Пока я жив. Глава 38. Анатолий

Седьмое ноября 1984 года выдалось морозным, ясным, с тем особенным, звенящим воздухом, какой бывает в Москве только в дни больших праздников. Я стоял на гостевой трибуне и смотрел, как Красная площадь медленно наполняется людьми. Всё было как всегда: знамёна, цветы, транспаранты, счастливые лица. Но внутри у меня было неспокойно.

Парадный расчёт училища, в котором шёл Павел, стоял в общей колонне. По традиции расчёт МВОКУ закрывал парад. Эта традиция была давняя, еще когда я сам там  учился и принимал участие в этих парадах. Я искал Павла глазами, хотя понимал, что отсюда, с гостевой трибуны, в этих ровных шеренгах трудно различить отдельные лица. Но я знал: он там. Мой сын. Впервые участвует в параде на Красной площади. И я гордился. Той самой, сдержанной, мужской гордостью, которую не выразить словами.

Незадолго до парада он выиграл окружные соревнования. Формально выполнил норматив мастера спорта, но к званию его не представили — слишком мало времени прошло с тех пор, как он стал кандидатом. Я понимал: правила есть правила. И всё же внутри что-то щемило. Он заслужил. Но не сейчас. Позже. Всё придёт.

Парад начался.

На трибуну Мавзолея поднялись руководители партии и правительства. Я всматривался в лица. И вдруг поймал себя на мысли, что одного из них нет. Устинова не было.

Вместо него парад принимал его заместитель — Соколов.

Я не сразу поверил. Смотрел, вглядывался, переводил взгляд с одного лица на другое, но Устинова на трибуне не было. Это было странно. Все знали, что Дмитрий Фёдорович болеет. Слухи ходили давно, и я сам не раз слышал об этом от товарищей. Но до этого, как бы он себя ни чувствовал, парад он принимал лично. Всегда. Это был его принцип. Его долг. Его место.

А теперь его не было.

Значит, совсем худо.

Внутри у меня всё сжалось. Я смотрел, как Соколов, сухощавый, подтянутый,несмотря на весьма преклонный возраст, выезжает навстречу парадным расчётам, как звучит рапорт, как начинается прохождение войск. Всё шло своим чередом, чётко, по отлаженной десятилетиями схеме. Но в этой чёткости мне вдруг почудилась трещина. Как будто что-то главное, невидимое, но державшее всю конструкцию, дало сбой.

Я вспомнил визит Устинова в дивизию. Вспомнил, как он сидел у меня в кабинете, пил чай, говорил: «Берегите командира». Вспомнил его крепкое рукопожатие, его цепкий взгляд, его манеру видеть всё — от резины на машинах до настроения солдат. Такие люди, как он, не уходят. Они просто не имеют права. Но судьба, как всегда, распоряжается по-своему.

После парада началась демонстрация. Яркая, красочная, как обычно. Шли колонны трудящихся, несли цветы, флаги, транспаранты. Играла музыка, люди улыбались, махали руками. Всё было празднично, громко, радостно.

Но мысли мои были уже не здесь.

Я смотрел на плывущую передо мной толпу, на красные полотнища, на счастливые лица, а перед глазами стояло пустое место на трибуне — то место, где всегда, сколько я себя помнил, пока служил в Москве, стоял Устинов. Его не было. И от этого праздник казался каким-то неполным. Как если бы из оркестра внезапно убрали главную скрипку, а остальные продолжали играть. Музыка звучит, но уже не так. И все это чувствуют, но делают вид, что всё в порядке.

На душе было непонятная тревога.

Я не мог объяснить её. Не хотел объяснять. Просто чувствовал, как внутри, где-то глубоко, под привычной собранностью и выдержкой, растёт холодок. Не за себя. За страну. За армию. За тех, кто стоял в этих колоннах и ещё не понимал, что привычный мир, который казался незыблемым, начинает меняться.

После демонстрации я не остался на торжества. Поблагодарил товарищей, сослался на дела и уехал. Водитель, молодой парнишка, которого я взял на место Сергея, уволившегося в запас, вёл машину молча. Я сидел сзади, глядя в окно на праздничную Москву, на флаги, на людей, расходившихся по домам.

В голове крутилась одна и та же мысль: Устинов не вышел к войскам. Впервые. За всё время.

И это было как знак. Знак того, что эпоха, в которой я вырос, в которой служил, в которую верил, подходит к концу. Не сегодня. Не завтра. Но уже скоро. И от этого некуда было деться.

Дома меня встретила Нина. Она уже знала — видела парад по телевизору.

— Ты видел? — спросила она, когда я снял шинель.

— Видел, — ответил я.

— Устинова не было.

— Знаю.

Она подошла, взяла меня за руку.

— Толя, может, это просто болезнь. Поправится. Люди же болеют.

Я посмотрел на неё.

— Да, Нин. Поправится.

Но сам не верил. И она, кажется, тоже не верила. Просто нам обоим нужно было это сказать. Чтобы не так страшно.

Вечером я долго стоял у окна, смотрел на тёмный двор. В голове всё ещё звучал парад, марш, гул толпы. А перед глазами стоял Соколов вместо Устинова на трибуне Мавзолея.

Тревога не уходила. Она поселилась где-то в груди и не отпускала. Я не знал, что будет дальше. Но чувствовал: что-то уже изменилось. И это «что-то» — только начало.

Я отхлебнул остывшего чаю. Нина уже легла. В доме было тихо.

А я всё стоял и смотрел во тьму. И думал о том, что даже у самых крепких, самых несгибаемых людей есть свой предел. И когда такой человек, как Устинов, не выходит на парад, — это значит только одно. Мир, который мы знали, никогда уже не будет прежним.

И с этим нужно было как-то жить. Служить. Держать строй. Потому что по-другому нельзя. Потому что мы — армия. И что бы ни случилось с теми, кто наверху, — внизу, в дивизиях, в полках, на плацах и в казармах, жизнь продолжается. Пока мы стоим. Пока мы помним. Пока мы верны присяге.

А это — главное. Остальное — не в нашей власти. И, наверное, к лучшему. Потому что каждый должен заниматься своим делом. Моё — служить. И я буду служить. До конца. Как Устинов. Как мой отец. Как мой сын, который сегодня впервые прошёл по Красной площади.