Дом, девочка и время

Сюита рассказов "УЯЗВИМОСТЬ"

Рассказ 3. ДОМ, ДЕВОЧКА И ВРЕМЯ

Стайка девочек в джинсах и кроссовках бродили по залам музея. Они не очень внимательно слушали нудную экскурсию. Ну не всё ли равно кто, когда и зачем здесь жил? Ведь и без того прикольно и весело гулять по большому дому, фотографируясь и записывая видео! Чопорная дама-экскурсовод в очках с чёрной оправой и волосами мышиного цвета, собранными в пучок, продолжала монотонно излагать свой рассказ. Строго поглядывая на хихикающих девочек и закатывая глаза, искренне удивлялась невоспитанности современного поколения.

Часы пробили полдень, сказали своё время. Дом ничему не удивлялся, справедливо считая, что всякое время имеет право на свои любимые слова, выражения, одежду и поведение. Это был мудрый дом и очень-очень старый. Он пережил смерть своих хозяев и смерть их детей, он выдержал несколько разрушительных войн, однажды он даже сам чуть не умер, но удержался. И сейчас, с удивлением глядя на посетителей, думал: «Как же странно быть экспонатом, засушенной мумией времени, античной вазой с раскопок. Это я, но в то же время и не я…» И про Египет, и про античность мудрый музей слышал от своих хозяев много лет назад и с тех пор помнил. Его стены впитывали слова салонных бесед, нежные звуки рояля. Его зеркала верно служили своим хозяйкам-модницам и хозяевам, возможно, не меньше дам, любивших красиво одеваться. Смотрится мама, подрастая, украдкой смотрится дочка, вот дочка — уже и невеста. А бывало, что зеркала закрывали траурной тканью, по старинному обычаю провожая усопшего.
Но теперь он — дом-музей. Им любуются, его изучают, его кое-как ремонтируют, эх, не по-хозяйски! В нём теперь не живут. Фундаментом врос в землю, головой с колоннадой устремлён к солнцу, по бокам его окружают деревья: трепетные берёзки, мощные дубы, красавцы клёны, раскидистые каштаны, но в этом саду уже не играют в крокет, не бегает ребёнок босыми ножками по мягкой траве на лужайке. Предупреждающе-чопорные таблички: «Не ходить!» выглядывают строго то там, то тут. Всё для всех, и ни для кого.

А «джинсовые» девочки затихли. Одна из них увидела себя в том самом зеркале и очень удивилась. От удивления у неё даже выпрямилась спина, опустилась рука с телефоном. Она уверенно повернулась всем корпусом, улыбнулась, но не широко во весь рот, как она обычно делала, а так: таинственной полуулыбкой. Потом она сделала то, чего никогда в своей жизни и не думала делать — лёгкий изящный реверанс. Дом перестал вспоминать своё прошлое, в его устойчивой жизни что-то встрепенулось, в его душе всколыхнулись нежные чувства. И вдруг у девочки выросла юбка! Да, вместо потрепанных джинсовых штанов — большая кринолиновая юбка с пышными оборками в несколько ярусов. Её талию утянул корсет, пришедшийся как раз впору. Её короткую мальчишескую стрижку сменили упругие завитки кудрей вдоль лица. Девочка с изумлением наблюдала все эти преображения. Она стала настолько тонка и красива в своём платье, что фарфоровые статуэтки, те самые, из мейсенского фарфора, стоявшие в витрине, загляделись на девочку — пардон, барышню — и склонились перед ней в поклоне. Ах, как она была похожа на маленькую дочку хозяина дома, которая умерла, не дожив до своего семнадцатилетия месяц.
«Не уберегли младшенькую, — застонал дом, — но, подождите, нет! Она же снова пришла в свой дом, она такая же весёлая, румяная, а вот она уже и подбежала к своему любимому хаммерклавиру».

Дом затаил дыхание, потому что так, как играла она, больше никто не мог: вот они, знакомые трепетные трели Моцарта, а канарейка в клетке им вторит, и у них с юной хозяйкой получается дуэт.
— Накинь, пожалуйста, шаль, ma сh;rie, в доме прохладно, — послышался из соседней комнаты женский голос. Девочка с улыбкой кивнула и продолжила играть.
Какой-то громкий посторонний звук, доносившийся со двора, перебил её музыку. Девочка обернулась, подбежала к окну и крикнула:
— Едут, едут!

Старинные часы пробили полдень. Вокруг началась суета, приготовления, охи, вздохи, шуршание юбок. Приехали гости, дядя с кузенами! Гостиная наполнилась голосами мужчин и женщин, юношей и барышень. Слуги суетились, помогая раздевать гостей. Вскоре начали накрывать на стол. Потом ужинали, играли в шарады, разговаривали, пели романсы, девочка сыграла Моцарта — как просили. Были разговоры. Пожилая дама в пышном чепце, наведя пенсне и пристально посмотрев вдаль своими маленькими подслеповатыми глазами, обратилась к обществу молодых людей, сидевших напротив:
— А вы слышали, какой ужасный случай произошёл с одной дамой в Париже?
— Что случилось, дорогая тётушка? — улыбнулся рыжеволосый юноша, округлив свои большие голубые глаза.
— Ох, об этом даже рассказывать страшно... — тётушка выдержала паузу и посмотрела на всех, качая головой. — Дама вышла на улицу в юбке с этими вашими модными кринолинами и не заметила, как какой-то рассеянный господин, не видя ничего дальше своего носа, уронил уголёк со своей заморской сигары, попавший даме в складки юбки!
— О, боже! — охнула толстенькая тётушка Мария.
— Ах! — взметнула руками девица Колокольцева, непроизвольно подёргивая плечом.
— Что за нелепость, — буркнул Андрей Николаевич.
— Ничуть не нелепость, Андрей. Эта мода очень опасна!
— Даму спасли? — спросил рыжий юноша, морща свой веснушчатый нос и едва сдерживая смех.
— Эту спасли, а двух других…
— Оставьте, маменька, полно уж детей пугать.
— А я слышал совершенно иную историю. Некая дама то ли в графстве Глостершир, то ли в Сомерсет… — продолжал рыжеволосый юноша.
— Да какая уж разница, Мишенька, всё равно мы туда не поедем.
— Почему же, маман? Я этой осенью собираюсь в Бристоль.
— Что ты там забыл, mon ami?
— Не перебивайте же! Что же там с дамой?
— Так вот, говорят, что дама сильно поссорилась с любовником…
— Перестань, Миша, тут дети!
— Ну вот, она поссорилась со своим м-м-м… другом, и в расстроенных чувствах спрыгнула с подвесного моста прямо в реку!
— С моста?!
— Ну да!
— Позвольте, Michel, а какова высота моста? — заинтересовался Андрей Николаевич.
— Говорят, около двухсот пятидесяти футов. Но дама выжила, потому что её юбка с кринолином сработала при падении как парашют, а потом — как надувная лодка! И дама преспокойно доплыла до берега.
Мишенька довольно улыбался. В комнате воцарилась тишина, но через пару секунд Андрей Николаевич разразился оглушительным смехом:
— Вздо-о-ор! — кричал он, стуча ладонью по столу так, что маленькие хрустальные рюмки на столе запрыгали и зазвенели, — как можно придумать такой вздор! Двести пятьдесят футов!
Теперь смеялись все, смеялся и рыжий Мишенька, но всё же пытался оправдываться:
— Ну, клянусь, дяденька, честное слово, мне Сашка рассказывал!
— Передай Сашке своему, что он редкостный фантазёр, ему надобно рассказы писать, развлекательные, — Андрей Николаевич вытирал слёзы и всё повторял:
— Как лодка, ну ты подумай, как парашют! Как воздушный шар, а?! Вот сочиняют…

Вскоре дамам показалось душно, и все пошли наверх на открытую террасу, откуда открывался прекрасный вид на пруд и сад. Наблюдали закат.
— У нас почти как в петровском Монплезире, — с гордостью замечала девочка.
— А ты там была? — ехидно спросил её Мишенька.
— Была!
— Да что ты всё придумываешь!
— Это ты всё придумываешь. Довёл до слёз сегодня Андрея Николаевича своими анекдотами.
— Пф-ф… До слёз! Зато посмеялся от души, — Мишенька закусил губу и надулся.
В столицу девочку и правда возил отец — всего однажды, но дворец Петра её впечатлил на всю жизнь, на всю её короткую жизнь.
— А всё-таки у нас лучше, — сказала девочка, вздрагивая и замирая от огненных звёздочек фейерверка, рассыпавшегося будто совсем рядом, — там нет таких ароматных роз, которые я сама поливала всё лето, и нет моей канарейки.
— Лучше, ага, и нет твоей занудной и дёрганной девицы Колокольцевой, и нет твоих коз на заднем дворе, и петухи не поют по утрам.
— Дурак ты, Мишенька, и уши у тебя красные, как будто их только что вытащили из кастрюли с кипятком, — с улыбкой сказала девочка и ушла в комнату.
Миша задумчиво трогал свои уши, но никак не мог найти нужных слов, чтобы ответить, а потому продолжал стоять с открытым ртом и выпученными глазами.
Среди гостей, приехавших сегодня, был один молодой человек — студент, друг кузена Мишеньки. В университете были каникулы, и он принял приглашение однокашника погостить в деревне. Студент внимательно наблюдал за девочкой, но не решался с ней заговорить. Девочка тоже робела, хотя до своего перевоплощения она очень бойко общалась с юношами, но сейчас ей было почему-то неловко. Она поймала его пристальный взгляд, ещё мгновение — и она решилась:
— А вы надолго у нас?
— Дня через три собираемся уезжать.
— Как вы находите нашу усадьбу?
— Я… я очень заинтересован, — студент сбился, покраснел, — то есть я хотел сказать, что мне нравится. Очень. Тут. У вас.
Он с трудом завершил фразу и посмотрел на девочку в упор. Его лицо пылало, то ли от смущения, то ли отражая огни фейерверка. Девочка сильно разволновалась, и дом тоже разволновался. Жёлтые, красные стрелы фейерверка взлетали ввысь и рассыпались на мелкие разноцветные звёздочки, озаряя всё вокруг фантастическим светом. Освещённый этими вспышками юноша казался ей ещё красивее, а его серые глаза были строгими, грустными и наивными одновременно.
— А хотите… хотите прогуляться? — спросила девочка.
— Что это вы тут, а?! — внезапно в комнату влетел Миша, и, ухмыляясь, пискляво запел, — не хо-о-о-тите ли прогуля-я-я-ться, а то я тут со скуки-и-и уже совсем с ума схожу, а ещё очень за-а-муж хочется, а то останусь тут при папа, как вечная мадемуазель Коло-ко-о-льцева дёргать шеей каждую минуту.
— Перестань, Миша! — толкнул его в грудь студент, — сейчас же извинись!
Девочка почувствовала, как предательские слёзы потекли по её щекам, как душила обида на этого заносчивого рыжего дуралея, который её всегда обижал, пинал её кота, плевался в её канарейку и называл её всё детство не иначе как «девочка-дурочка». Она побежала вниз по крутой винтовой лестнице. Ещё секунда — и она спряталась в своём укромном чуланчике, который был почти незаметен, но девочка знала: шесть, семь, на восьмой ступеньке надо повернуть налево и чуть-чуть наклониться — и вот она в своём маленьком мире. Пока она бежала, обида на Мишку прошла, улетучилась, испарилась. Теперь было другое. Ей почему-то хотелось плакать, но не от обиды, а от других чувств, нахлынувших сегодня, таких незнакомых, таких приятных и грустных одновременно. Сладостная тоска — может, об этом поет её канарейка, может, об этом пел в своих сонатах Моцарт? В её чуланчике было темно, только маленькая полоска света пробивалась из-под дверной щели. Девочка достала из укромного уголка своё сокровище — шкатулку с разными «драгоценностями» из детства: старые бусины, тряпичная кукла, маленькая фарфоровая чашечка и ещё меньше — медальончик с изображением её, совсем ещё малышкой. Этот портрет написал один столичный художник. Отец специально заказал эту миниатюру на её пятилетний юбилей. Она здесь такая хорошенькая, с пухлыми губками и русыми локонами по плечам. Девочка засмеялась, глядя на себя…

— Миниатюра с изображением Екатерины Т. — вдруг услышала она металлический голос, странно-холодный.
— Неправда, — закричала девочка, — это не Катин медальон, а мой!
Юбка исчезла, и корсет куда-то делся, остались джинсы, но не верьте, нет! Это была уже не та «джинсовая» девочка, с которой вы познакомились вначале. Это была она, младшая дочь хозяина дома из далекого XIX века! Дом её узнал, он готов был подтвердить, что это не Катин медальон, но какая, в сущности, разница, ведь теперь это неважно. У дома нет хозяев, у медальона — тоже, на нём изображена девочка из прошлого — и всё!
— Девушка, ведите себя прилично! — отозвался тот же металлический голос дамы с волосами мышиного цвета.

Часы пробили... впрочем, не важно.
«Как же так! Я ведь здесь, я живая, а вроде и нет», — думала девочка.
Дом ей очень сочувствовал, от волнения он даже чересчур нагрелся, и термометры показывали температуру выше нормы. Ах, как бы он хотел ей помочь, он готов был кричать о том, что её помнит, любит, как он по ней скучал!
Девочка уходила в свою жизнь. Она так и не смогла понять, как можно было жить и не помнить всего этого, всей этой красоты былой жизни, как можно было забыть этот взгляд серых глаз, как можно было забыть Моцарта, пение канарейки, их совместные дуэты, и даже Мишку?
На следующее утро смотрители увидели на стене дома заметную трещину.
— Стареет, — равнодушно сказали они, уходя по своим делам.