Михаилу Финбергу - 77

21 февраля 2024 года, Михаилу Финбергу могло исполнится 77 лет…

Еще в детстве я обратил внимание на то, что мой молодой папа совсем не молод, вернее, таким не кажется. До лет 50 он выглядел старше своего возраста, как будто пропустил несколько лет, перескочив из юности сразу в зрелость. Особенно хорошо это заметно на старых фотографиях. Например, морщины на переносице у него появились, когда ему не было и двадцати. Для сравнения, у себя я их заметил только после пятидесяти.

Папа прожил нелегкую жизнь, полную страхов и разочарований. И он не умер счастливым, несмотря на помпезные заголовки государственного агентства БелТА, вышедшие сразу после его смерти 11 декабря 2021 года. Ни его грандиозный успех, ни признание, ни слава ничего этого не скрасило того факта, что вдали от прожекторов, хвалебных статей и кажущегося благополучия скрывается полная боли надломленная душа.

Он не умел отдыхать, тяготился семейными отпусками. В последний раз, вместе, мы ездили в Одессу на машине, когда мне было лет 11. После этого только по отдельности, мы с мамой на море, а он сам, в один и тот же санаторий в Соснах. Каждый день его жизни был прожит им в состоянии максимального напряжения. Он продумывал каждое свое действие и каждое произнесенное слово. И чем выше он подымался по карьерной лестнице, тем уязвимее, как он совершенно справедливо полагал, становился.

Папа знал, в какой стране живет. О совсем не многом он мог говорить, не стесняясь, о всем остальном выразительно молчал. В феврале 2006 в его квартире на Захарова 50В, доме на котором сейчас установлена его мемориальная доска, я провел с ним незабываемые полчаса под центральный выпуск новостей Белорусского телевидения. Молча, без единой реплики, мы посмотрели новости от начала до конца. Иногда, чтобы что-то сказать, говорить ничего не нужно. Этот урок преподал мне мой отец.

Он никогда и ни с кем не делился, его лучшие друзья и ближайшие родственники уехали, а старенькие мама с папой умерли, оставляя за собой тяжелый, болезненный вакуум. К середине 90-х он остался совершенно один наедине со своими орденами и страхами. Звания, должности, государственная премия и даже кресло сенатора не сделали его счастливым. Он хорошо понимал, с кем имеет дело, и кому пожимает руки в кулуарах белорусского парламента. Именно в эти годы родилась, позже сотни раз повторяемая им, фраза: «Моя семья это мой оркестр», и еще одна, менее известная: «У меня нет родственников в Израиле». Этих нарративов хватило, чтобы определить на несколько десятилетий вперед линию папиного публичного поведения. Маска, до середины 90-х едва заметная, полностью завладела им.

Каждое интервью, в котором он говорил о том, что мы не общаемся, обидно задевало меня. И несмотря на то, что я понимал, что происходит, все же однажды не содержался и спросил его, почему? Ответа не последовало, он привычно перевел разговор на партитуры и концерты. Границы страха, им установленные, были одинаковы для всех, и даже для меня исключений он делать не собирался, тем более по телефону. Он очень сильно нервничал, когда я приезжал в Минск. Он был рад мне и боялся за меня. Но я продолжал летать, несмотря ни на что. Я знал, что он не даст меня в обиду. Папе не нравилось, когда я упоминал его имя в своих публикациях, он умолял меня не писать о нем. Мотивировал свою просьбу он так: «Саша, пожалуйста. Дай мне доработать…» Я согласился и держал свое обещание на протяжении около двух десятков лет.

И тем не менее, его страсть, его любовь, его оркестр в те годы звучал как сияющий бриллиант. Я счастлив, что застал в Минске первые концертные сезоны недавно созданного государственного оркестра Беларуси, в народе известного как оркестр Финберга. Сидя в зале, я восхищался и гордился папой. И, конечно же, все ему прощал. Позже, за кулисами, в антракте, наблюдая за ним издалека, окруженного людьми, улыбающегося, но уже далекого, мне хотелось разделить с ним обожание окружающих. Впрочем, это было уже невозможно. Мы приближались к точке невозврата, нашей нелепой, но неизбежной ссоре. Но об этом не сегодня.