности, дух новых поколений к чтению великого эпоса, - поколений, которые наряду с основательной культурой родного языка столь нуждаются в том, чтобы закалить душу, ещё впечатлительную и благую, примерами здорового альтруизма, творческой и героической любви к родине, утешительной покорности, непоколебимой веры в будущее, благоразумной отваги и необычной и нерушимой верности, каковыми Камоэнс обильно насытил блестящие страницы своей бессмертной эпопеи.
«Лузиады», при величии темы, - поэма столь же героическая, как «Илиада» и «Энеида», а при роскоши воображения и языка - столь же бессмертная, как «Божественная Комедия», к несчастью, недостаточно читаемы и недостаточно глубоко осмысляемы, как должны были бы быть в странах, где говорят на языке Камоэнса; за рубежом, несмотря на многочисленные переводы и комментарии, которые были о ней сделаны. Камонсианская эпопея, которая, по выражению Теофилу Браги, есть эпопея современной цивилизации, не имеет известности, которой заслуживает, как поэма диковинных литературных красот, и потому достойна числиться среди шедевров самых блестящих и прославленных литератур, - несомненно, потому что, как говорит Жоакин Набуку, когда оценивается достоинство поэта, надлежит принимать во внимание престиж его расы и язык, на котором отлились его замыслы, а португальский язык, несмотря на превосходство своих качеств, богатство словаря и мягкость выражения, видит свою сферу ограниченной Португалией в Европе, Бразилией в Южной Америке и остаточными владениями в Африке и Азии.
«Божественная Комедия» обильно читается, исследуется и комментируется в Италии и вне Италии - в Европе и в Америке, и повсюду, где воздают должное литературе и возделывают интеллект познанием великих произведений человеческого духа. Между тем, между творением Камоэнса и творением Данте существует глубокая и признанная разность в том, что касается их понимания и постижения. «Божественная Комедия» чересчур мистико-символична; её образы и аллегории допускают различные толкования, и её язык порой скорее служит сокрытию мысли, нежели выражению истинной идеи поэта. Самый острый ум и самый проницательный книжник нередко теряются, отыскивая смысл её выражений и даже подлинное значение терминов. Из ста человек, что в Италии держат в руках труд Данте, - говорит Б. Джулиани, - и декламируют с восторгом иные из прекраснейших его строф, девять десятых, безусловно, его не понимают. Отсюда необходимость пространных комментариев и школ для его истолкования, и, отчасти, благодаря престижу тайны и неведомого, - культ, воздаваемый памяти великого поэта.
«Лузиады» не предъявляют нам тех трудностей, что представляет чтение «Божественной Комедии», - в смысле слов, в понимании аллегорий и в их моральном, религиозном и политическом символизме, будучи, однако, как и поэма Данте, драгоценным кладезем трепещущих истин, ценных понятий, доктрин и учений высокой цены; их чтение утешает и воспитывает, внушая нам глубокий импульс отваги, покорности и дерзания, способных на великие начинания; это мощный тоник духа, который животворит и укрепляет, заменяя школу гражданственности, самоотречения и героизма.
Желаете пример любви к родине и гордости её славой? Прочтите предложение, посвящение и инвокацию «Лузиад». Желаете доказательство сознательной дерзости и неукротимой храбрости перед лицом тяжких опасностей и даже смерти? Вспомните то авантюрное путешествие в Индию неведомым путём против ярости ветров и свирепости морей. Интересует ли вас неслыханная верность и достоинство? Созерцайте зрелище Эгаша Мониша, говорящего от имени короля, который его не слышал, и предающего себя затем мести надменного монарха - за то, что не мог исполнить взятое на себя слово чести. Ищете образец патриотизма и любви к родному очагу? Найдёте его в рыцарственном порыве Нуно Алвареша, предлагающего себя одного со своими вассалами навстречу многочисленному кастильскому войску. Очаровывает вас неукротимая отвага и непобедимая упорность? Восхищайтесь ими в Вашку да Гаме, ищущем среди людских засад и войны стихий землю богатств грез и воображаемых чудес. Угодно вам смирение, облечённое в надменность, что придает достоинство и возвышает? Припомните речь Инес де Каштру перед палачами, что её убивают.
С точки зрения языковой классичности «Лузиады» - Библия народов, говорящих по-португальски; несмотря на некоторые изменения, которые претерпевает язык в Бразилии, чья литература обширна и разнообразна, поэма Луиса де Камоэнса может считаться эталоном нашего языка - по словарю и по синтаксису, как подлинное воплощение гения языка. Действительно, есть многочисленны орфоэпические различия, отмеченные в речи Бразилии по сравнению с речью Португалии; в обычном письме бразильцев также наблюдаются расходящиеся синтаксические случаи и явное предпочтение некоторым оборотам и употреблению некоторых глагольных форм; против этих изменений всегда противится учёное течение, и так как устный язык не может превозмочь письменный, который увековечивается и распространяется в научных и литературных трудах широкого распространения, в Кодексах, в романе, в поэзии и во множестве учебных и критических работ, «Лузиады» ещё долгое время будут оставаться эталоном национального языка.
Доказательство этого мы имеем полное в горячей дискуссии, вызванной в Национальном Конгрессе редакцией Гражданского кодекса Бразилии, чей язык претерпел тщательные поправки со стороны Сената и Палаты депутатов и даже внесудебную ревизию доктора Эрнесту Карнейру, просвещённого профессора в Баии и неоспоримого мастера языка, - такова требовательность к языковой чистоте в документах подобного рода. Лишь после болезненного труда проверки и тщательных грамматических исправлений Кодекс был одобрен, дабы не был издан, во многих пассажах, на так называемом «бразильском стиле», этом широком ярлыке, где умещается с избытком всё, что в нём поместили с тех пор, как его изобрели для успокоения тех, кто не знает своего языка, - все осадки лени, невежества и дурного вкуса, американское клеймо того, что великий лузитанский писатель заклеймил ангольским именем.
Не в «I-Juca-Pirama», не в «Уругвае», не в «Карамуру» и не в «Ассумпсане», не в «Конфедерации тамойосов» и не в «Тимбирах», не в «Коломбу», не в «Небулосе» и не в «Анчиете» или «Евангелии в лесах», несмотря на выраженную красоту, изысканность фразы и неоспоримый националистический отпечаток, коим облечены иные из этих поэм, надлежит нам искать авторитетные примеры для объяснения сомнительных случаев синтаксиса, законного значения терминов и синонимов, которые часто встречаются уму того, кто стремится писать правильный и благородный язык. Именно в «Лузиадах» находится этот неиссякаемый источник, это вечное русло языковой чистоты, потому что поэма Луиса де Камоэнса, охватывающая на своих страницах самые трепещущие сцены патриотизма, верности и доблести, была отлита в самом чистом и роскошном языке.
С тех пор как творческое Возрождение открыло широкие новые горизонты религии, литературе и искусствам в Европе через освобождение религиозных чувств и обновление художественного и литературного вкуса под воздействием греко-римских образцов, не было недостатка в достойных поэтах, чтобы протрубить в героическую трубу, с целью увековечить в мраморе эпопеи великие события. Италия имела прежде, чем Луис де Камоэнс явил «Лузиады» в свет, «Освобождённую Италию» Триссино и впоследствии «Освобождённый Иерусалим» Тассо; Франция имеет «Франсиаду» Ронсара и «Генриаду» Вольтера; Англия - «Потерянный рай» Мильтона; Германия - «Мессиаду» Клопштока; Испания - «Араукану» Эрсильи, и сама Португалия, даже после камонсианской эпопеи, увидела свою литературу обогащённой «Улиссеей» Габриэла Перейра де Каштру, «Завоёванной Малаккой» Са де Менезеша, «Афонсу Африканцем» Кебедо и «Востоком» Агостиньо де Маседу.
Ни одна из этих поэм, однако, за исключением «Освобождённого Иерусалима» в Италии и «Потерянного рая» в Англии, вне узкого круга литераторов не имеет читателей, несмотря на красоты, которые все они представляют. От некоторых лишь небольшие извлечения фигурируют в хрестоматиях и антологиях соответствующих языков, а о других можно найти лишь сведения и отрывки в истории соответствующей литературы, - в противоположность тому, что происходит с «Лузиадами», чьи издания, несмотря ни на что, повторяются как в Португалии, так и в Бразилии.
Очевидно, что поэма Луиса де Камоэнса, чтение которой мы проповедуем как необходимое и в высшей степени полезное для духа юности, не предназначена для классов начального обучения, когда мы лишь делаем первые шаги в изучении языка - в понимании и применении первоначальных правил синтаксиса, значении слов и употреблении простейших фигур фонетического, морфологического и синтаксического порядка, потому что анализ «Лузиад», их логическая интерпретация, восприятие их разнообразных тропов и других ресурсов, широко используемых поэтом, требуют более специальных знаний грамматики в наиболее трудных пунктах, какими могут обладать лишь более продвинутые ученики средних классов. Там-то, да, мы не мыслим изучения языка без «Лузиад», ибо не знаем другой книги, которая бы более служила этой цели или заключала в таком изобилии столь многочисленные примеры синтаксических случаев, тропов, образов, модизмов и прочих литературных и поэтических приёмов.
Чрезмерное усердие облегчить чтение и понимание «Лузиад» тем, кто не имеет предварительной подготовки, необходимой для их понимания, побудило барона Паранапиакаба на авантюру переодеть в современное платье, плоским языком, поэму Луиса де Камоэнса, дав новое облачение её главным эпизодам. Не преуспел просвещённый писатель в этой попытке, ибо «Лузиады» ценны высотой помыслов и красотами замысла, которые открываются нам в чистейшем языке и в поэтической форме, в которую они отлиты. Заменить эту форму с целью облегчения их понимания, меняя их термины, силу выражений, стиль и ритм, - то же, что отсечь члены гиганта во всех направлениях, и вниз, и вверх, приуменьшив его рост и изменив его облик, дабы уравнять его, в размере и в лице, с заурядным человеком. «Бразильская Камоэнсиана» почтенного литератора, с этой стороны, получилась тепличным растением, которое зачахло и погибло.
Дыхание гения, вдохновившее «Лузиады», сообщило им облик, не стареющий, аромат, не истощающийся, живой цвет, не блёкнущий от прикосновения век, от смены школ и требований модернизма. Камоэнс, душа провидческая, воспламенённая божественной искрой возвышенного вдохновения, имел видение будущего и не забывал прошлого; камоэнсианская эпопея охватывает века по ту и по эту сторону эпохи, к которой принадлежит, и потому не клонится к закату, не дряхлеет, не умирает. Написанные и опубликованные в самом разгаре Возрождения, «Лузиады» дают видеть, в различных пассажах своих десяти песней, ярко выраженные черты и приметы разных школ, порождённых романтизмом и тем раскрепощением умов, которое он вызвал, - школ, которые сегодня сливаются, расходятся и исчезают, вновь сливаясь, между тем как торжествует индивидуализм, модифицированный в большей или меньшей степени художественным чувством и литературной впечатлительностью каждого перед внешним миром и при анализе и раскрытии человеческих страстей, их причин и их следствий.
Выделив из поэмы некоторые пассажи и эпизоды, где поэт несколько отступает от эпического стиля, позволяя духу воспарить на крыльях лиризма, повинуясь более импульсам своего темперамента, нежели правилам, предписанным для создания эпопей, с целью изучить их с точки зрения каждой из так называемых современных литературных школ, мы убедимся, что Луис де Камоэнс раскрывается идеалистом, реалистом, парнасцем и даже символистом в величественности своих аллегорий, что подтверждает наше убеждение, разделяемое, отчасти, Жозе Вержиссиму в «Очерках литературы» и Силвиу Ромеру в «Истории бразильской литературы», о чисто историческом значении этих школ или, лучше, о тщетности их крайних наименований и делений. В произведениях тех, кто считает себя ярчайшими реалистами, нередко встречается чистейший идеализм, а страницы самых притязательных символистов нередко облекаются в краски и мотивы старого романтизма.
Юношеский, здоровый и сверкающий мыслью и формой облик, который «Лузиады» являют нам и поныне, универсальность их замысла, обширный круг исторических, географических и мифологических знаний, которые они охватывают, ценный свод моральных сентенций, которые они распространяют, и чистота и роскошь языка - всё это объясняет восторг их почитателей и непрерывную серию исследований, которые порождаются их многими гранями. Воодушевлённый этим обстоятельством, помимо вышеизложенных причин, я отваживаюсь обнародовать эту работу, которая, не будучи истинно критическим эссе, есть как бы полёт дилетанта, робкого и неискушённого, в ослепительную страну фантазии и грёз, столь населяющих, украшающих и озаряющих нетленное творение лузитанского барда.

Перевод (С) Inquisitor Eisenhorn