Пока я жив. Глава 40. Анатолий

В марте восемьдесят пятого снова были похороны.

Умер Черненко. Третий генсек за три года. Страна провожала одного старика, чтобы через несколько месяцев провожать другого. Всё это уже походило на затянувшийся ритуал, смысла которого никто не понимал, но все исправно участвовали.

Я стоял на траурном митинге, смотрел на застывшие лица офицеров, на чёрные ленты, на красные флаги, и думал только об одном: сколько ещё? А потом, когда всё закончилось, узнал: пришёл Горбачёв.

Молодой. Энергичный. Совсем другой. О нём уже говорили — с надеждой, с интересом, даже с восторгом. Мол, наконец-то. Наконец-то страна проснулась. Наконец-то у руля не дряхлый старик, а живой, деятельный человек с ясной головой.

Я слушал эти разговоры и молчал.

Прошло два месяца. Наступил май. В Москве было тепло, солнечно, и в воздухе пахло не похоронной сыростью, а чем-то новым, весенним, будоражащим. Нина расцвела. Она стала чаще улыбаться, чаще включать телевизор, когда показывали нового генсека, чаще обсуждать с подругами его поездки, его выступления, его манеру говорить.

Особенно ей нравилась его жена. Раиса Максимовна. Нина смотрела на неё с нескрываемым восхищением. Когда по телевизору показывали, как Горбачёва выходит из самолёта, как улыбается, как держится, как одета, Нина замирала у экрана.

— Ты посмотри, Толя, — говорила она, не отрывая глаз. — Какая женщина. Умная, красивая, образованная. Совсем не то, что раньше. Ведь до неё мы вообще не знали, как выглядят жёны. А эта — настоящая первая леди.

Я сидел в кресле, делая вид, что читаю газету. Но слышал каждое слово.

— Ну, красивая, — отозвался я, не поднимая головы. — И что?

— Как что? — она обернулась. — Это же здорово. Наконец-то у руля человек, который не боится показывать жену, который ведёт себя по-современному. Ты разве не видишь? Всё меняется. Всё станет по-другому.

Я отложил газету.

— Что станет по-другому?

— Вся жизнь. Ты же сам слышал, что он говорит. Про ускорение, про перестройку, про гласность. Люди уже по-другому дышат. Даже у нас на заводе все только об этом и говорят.

— Ну, говорят, — я пожал плечами. — Говорить у нас всегда умели.

Нина нахмурилась.

— Ты что, не веришь ему?

Я посмотрел на неё. Она стояла посреди комнаты, красивая, взволнованная, с горящими глазами. И в этот момент я вдруг почувствовал, как между нами вырастает стена.

— Нет, — сказал я спокойно. — Не верю.

Она опешила.

— Толя, ты серьёзно?

— Вполне. Слишком красиво всё. Слишком быстро. Слишком много слов. Слишком много улыбок. Страна три года жила в бесконечном трауре, и вот так сразу всё наладится? Я в это не верю.

Нина шагнула ко мне. В её глазах уже не было восхищения. Только обида и что-то похожее на растерянность.

— Ты говоришь как старый брюзга. Ты же сам всегда говорил, что надо что-то менять. Что так дальше нельзя. А теперь, когда перемены пришли, ты не веришь?

— Перемены не пришли, — отрезал я. — Пришли разговоры о переменах. Это разные вещи. Ты юрист, Нин. Ты должна понимать: между словом и делом у нас — пропасть.

Она сжала губы.

— Ты просто боишься. Все военные боятся, что их тронут. Сократят, перетрясут, лишат привилегий. Вот и не веришь.

Я встал.

— При чём тут привилегии? Ты меня вообще слышишь? Я говорю о том, что нельзя так легко верить человеку, который только пришёл и ещё ничего не сделал. А ты уже поёшь ему гимны, как будто он мессия.

— А ты заранее хоронишь всё, даже не дав шанса! — выкрикнула она. — Это несправедливо! Он же не виноват, что до него были одни старики! Дай ему время!

— Время? — я усмехнулся. — А нам сколько времени давали? Ты вспомни, сколько мы с тобой прожили при тех, кого ты сейчас называешь стариками. И ничего. Жили. Работали. Детей растили. А теперь что — всё, что было, дерьмо? Так, значит?

— Я этого не говорила! — она повысила голос. — Ты передёргиваешь!

— А что ты говоришь? Что я старый брюзга, который боится перемен? Что мне плевать на страну? Что я ничего не понимаю? Спасибо, Нина Александровна. Приятно слышать от жены.

Она побледнела.

— Прекрати. Ты сам сейчас всё выворачиваешь. Я просто хочу, чтобы ты хоть раз в жизни не цинично ухмылялся, а поверил во что-то хорошее. Хотя бы попробовал.

— А я и верю. В армию. В людей. В то, что если пахать, а не болтать, будет толк. А в эти ваши «ускорения» я не верю. И не заставишь.

— Да кто тебя заставляет?! — она почти кричала. — Я просто делюсь с тобой! Я думала, тебе будет интересно! Я думала, ты, как умный человек, увидишь, что происходит!

— Я вижу. Вижу, как страна опять готова броситься в очередную авантюру только потому, что новый вождь улыбнулся с экрана. Вижу, как люди снова ждут чуда. А чуда не будет. Будет работа. Тяжёлая. А те, кто сейчас поют, через пару лет начнут плеваться.

Она молчала. Только смотрела на меня, и в её глазах стояли слёзы.

— Ты стал чужой, Толя, — сказала она тихо. — Я тебя не узнаю.

— А я тебя узнаю, — ответил я так же тихо. — Ты всегда верила в лучшее. И я тебя за это любил. Но сейчас ты веришь не в лучшее. Ты веришь в красивую картинку. И мне больно на это смотреть.

— А мне больно слышать, что мой муж — человек, который не способен порадоваться. Совсем.

— Радоваться? Чему? Тому, что мы за три года третьего генсека хороним? Тому, что в магазинах пусто? Тому, что армию уже начинают поливать грязью в газетах? Да, Нин, есть чему радоваться.

Она отвернулась.

— Я не хочу больше с тобой разговаривать.

— Ну и не разговаривай.

— Может, нам вообще развестись? — вдруг бросила она, не поворачиваясь. — Раз мы перестали друг друга понимать.

Я замер. Это было как пощёчина. Впервые за двадцать пять лет.

— Ты это серьёзно? — спросил я.

Она молчала. Потом тихо ответила:

— Я не знаю.

— Ну, когда узнаешь — скажи.

Я развернулся и вышел из комнаты.

В спальне я сел на кровать, снял очки, потёр переносицу. Внутри было пусто. И холодно. Я не верил, что мы это сказали. Не верил, что дошло до такого. Но слова были произнесены. И их нельзя было вернуть.

За стеной было тихо. Нина не плакала. Не ходила. Просто молчала. И от этого молчания было ещё тяжелее.

Я поднялся, подошёл к окну. За окном цвела сирень. Май. Тёплый вечер. Люди гуляли, смеялись, радовались весне. А у нас в доме впервые за долгие годы поселилась тишина, от которой хотелось выть.

Я не знал, что будет дальше. Знал только одно: я не могу отказаться от того, что думаю. И не хочу притворяться. Даже ради неё. Даже ради нас.

А значит, нам обоим придётся пройти через это. Или мы справимся, или...

Об этом я старался не думать.

Ночью, лёжа без сна, я слышал, как она тихо дышит рядом. И понял: она тоже не спит. И ей так же плохо, как мне.

Только вот подойти друг к другу мы в ту ночь так и не решились. Впервые за двадцать пять лет.

С этой мыслью я и уснул. Под утро. Тяжело. Как после боя. Только бой этот был не на ринге. И не с врагом. А с той, кого я любил больше всех. И которую, кажется, впервые в жизни не понимал.