26-2. Кирпич

     Я не знаю, что такое дружба. Те, кому я не успевал изменить, делали это раньше меня, пока душа не утратила вовсе способности нуждаться в чьём-либо располагающем присутствии. Но иногда, перебирая в памяти лица из прошлых жизней, теоретически близкие к этому таланту, я останавливаюсь на нём.
     Саня Васильев - вот он, в своём излюбленном чёрном комбинезоне - последствии неизвестного мне бартера с гражданскими слесарями - катит, балансируя на транспортёрной ленте ко мне наверх, где я скидываю с неё рисковые для дробилки глыбы и обронённые в приёмный бункер рукавицы рабочей бригады. Зажав папиросу открытыми в улыбке красивыми зубами, он, ухватившись за ограждение, приземляется рядом со мной:
     - Ничего, Шуруп, придёт и твоя зима!
     - Гони курить, Кирпич, пригрелся там...
     Три сигареты из почерневшей пачки Примы перекочёвывают в мой без счёта рихтованный портсигар, подогнанный как-то им же, как и те совершенно цирковых размеров ботинки, в которых я стою.
     Кирпич - мой дед и старший по расчёту, потому мёрзнуть на загрузке суточного запаса - мой приоритет. В остальном неуставщина наших отношений довольно относительна. Спим мы, если получается, поровну, да и работать в центральном бункере при загрузке на котлы чаще приходиться ему - тамошнюю пешню я едва осиливаю поднять несколько раз.
     - Ну давай, Шуруп, не тормози!
     Я оборачиваюсь на дверь дробильного отделения, но там уже никого нет - Кирпич шустёр.
     Обменявшись этими взаимно неожиданными прозвищами в самом начале совместной карьеры, мы, видимо, пожизненно остались друг для друга их тенями.
     Сошлись мы как-то сразу, хотя наша внешняя несхожесть была, думаю, слабым отображением внутренней: он - коренастый и компанейский отличник БиП с замашками бывалого горожанина; я - долговязый и "немного замкнутый" заядлый рыбак с вечною думою о себе, штатная жертва командования на строевых смотрах и тренажах.
     Но как-то вышло, что те первые месяцы после казармы карантина, несмотря на армейскую двухсменку, которая вовсе не избавляла от прочих ништяков срочной службы, встали в памяти где-то рядом с детскими ночёвками и отпылавшими нимбами первых любовей, когда, приходя в казарму со смены, я битый час пялился в потолок, ожидая заветного крика дневального:
     - Операторы КВД, на кочегарку! Авария.
     И вот под знакомое напутствие:
     - Ну, Кирпичу с Шурупом пора.
     Мы накидываем на плечо противогазные сумки и с командующим строем Кирпичом чертим привычный маршрут.
     В те дни появился даже боевой листок в нашу честь, где я, изогнувшись по его периметру, кручу вручную лебёдку шлакозолоудаления, в скрепере которой несётся Кирпич с лицом, слабо скрывающим эмоции. Этот шедевр нашего тогдашнего художника Игоря Титоренко канул, к сожалению, в совершенно не ведомом мне направлении, как и многие его собратья, что продолжили свою жизнь в тех непостижимо бесчисленных мирах, отзвуки которых время метёт мириадами снежинок у ночных фонарей и несметной листвой, избежавшей школьных гербариев...
     Был ли он мне другом? Был ли ему другом я? В любом случае - был. Вспоминая, как это время перешло в прошедшее, я процитирую одну из его присказок: что-то с памятью моей стало...
     К весне его увольнения мы уже едва разговаривали, если приходилось по работе, правда, всё на тех же обращениях. Перед самым отъездом он всё же подошёл ко мне и попросил подписать подаренную ещё осенью фотографию. Стараясь ровнять буквы, я вывел:
                Кирпичу от Шурупа
                в память
                о той весне
     Конечно же, я поторопился, Кирпич, и если бы сейчас было можно, непременно исправил бы "ту весну" на "нашу зиму".