Сбой речевого...

Сбой речевого...

Не-е-е надо.
Не начну
с этого ровного,
правильного,
взрослого:
«Всё к лучшему».
Лучшее — где?
Покажите.
Пощупаем.
Взвесим на внутренней
внутривенной
внутривзглядной весовой.
Маловато.
На целую жизнь —
не хватает.
А худшего —
с избытком.
Оно размножается делением.
Я делюсь —
на «до»,
на «после»,
на мелкие «если бы»,
которые бегают по полу,
как рассыпанные таблетки:
не собрать.
Наступишь —
и снова
химическая реакция
в области имени.
Твоего.
Нет!
Не имени.
Имени уже нет.
Есть набор звуков,
который нельзя произносить
без предварительного
согласования с организмом.
Потому что организм —
против.
Он вообще против всего,
что напоминает:
мы.
Мы —
это теперь множественное число
с одним пострадавшим.
Смешно?
Смешно-
смешно-
смешно...
Смех застрял
между «с» и «мех».
Содрать?
Не содрать.
Язык сопротивляется.
Язык всегда сопротивляется,
когда его пытаются заставить
сказать правду.
Правда —
не слово.
Правда — это когда внутри внезапно
ЩЁЛК!
и какая-то часть тебя
перестаёт участвовать
в переговорах.
Всё.
Можете продолжать без неё.
Я остаюсь.
Я остаюсь?
Кто сказал?
Здесь вообще
слишком много говорящих.
Вот одна я —
которая пишет.
Вот вторая —
которая читает через плечо:
«Убери. Дешево».
Вот третья
уже где-то плачет,
хотя её никто
не нанимал.
И ещё этот.
Самый громкий.
Он ничего не говорит.
Только иногда
нажимает внутри
кнопку
ПОВТОР.
И снова:
ты.
Не ты.
Твоя температура.
Не температура.
След от температуры
на простыне времени.
Фу.
Отменить!
Удалить метафору!
Где здесь корзина?!
Корзина переполнена.
Там уже лежат:
вечность,
судьба,
боль,
Душа,
Сердце,
и двадцать семь
неотправленных «прости».
Очистить корзину?
— Вы уверены?
Нет.
Вот именно.
Нет.
Я ни в чём
не уверена.
Даже в том,
что ты была.
Иногда мне кажется:
я просто слишком долго
разговаривала сама с собой
и однажды
ответила себе
твоим голосом.
Отсюда всё.
Отсюда —
этот внутренний сквозняк.
Эта мебель,
которую постоянно
переставляют ночью.
Эти фотографии,
где лицо меняется,
если долго смотреть.
И оно утекает
сквозь пальцы...
Нет.
Не пальцы.
Пальцы ни при чём.
Вообще никто
ни при чём.
И это бесит больше всего.
Нельзя даже назначить виновного.
Нельзя ткнуть:
ТЫ!
Потому что палец
в конце концов
разворачивается
и упирается
в лоб.
Мой.
Тук.
Тук-тук.
Кто там?
Я.
Какая именно?...
Молчание.
Пожалуйста,
не открывайте.
Я ещё не собрана.
У меня внутри
инвентаризация.
Не сходится:
одна жизнь,
два человека,
три версии прошлого,
семьсот сорок две попытки
не думать.
Недостача:
нас.
Излишек:
тишины.
Комиссия постановила:
списать.
Не подлежит.
Не лечится.
Не возвращается поставщику.
Я ставлю подпись.
Ставлю.
Ставлю.
Ставлю...
Рука дрожит — отрывается,
будто знает:
подпись —
это тоже способ
кого-нибудь
неосторожно
закончить.
Но вот что странно.
После всех «прощай»,
«хватит»,
«поздно»,
«больше никогда» —
остаётся какая-то
маленькая,
безграмотная,
неприлично живая
буква.
Не слово.
Ещё нет.
Просто буква.
Она лежит на языке,
не складываясь
ни в «да»,
ни в «нет».
И я не знаю,
что с ней делать.
Проглотить?
Выплюнуть?
Назвать?...
Поэтому молчу.
И молчание тоже
получается неточным.
Оно шипит.
Сбивается.
Склеивает губы.
Пытается сказать:
мы...мы...мы...
Но каждый раз
на самом важном месте
рвётся звук —
и вместо«мы»
остаётся только
М
как первая буква
чего-то,
что так и не случилось.

P. S. Всем предавшим меня посвящается