WAV плоти

Высокий уровень +18!

Осень 1984 года в пригороде Иллинойса пахла мокрым асфальтом и гниющими листьями. Старый «Шевроле» Марка, купленный за триста долларов у ветерана Вьетнама, медленно катился по пустому шоссе. В кассетнике шипела тишина — пленка закончилась еще десять минут назад, но Марк не стал ее переворачивать.
Рядом сидела Лора. Она смотрела в окно, водя пальцем по запотевшему стеклу. За последние полгода она научилась смотреть сквозь Марка так, будто он был частью обивки сиденья.
— Ты купил тот соус к пасте? — спросил Марк, просто чтобы разорвать вакуум.
— Купил, — безэмоционально ответила она. — С грибами. Как всегда.
— Тебе не понравилось?
— Мне все равно. Это просто еда. Твоя еда. Твои маршруты до работы. Твой секс по вторникам и субботам. Марк, ты превратил нашу жизнь в график техобслуживания автомобиля. Там даже масло меняешь с той же кислой миной.
Марк стиснул руль так, что побелели костяшки. Его челюсти ходили ходулас.
— Я вкалываю шестьдесят часов в неделю, чтобы мы могли жить в этом доме! А от тебя я прошу только тепла. Участия. Но тебе скучно. Тебе нужен цирк, да? Кровь? Драма?
— Мне нужен человек, а не банкомат с функцией доставки продуктов, — отрезала Лора. — Знаешь, кого бы я сейчас хотела видеть за рулем? Элиса Купера. Вот уж кто знает толк в представлении. Он бы вез меня ночью через кладбище, включил бы дальний свет прямо в лицо Сатане, если бы тот вышел на дорогу, и предложил бы ему сигарету. А ты... ты бы просто посигналил и объехал лужу.
В салоне повисла тяжелая пауза, разбавляемая лишь шуршанием дворников. Марк смотрел на дорогу, но видел перед собой тупик. Если он продолжит давить логикой, она уйдет завтра утром. Если начнет извиняться — потеряет остатки уважения. Ему нужно было удивить ее. Сделать то, чего Элис Купер никогда бы не сделал, потому что это было слишком жалко.
— Хорошо, — тихо сказал Марк. — Давай играть.
Лора повернула голову. В ее глазах впервые за месяцы мелькнул интерес.
— Что?
— Будем Элисами Куперами. Прямо здесь. Придумывай сцену.
Она прищурилась, оценивая его серьезность. Затем на ее губах появилась хищная улыбка.
— Ладно, — прошептала она. — Дворники — это лезвия гильотины. Мы едем на эшафот, потому что украли дыхание мертвых. Твоя рука на моем колене — это не рука. Это холодный скальпель. Ты собираешься вскрыть меня, чтобы посмотреть, куда уходит любовь после смерти.
Марк сглотнул. Роль давалась ему тяжело, слова казались чужеродными, театральными. Но когда он посмотрел на Лору, увидел, как загорелись ее щеки. Она подалась вперед.
— Продолжай, — выдохнула она. — Скажи мне, что мои глаза похожи на осколки разбитого зеркала в комнате смеха...
До дома они доехали молча, держась за руки. Впервые за долгое время их пальцы не искали друг друга механически. Они дрожали.

Это стало их ритуалом. Их личным наркотиком. Обычный вечер превращался в театр жестокости.
Их спальня больше не была местом для сна. Это была гримерка рок-звезды. Простыни пахли потом, дешевым вишневым вином и бутафорской кровью (которую Марк тайком покупал в магазине приколов).
Проблема заключалась в том, что репертуар Лоры быстро иссяк. Элис Купер — это шок, кровь, резиновые куклы и виселицы. На третью неделю ей надоело резать вены воображаемой бритвой.
— Скучно, — сказала она однажды, лежа на полу посреди разбросанных пластинок. — Он предсказуемый фрик. Хочу Дэвида Боуи. Зигги Стардаста. Космическую шлюху с Марса, которая торгует воспоминаниями.
Марк лежал рядом на диване, абсолютно голый и опустошенный.
— Лора, я не знаю слов Зигги Стардаста. У меня нет блесток. Мое тело не создано для андрогинности.
— Тогда заткнись и слушай, — перебила она, садясь на него верхом. Ее глаза были чужими, широко распахнутыми, зрачки расширены от адреналина выдуманного космоса. — Ты прилетел на Землю собирать слезы людей, которые забыли, как мечтать. Моя кожа покрыта звездной пылью. Если ты поцелуешь меня, твои губы сгорят дотла. Попробуй. Боишься обжечься, земной мальчик?
Он попробовал. И обжегся. Не метафорически. Ему казалось, что он действительно целует раскаленную плазму. Лора извивалась под ним, выкрикивая монологи о гибели сверхновых, пока Марк пытался синхронизировать свое дыхание с ритмом песни «Starman», звучащей из соседней комнаты.
Ему самому начало это нравиться. Ощущение собственной ничтожности в роли придатка к ее фантазии странным образом снимало с него ответственность. Он больше не был скучным парнем, который забыл купить соус. Он был проводником божественного безумия. Инструментом.
Но аппетит Лоры рос пропорционально ее одержимости. Дэвид Боуи сменился Ником Кейвом — мрачным пророком из викторианского ада. Затем пришел черед Трента Резнора из Nine Inch Nails — холодного, механистичного бога индустриального саморазрушения.
— Ты неправильно трешь мою спину, — шипела она однажды, когда Марк пытался имитировать жесткий секс в духе *Closer*. — Резнор ненавидит плоть. Для него это ошибка эволюции. Представь, что ты дрель. Ты сверлишь во мне отверстие, чтобы выпустить оттуда фальшивую душу. Сильнее. Ты должен сломать мне позвоночник звуком!
Марк вывихнул кисть, пытаясь соответствовать звуковому ландшафту альбома The Downward Spiral, игравшему на репите. Когда кассета остановилась, реальность рухнула обратно. Лора посмотрела на его покрасневшую руку, затем на свои расцарапанные плечи, моргнула, и наваждение спало. Перед ним снова была уставшая девушка двадцати трех лет.
— Принеси лед, — буднично бросила она и ушла в душ.

Фанатская почта восьмидесятых работала неспешно. Поклонники писали письма от руки, вкладывали в конверты фотографии, вырезки из журналов и иногда засушенные цветы. Почтальон сбрасывал мешок писем в офис лейбла, откуда их разбирали ассистенты.
Трент Резнор сидел в подвальной студии Nothing Records в Новом Орлеане. Воздух здесь был густым от запаха канифоли, перегретых транзисторов синтезаторов и отчаяния. Он сводил очередной трек, пытаясь выплеснуть свою ненависть к миру в осязаемый шум. 
Его менеджер швырнул на пульт распечатку. Несколько листов бумаги, скрепленных обычной скрепкой. Фанатское творчество. Обычно Трент выбрасывал такое не глядя, но заголовок заставил его замедлить с этим решением.
«Метод проникновения: Ночи с Трентом..

Сначала он решил, что это графоманский бред какого-то озабоченного подростка. Но чем дальше он читал, тем холоднее становилось в комнате. Автор знал детали. Слишком интимные, физиологические детали того, как именно Трент ненавидит собственное отражение, как звучит его дыхание после трех суток без сна, какой формы шрам на его левом бедре, полученный в детстве, о котором знали только родители и лечащий врач.
Текст был написан от первого лица. От его лица.
«Я ввожу штекер микрофона ей между ребер. Звук получается чистым, высоким, почти оперным. Она называет это любовью. Я называю это калибровкой оборудования...»
Трент почувствовал приступ тошноты, граничащей с первобытной яростью. Кто-то украл его голос. Украл его самую черную, самую потайную тьму, которую он годами упаковывал в стихи, и выставил это напоказ, превратив в дешевую порнографию для двух влюбленных из Иллинойса.
Худшее было впереди. В конце письма стояла приписка:
«Настоящий Трент трус. Он пишет об этом, но боится сделать. Он прячется за педалями эффектов. А мой Трент — настоящий. Он берет ножовку, когда пульс учащается. Ждем тебя в гости, если решишь доказать, что твой пессимизм — это не просто модный свитер».
Это был вызов. Наглая, слюнявая пощечина от анонимного идиота, который возомнил, что понимает природу распада лучше создателя.
Резнор сорвал телефонную трубку.
— Найдите мне адрес отправителя. Сейчас же. Конверт сохранили? Проверяйте клей на ДНК. Пробивайте индексы. Мне нужны эти двое.

Они ждали Зигги Стардаста, а получили инженера-изувера.
Трент приехал спустя три недели. Никакого блеска рок-звезды. Черная водолазка, армейские ботинки, взгляд человека, которому не нужна слава, ему нужен контроль над чужой болью.
Дверь им открыла Лора. Она ждала бледного андрогина в макияже, а увидела обычного, смертельно уставшего мужчину с тяжелым взглядом. Разочарование промелькнуло в ее глазах на долю секунды, прежде чем вернуться профессиональный фанатский восторг.
— Вы... реальны, — выдохнула она.
— Более чем, — прохрипел Трент, проходя в гостиную без приглашения. Он проигнорировал Марка, словно тот был предметом мебели. — Где тексты?
— Какие тексты? — встрял Марк, поднимаясь с кресла. Он чувствовал себя нелепо в домашней футболке перед этим воплощением концентрированной тьмы. — Послушайте, это была просто игра. Мы ваши большие фанаты...
Трент резко развернулся. Его движение было лишено человеческой плавности, напоминая работу плохо смазанного шарнира. Он схватил Марка за горло, впечатав в стену. Хватка была железной, холодной, как студийная консоль.
— Игра? — прошипел Трент ему в лицо. — Ты трахал мою эстетику, ублюдок. Ты надевал мою боль, как презерватив, и думал, что останешься чистым?
Он оттолкнул Марка. Тот сполз по стене, жадно хватая ртом воздух.
Все внимание Трента переключилось на Лору. Он подошел к ней вплотную. От него пахло табаком, жженым пластиком и озоном.
— Ты писала, что хочешь услышать, как ломается кость под звук гитарного фидбэка, — сказал он тихо, почти нежно. — Писала, что моя асексуальность заводит тебя сильнее любого члена. Ты думаешь, я импотент? Думаешь, я боюсь крови?
Лора задрожала. Образ всемогущего демона сцены рассыпался. Перед ней стоял опасный, непредсказуемый мужчина, и сценарий внезапно перестал быть эротичным.
— Я... мы просто хотели почувствовать что-то настоящее...
— Настоящее? — ухмыльнулся Трент. — Ты не знаешь значения этого слова. Ты коллекционируешь проекции. Мой лирический герой изнасиловал твой мозг, и теперь ты отказываешься спать с обычным мясом. — Он кивнул на съежившегося Марка. — Но я покажу тебе разницу. Я написал альбом о разрушении мира, потому что ненавижу этот мир. А ты прочитала это как инструкцию к вибратору.
Он достал из внутреннего кармана моток армированного скотча.
— Раздевайся, — приказал он Лоре. — Полностью. На пол. Животом вниз. И включи Hurt. Сделай погромче. Я хочу, чтобы басы били тебе прямо в диафрагму.

Марк очнулся от звона в ушах. Голова раскалывалась. Последнее, что он помнил — кулак Трента, встретившийся с его челюстью.
Из гостиной доносился звук. Nine Inch Nails играли на максимальной громкости дешевого бумбокса. Глухие, вязкие удары ударных, похожие на падение бетонных плит. И крик. 
Крик Лоры не был частью песни. В нем не было ни капли сценического восторга, ни готической эстетики. Это был животный, рваный визг млекопитающего, угодившего в капкан.
Марк попытался встать. Ноги подкосились. Он доковылял до дверного проема и застыл.
Картина лишилась всякого намека на романтику. Это была механика. Трент методично вязал узлы. Лора была примотана скотчем к стеклянному журнальному столику лицом вниз. Стекло уже покрылось сетью трещин от ее судорог.
Трент не насиловал ее в привычном смысле. Он доказывал теорему.
— Ты хотела боли как искусства? — бормотал он, затягивая очередной виток вокруг ее бедер. — Смотри, какая геометрия. Скотч врезается в кожу идеально ровно. Красная линия поверх белой. Контраст. Минимализм.
Он взял со стола отвертку Марка, оставленную там после попытки починить кассетник несколько дней назад.
— А вот тут диссонанс, — Трент приставил острие к ее лопатке. — Плоть сопротивляется металлу. Это несовершенство. Исправим.
Когда металл вошел в мышцу, Лора выгнулась дугой, стекло лопнуло, впиваясь в ее живот тысячей мелких лезвий. Запахло мочой и железом.
Марк закричал. Этот звук прорвался сквозь стену звука из динамиков.
Трент обернулся. На его лице не было ярости. Было чистое, академическое любопытство исследователя, которого отвлекли от препарирования редкого вида насекомых.
— О, главный зритель явился, — констатировал он. — Хочешь занять ее место? У тебя неподходящая фактура кожи. Слишком рыхлая. На тебе некрасиво будет смотреться агония.
Марк бросился на него, движимый слепым инстинктом защиты. Он весил на двадцать фунтов больше Трента, но злость наркомана-социопата оказалась эффективнее мышечной массы. Трент встретил его прямым ударом колена в солнечное сплетение, добавил локтем по затылку и, когда Марк упал, дважды приложил его головой об угол камина.
Хруст черепной коробки совпал с крещендо в песне Reptile.

Марк умер не сразу. Он утонул в собственной крови и темноте, но сознание цеплялось за звуки. Он слышал, как стихает музыка. Как щелкает диктофон. Как хрипит Лора, захлебываясь. Как спокойно дышит Трент.
Затем наступила тишина.
Трент постоял над телами пару минут, прислушиваясь к оседающей пыли. Он выполнил свою работу. Он показал им границы фантазий. Он доказал, что его внутренний ад глубже, чем любая ролевая игра скучающих любовников.
Он прошел в спальню. Под кроватью лежала картонная коробка из-под обуви. Вся их коллекция. Десятки общих тетрадей, исписанных лихорадочным почерком Лоры. Рисунки Марка — неумелые, но старательные скетчи, где Трент изображался то ангелом с содранной кожей, то механизмом из проводов и вен.
Трент вынес коробку во двор. Облил бензином из канистры, стоявшей у газонокосилки.
Чиркнула зажигалка. Огонь вспыхнул ярко, поглощая бумагу.
Пока бумага горела, уничтожая улики и саму суть их существования, Трент вытащил из кармана блокнот. Чистый. Профессиональный.
Он сел на ступеньки крыльца, закурил и начал писать.
Он описывал запах паленых волос Лоры. Текстуру запекшейся крови на разбитом стекле. Формат WAV человеческого предсмертного хрипа. Он собирал материал.
Через месяц демо-запись нового сингла легла на стол продюсеров. Композиция называлась Artifacts of the Flesh. В буклете к альбому, вышедшему год спустя и поднявшему Трента на вершину мировых чартов, мелким шрифтом в секции благодарностей значилось:
Посвящается концепции чистого опыта. Тем двоим из Иллинойса, которые слишком буквально поняли слово "проживание". Спасибо за текстуры.
А Марк и Лора навсегда остались лежать в своем маленьком доме, став всего лишь неудачным дублем, бракованной пленкой, сожженной ради чистоты финального трека.