Пока я жив. Глава 39. Анатолий

В конце декабря умер Устинов.

Известие пришло утром, как всегда приходят такие известия — тихо, по телефону, без лишних слов. Я стоял у окна в своём кабинете, смотрел на серый, заснеженный плац и думал о том, что вот и всё. Ещё один уходит. Ещё одна опора, на которой держалось всё, рухнула. Он болел давно, это все знали. Но до последнего верилось: выкарабкается. Такие, как он, не умирают. Им некогда. У них страна, армия, парады, полигоны, танки, люди. А вышло иначе.

День похорон был холодный, ветреный. На траурном митинге, куда собрался весь штаб дивизии, я говорил скупо, по-уставному. О верности долгу, о том, что Дмитрий Фёдорович был солдатом до мозга костей, что его уход — тяжёлая утрата для всех нас. Слова падали в морозный воздух и таяли, как пар. Я смотрел на застывшие лица офицеров и думал: все понимают, что мы потеряли. Просто не говорят об этом вслух. Потому что не принято. Потому что надо держать строй.

После митинга я не пошёл в зал, не стал задерживаться. Кивнул начальнику штаба и начальнику политотдела:

— Зайдите ко мне.

Они переглянулись, но ничего не спросили. Пошли следом.

В кабинете я снял папаху, положил её на стол. Распахнул шинель. Достал из сейфа бутылку водки, три стопки. Из пайка, что лежал в шкафу, соорудил нехитрую закуску: хлеб, кусок варёной колбасы, солёные огурцы, что принесла из дома Нина. Поставил на стол. Молча разлил.

— Давайте, что ли, помянем Дмитрия Фёдоровича, — сказал я, и голос мой прозвучал глухо. — По-русски. Как положено.

Мы выпили не чокаясь.

Водка обожгла горло, прокатилась теплом по груди. Я закусил хлебом, отставил стопку. Ракитин и Бочкарёв сидели напротив, не произнося ни слова. В кабинете было тихо, только за окном завывал ветер.

— Вот так, товарищи офицеры, — начал я, глядя в стол. — Уходят люди. Уходят те, кто держал всё на себе. Мы привыкли, что они есть. Что они всегда будут. А потом — раз, и нет. И пустота.

— Дмитрий Фёдорович был настоящим, — негромко отозвался Бочкарёв. — С ним было надёжно. Как за каменной стеной.

— За каменной, — согласился я. — Только вот стена теперь рухнула. И что за ней — никто не знает.

Ракитин поднял глаза.

— А что будет, Анатолий Константинович? С армией? С нами?

Я покачал головой.

— Не знаю, Александр Сергеевич. Честно, не знаю. Думаю, что-то начнёт меняться. Не сегодня, не завтра. Но начнёт. Уже началось. Ты сам видишь, кто приходит. Кто остаётся. Какие ветры дуют.

— Это плохо? — спросил Бочкарёв.

— Не обязательно, — я снова разлил. — Но точно по-другому. А мы с вами уже не молодые. Нам перестраиваться тяжело.

Мы выпили по второй. Я отломил кусок колбасы, прожевал, не чувствуя вкуса. Внутри было пусто.

— Ты же помнишь, Анатолий Константинович, когда он приезжал? — спросил Ракитин.

— Помню. Сидел вот за этим столом, чай пил. Мы с ним о службе говорили, о сыне. Хороший мужик. Настоящий.

— А теперь — нет, — тихо сказал Бочкарёв.

— А теперь — нет, — повторил я.

Мы выпили по третьей. Молча. Без тостов, без речей. Просто помянули. По-русски, как водится.

Потом я отодвинул стопку, вытер губы ладонью.

— Всё, товарищи. Идите. Служба не ждёт. А я, пожалуй, поеду домой. Что-то неважно мне.

Ракитин поднялся первым.

— Может, вызвать машину? Или врача?

— Не надо. Сам доеду. Просто устал.

Они переглянулись, но возражать не стали. Попрощались, вышли. Дверь за ними закрылась, и я остался один.

В кабинете всё ещё пахло водкой и колбасой. Я посидел несколько минут, глядя в одну точку. Потом встал, застегнул шинель, поправил парадный пояс. Взял со стола папаху, но надевать не стал — шёл к машине с непокрытой головой. Ветер сразу царапнул кожу, бросил в лицо колючую снежную крупку.

Водитель, увидев меня, выскочил из машины, открыл дверь. Я сел, откинулся на спинку.

— Поехали домой, Николай.

— Понял, товарищ генерал-майор.

Машина тронулась. Я смотрел на заснеженные улицы, на  окна домов, на редких прохожих. В голове было пусто и тихо.

Умер Устинов. Ушёл человек, на которого я равнялся. Не вслух, не на совещаниях, но где-то внутри, глубоко, там, где живёт то самое, что не выразить словами.

И теперь его нет.

А я еду домой. К жене. К сыну, если он в увольнении. К жизни, которая продолжается, что бы ни случилось. Потому что по-другому нельзя. Потому что мы — военные. И пока мы стоим, страна стоит. А значит, надо ехать. Домой. Отдыхать. А завтра — снова в строй. Снова в штаб. Снова работать.

Но сегодня — я просто еду домой. И мне плохо.

Впервые за долгое время. По-настоящему плохо. И оттого хочется только одного: чтобы рядом была Нина. Чтобы налила чаю. Чтобы села рядом и молчала. Потому что слова тут не нужны.

И я знал, что она поймёт. Она всегда всё понимает. Даже то, о чём я не говорю. Особенно то, о чём я не говорю. Потому что она — моя жена. И сегодня мне это нужно больше всего. Просто знать, что я не один. Что, пока я жив, я не имею права сдаваться. Потому что у меня есть она. И дети. И страна, за которую я в ответе. И эта ответственность — единственное, что держит меня на ногах, когда такие дни, как этот, наваливаются всей тяжестью.