Стирай их одежду

Сюита рассказов "УЯЗВИМОСТЬ"

Рассказ 6. СТИРАЙ ИХ ОДЕЖДУ

Выжженная пустыня, и солнце палит, будто оно решило в этот день непременно с нами расправиться. Да, солнце тут безжалостное, изнуряющее... Мы приехали на работу, как всегда, всей семьёй. Таковы правила. Марк и Матвей тихо разбрелись в разные стороны, пиная камушки с несвойственной детям вялостью, безжизненно опустив руки.
Предки сегодня сильно кричат. Я стараюсь не смотреть на них. Отвлекаюсь, смотрю по сторонам. Но смотреть тут особо не на что. Здесь барак — это деревянная постройка с верандой. Он обветшал снаружи, но всё ещё крепкий и основательный. Его строили добротно. Я смотрю на его толстые балки, на венцы огромных брёвен и не могу понять, откуда взялись деревья-великаны в этой бесплодной пустыне? Муж говорил, что так было не всегда, что когда-то тут был лес, а потом… Потом, постепенно… впрочем, я не помню, как это всё произошло. У меня рождались дети, один за другим, кто-то умирал, кто-то продолжал бороться за свою маленькую жизнь, работая тут, вместе со мной. Я была в заботах, скорбях и радостях материнства. Я занималась домом, пока вырубали лес. А потом начали «уваживать» предков. Так об этом теперь говорят. Мне горько, я вижу, что надо было кричать и бороться. Но у меня были дети! Матвей и Марк только и остались, зацепились тут своими крыльями, остальные мои птенчики улетели. Спину припекает сильно, но мне надо постирать их одежду. Я иду к колонке, набираю ведро воды, переливаю воду в алюминиевый таз. Господи, была бы моя воля, я бы тут не дотрагивалась ни до чего. Никогда! Убежала бы отсюда, улетела вместе с моими орлятами.

— Идите, поешьте, — сказала тихо Анок, женщина лет пятидесяти, худая и бледная, в белом платке на голове, в голубом, казённом халате, она одета так всегда. Анок поставила на стол белые, эмалированные, кое-где щербатые миски, собираясь наполнить их серой овсянкой.
— Не сметь, — шиплю я. Анок смотрит на меня пристально, укоряя, шепчет что-то, я не слушаю её. Не смотрю. Просто знаю, что она всегда делает именно так. Тут мы не едим и не пьём ничего. Но она каждый раз предлагает. Матвей, он помладше, едва не плачет, он хочет есть.
— Не сметь, — повторяю я.
Он покорно садится на лавку и начинает играть с камушками. Марк медленно идёт к охапке цветов.
— Иди, надень халат, — говорит мне Анок.
— Иду.

Я надеваю такой же как у неё, голубой, казённый халат, преодолевая тошноту от сладковатого запаха, исходящего от него, и продолжаю выполаскивать бельё.
— Что ты там возишься? — спрашивает меня Анок бесцветным голосом, — пора готовить.
Прасад для предков. Это еда, которой мы кормим тех несчастных, привязанных к столбам, которые никак не могут умереть. Впрочем, нет, кажется, за ночь кто-то всё же скончался, муж пошёл его закапывать. А эти мычат, ждут еды. Я сказала «несчастных»? Забудьте, у нас их считают героями.
Сначала они не едят. Нет, не так — слова путаются у меня в голове — сейчас я вам расскажу сначала. Сначала они умирают. Да, по-настоящему умирают от старости, болезней, от чего там ещё умирают люди. От горя? Да, от него тоже. Потом мы их моем, обматываем пеленами, будто собираясь погребать по старинному обычаю. Кладём монетки на глаза, заматываем каждый член тела, но руки и ноги должны быть свободные. А ещё рот. Рот обязательно надо открыть до того, как тело окоченеет. Часто это бывает сделать сложно, так как… Ну, что я вам рассказываю, вы и так понимаете, почему. Так вот, надо раскрыть рот во что бы то ни стало, пусть даже и сломать челюсть при этом. Затем мы привязываем их к почётным столбам и начинаем отправлять культ. После того как предки съедят этот дьявольский прасад, они оживают. Я сказала дьявольский? Не верьте мне! Я — уставшая, глупая женщина. Это прасад славы, почёта и доблести.
— Что ты там бормочешь? — Анок дёргает меня за рукав. Я для неё что-то типа убогой, ненормальной, в общем, сумасшедшей. Но от меня ей некуда деться. Так тут всё устроено.

На чём я остановилась? Да, так вот, они оживают. Ну, как оживают? Начинают извиваться у столбов, мычать, стонать. Некоторые из них отказываются есть, тогда они умирают повторно, уже окончательно, и мой муж их закапывает. Но большинству это дело нравится.
Несколько раз в месяц собирается вся страна и начинает устраивать трансляции по телевидению, славя предков. Поют им песни, танцуют, несут цветы, рассказывают об их жизни. Все должны так делать. Тогда вокруг нашей страны образуется невидимое поле, защищающее нас от врагов.
— Ну, сколько же тебя можно ждать? — Анок вроде злится, но её лицо никогда не меняется, она немного повысила голос, так она проявляет гнев. Она готовится стать предком. Служит отменно. Не то, что я... Я очень хочу просто умереть, чтобы меня закопали сразу.

Иду варить прасад. Нельзя подробно рассказывать его рецепт. Это тайна. Но если бы вы узнали, вас бы точно стошнило. Вы бы поседели. Вы бы кричали и рвали на себе волосы. Вы бы не смогли больше прожить ни одной минуты. И кто-то из вас правда умер бы от ужаса. Кто-то сказал бы, переосмыслив, что считает рецепт гениальным. Но большая часть из вас, ужаснувшись сначала, через день перестала бы об этом думать и продолжала жить. Мне приходится этим заниматься каждый день. Почему? Это долго рассказывать. Впрочем, я же вроде рассказывала, как рожала детей и не смотрела туда, где рубят лес? Не помню, рассказывала ли, а? Ох, как печёт солнце! Хочется пить, но нельзя… Надо повесить одежду сушиться. Да, так вот, на месте леса теперь «растут» предки.

Я только скажу, что замешиваю священную еду для предков в окружении славящих их бесконечную жизнь песен. С четырёх сторон от меня работают большие экраны телевизоров, где люди плачут, идут с портретами предков, хвалят их и обещают что-то важное. Мне кажется, они не знают о вырубленном лесе и о замотанных воскресших. Точно не знают. О, если б знали! А вдруг знают, и всё равно идут?! Голова кружится от этого запаха и духоты. Солнце пробивает сквозь деревянную крышу, будто и нет никакой крыши. Цепляюсь взглядом за картинку на экране. Вижу искренние слёзы радости и умиления у молодой женщины. Она несёт на руках девочку. Дети несут фиалки к памятнику. Забыла сказать, что эти фиалки тоже идут в прасад. Не все, конечно, а то бы мы тут были завалены. Нет, мы берём одну-две, те, которые помощнее.
Вымешиваю прасад руками. Мои силы туда уходят, я чернею. Муж говорит, что это просто загар. Загар! Кого ты обманываешь, милый? Ненавижу, ненавижу! Почему я не такая, как Анок?

Вы, наверное, хотите узнать, как мы выясняем, какие фиалки помощнее? Это очень просто и в то же время очень грустно. Этим занимаются мои дети. Они чувствуют силу цветов и вложенных в них эмоций. Не могу сказать, что у них дар, нет, это могут все дети. И мои, к нашей беде, оказались тут, в этом месте.
Осталось добавить каплю праздничного прасада, который мы делаем на большой годичный праздник, собирая силы песен и слёз от живых — для того чтобы покормить предков. Это жирная еда, её хватает на год.
Готово! Анок идёт кормить предков. Потом она этими же руками хочет кормить моих детей. Зная её нечистоплотность, я уверена, что все миски и ложки у неё в этом прасаде. Ну уж нет!

Я иду мыть руки. Иногда мне хочется смыть всё вместе с кожей. Смыть в раковину всю себя, только бы очистить этот мир от страшного культа предков. Я сказала страшного? Я оговорилась, надо говорить, почётного! Слышите? Я оговорилась!
Мои дети — мои орлята, мои русые головушки — закончили разбирать фиалки. Их губы обветрились, глаза блестят, руки дрожат. Дети… Ожившие клубки наших сплетённых родов, всклокоченные, дерущиеся, кричащие, неумытые, ревущие. Они любят это жуткое солнце и боятся воды. Стоит попытаться их умыть, они начинают орать и плеваться, но после им становится лучше, их взгляд яснеет, и они успокаиваются. Вчера мои мальчики просто уснули у меня на руках. Какими красивыми они были, даже испачканные в этой грязи и земле. Я не знаю, сколько ещё они тут продержатся. Другие не выдерживали на этой почётной работе больше двух лет. И я не смогу, не хочу, не буду жить, если они уйдут.

— Я не выдержу, слышишь?! — шепчу я мужу, только что вернувшемуся со своих работ.
Он держит лопату в руках, пот градом течёт по его морщинистому лбу.
— Хватит, — сурово говорит он мне.
— Я не выдержу. Это кормление выше моих сил. Пожалуйста, сделай что-нибудь… — продолжаю шептать я, захлебываясь слезами.
— Тебя никто не заставляет их кормить. Этим занимается Анок, — равнодушно отвечает он.
Его лицо в тени, я вижу только силуэт его фигуры на фоне палящего солнца.
— Но мы же все по горло в этом. Разве ты не видишь?!
Он замолкает. Смотрит на меня в упор и медленно подходит ближе. Его глаза на мгновение становятся блестящими, кадык ходит вверх-вниз, ноздри раздуваются. Он набирает воздух в лёгкие и говорит почти беззвучно, одними губами:
— Стирай их одежду. Стирай в чистой воде. Поняла? И умывай.
Он выходит на улицу, где продолжает палить солнце.