Холм

Сюита рассказов "УЯЗВИМОСТЬ"

Рассказ 5. ХОЛМ

— Смотрите же! Вот он! Вы видите?
— Вижу. Это холм. О нём я и говорю вам.
— Да, но это не просто холм!
— Холм — это такая форма рельефа с небольшой возвышенностью. Довольно живописный, конечно, но ничего выдающегося.
— Форма рельефа… Хотите услышать его историю?
— Вы или сошли с ума, или просто фантазируете?
— Да, хорошо, выбирайте или то, или другое, но я знаю его историю.
— Ну, рассказывайте. Я люблю сказки.

«…Ветер, суховей, дуновение, вихрь, а сейчас — игривый разбойник-ветр — раскатисто хохотал, перекатываясь по холму, дерзко приминая к земле его колючие кусты и сухую траву. Ветер жил на этом холме с давних пор и часто менял облик. Временами он был похож на озорного юношу, от избытка жизненных соков взбрыкнувшего как молодой жеребёнок, побежавшего вприпрыжку к горизонту, закружившегося где-то в горах и пропавшего в вершинах, горланя эхом свою удалую песню.

Иногда он, как капризная девица, заслышав призывные звуки вселенского танца, встрепенувшись, не усидев на месте, мчался по холму, бездумно развевая свои пряди-волосы и прихлопывая, и притопывая.
Превращался он порой в ветрище — пузатого, по-купечески надувавшего свою шею и щёки, от норова и гордости дуя на невидимый чай в невидимом блюдце: сильно, туго, крепко.

Был он и робким ветерком, неуверенным, не находившим своего места, будто бы лишним. То там, то тут рвался он в бурный поток, в раскат, но быстро сникал, словно силы заканчивались: подует нежно, скромно, печально, напевно — слушай только, не болтай, не мотай головой, сядь же, слушай его свирель!
Сегодня он обрёл свою редкую форму, обернувшись погребальным ветром. Шаманским бубном отрезал он большие куски времени и отпускал их облаками в небо неведомо куда. Там они толкались, спорили, в своих скитаниях теряли память и возвращались на землю ураганом — самым страшным обликом ветра, яростно корчевавшим деревья и ломавшим дома. Но на холме домов не было, как не было и деревьев. Ураган боролся сам с собой и в истощении растворялся в недрах холма — привычно принимавшего, баюкающего, хранящего.

Сегодня это был невысокий холм, заросший иван-чаем и сурепкой, барвинком и зверобоем, клевером и мятликом. Иногда сюда забредают коровы и овцы, пощипывают своими мягкими губами сочную траву, но зелень быстро нарастает вновь, становясь ещё сочнее. Юркие мыши-полёвки и бурундуки мелькают в зарослях, кроты несут свою подземную службу, жуки, кузнечики и улитки шевелятся, ползают, летают, трудясь на своей работе без выходных, не жалея сил, не сдаваясь, не терпя поражения, а просто иногда умирая.

Но было время, когда тут и вовсе не было холма, а плескалось вольное море, рождённое танцем земли. В море жили мелкие разноцветные рыбы. Объединяясь в тело одной большой стаи, они плыли прямиком в огромную пасть кита, выныривавшего иногда на поверхность, чтобы посмотреть сквозь щёлки глаз на мир вокруг. Кит был хранителем моря, сторожившим ритм приливов и отливов, чередование дождей и солнца, и даже красоту морской пены, приносящей в дар прозрачные, будто стеклянные, стебли водорослей. Только с ветром сладу не было. Ветер приходил сюда по своему желанию, не слыша грозного крика морского стража, и дул, вздымая высокие волны и терзая кита мощными ударами, колотившими и царапавшими его бока.

Однажды кит ушёл. Вскоре и море стало отступать. Повинуясь порывам ветра, оно уходило всё дальше, обнажая своё солёное ракушечное дно. А ветер продолжал дуть.
Прошло много времени, прежде чем песчаная долина наполнилась плодородной, жирной землей. Постепенно меняла она свою масть, линяя и превращаясь из медово-песочной в бурую, медно-коричневую и даже местами чёрную. Сменив свою шкуру, долина начала зарастать зеленью. Сначала немного, чуть, едва, шёпотом, оперяясь зелёной порослью будто птенец, и постепенно устремляясь бурной растительностью в небо. Увидела тут долина солнце, удивилась новому круговороту перегноя, семян, цветов. Ветер же стих, будто наблюдая, давая время этому месту. Выжидал. Наконец, сюда пришли люди.

Приехали повозки со скарбом, мягкую зелень теперь утаптывали копыта лошадей. Люди посеяли пшеницу, построили загоны для скота, вырыли земляные дома и разожгли очаг. Огонь коснулся тела земли, и новые, странные ощущения пронзили её: жар огня был невыносимо силён, земле хотелось от него поскорее избавиться и поглотить остатки угольков, утопить его в пепле. Но как только огонь сдавался, земля начинала тосковать по нему, она томилась в предчувствии новой горячей страсти.

У очага грелись, пекли хлеб, говорили. Человеческая речь обволакивала землю, как кружево пены — море. Это было земле знакомо: всплески, журчание, бормотание. Но появилось что-то ещё, совсем новое: побежали по полю крошечные шажочки детей — с плачем и смехом; поплелись тяжёлые шаги уставших и больных — со стонами и воплями. А потом и те, и другие ложились в Землю — она с удивлением вздохнула и, почувствовав новый ритм рождения-умирания, приняла его. Постепенно она наполнялась людскими телами, горем, радостью, смехом и плачем. Её чёрное тело пробовал на вкус неразумный младенец. Вот впервые сполз он с материнских колен, увлеченно потянувшись пухлой рукой к жёлтой шапочке одуванчика, упал носом в пушистую траву, а оказавшись на земле, лизнул всё, что было рядом. Землю пахал его отец, с усилием загоняя плуг в пашню. С земли сжинала налитые золотом колосья его мать, а затем долго месила упругое тесто, вкладывая в него свои песни и любовь.

Но снова подул ветер, слышите? Он пришёл сюда словно хозяин, возвратившийся после долгого отсутствия с проверкой: хорошо ли тут всё устроилось без него? Ночной смотр ветра привёл в деревню врага. А много ли нужно, чтобы понять, где живут люди? Лишь донести терпкий запах костров и еды, смех женщин и плач детей. Ветер, не зная жалости и любви, дул всеми своими мехами в сторону войска захватчиков. Что взять с ветра? Гуляет, где вздумает, гонит, студит, рушит... Враг напал на рассвете. Началась резня. Кто успел — тот бежал, а кто не успел, так и остался лежать рядом с догорающим пепелищем своего двора, постепенно превращаясь сам в тлеющие угли — земля в этом помогала, это был её труд.

Много времени с тех пор прошло. Тысячи раз порастала долина одуванчиками и бурьяном, тысячи раз она принимала пожелтевшие листья, смешанные со слезами неба в своё тело. Разбухла долина, разрослась, накопила в своём чреве время и выросла в холм. Постепенно стали приносить сюда люди гробы. Хоронили часто. Ветер и теперь тут гулял вольно. А холм слушал последние всхлипы тех, кто уходил в иной мир. Их никому не дано услышать, ведь все прочно знали, что тело несут пустое, потому что сердце в нём остановилось навсегда. Но иное слышала земля. Вместе с гробом несли незаконченные дела, отложенные поцелуи, неслучившиеся мечты, несложившиеся разговоры. Всё, что уже никогда не понадобится, всё это ещё металось, пыталось лететь и вертеться, танцевать и беспомощно размахивать руками, работая на том огне жизни, который догорит уже в земле. Вместе с девой несли обрывки её платьев и мечты о счастье. С кем? Не вспомнить уж, с кем-то хотела спеть она свою земную песню. Не важно это, только поётся та песня теперь ветром.

Вместе с юношей, павшим на войне, несли половину сердца его матери. Вместе со старухой — её молитвы о детях и внуках: красивые, крепкие, как антоновские яблоки — Богу обращённые, Богом принятые. Земля выслушает молча и никому не расскажет. И только придёт ветер-шаман и будет бить в свой бубен, выхватывая из могил обрывки мыслей, кружа ими, играя, складывая причудливые узоры теней и облаков…»

— Присмотритесь, вот они, летят над холмом, видите?
— Вижу.
— Это они!
— Занятно вы рассказываете, но трассу тут всё равно будем делать. Инвесторов уже нашли!