Паутина

Сюита рассказов "УЯЗВИМОСТЬ"

Рассказ 7. ПАУТИНА

В саду появилась паутина. Нет, это была не та лёгкая паутинка, летающая в августе с бисером капелек росы. Эта паутина была похожа на настоящее бедствие! Она окутала ветви старой яблони, не давая солнца и воздуха молодым завязям, широкой шалью она раскинулась на высокой сливе, постепенно захватила молодое деревце груши, посаженное тут два года назад.

Александра Захаровна, будучи женщиной уже весьма преклонного возраста, не сразу заметила распространяющуюся по саду тлю, плетущую своё королевство из нежных белёсых ниток, липких, как сахарная вата. Пытаясь справиться самостоятельно, она опрыскивала деревья раствором с ядом. На некоторое время становилось лучше, деревья очищались и выпускали новую зелень, но вскоре паутина возвращалась. По всему было видно, что сад сильно заболел и нуждается в серьёзной помощи.
Старики Саблины жили уединённо, в отдалении от деревни и километрах в двадцати от районного центра. Тут, на хуторе, где они обосновались лет двадцать назад, раньше было пять домов, но постепенно, год за годом соседи уезжали или умирали — так старики остались совсем одни. Иногда о них кто-то вспоминал, в основном их навещали друзья, и очень редко вместе с друзьями приезжали посторонние люди, желающие посмотреть на картины их дочери. Сегодня Александра Захаровна и Михаил Николаевич ждали местное телевидение. Примерно раз в два-три года, истощившись в поисках культурных сюжетов в районе, к ним наведывались журналисты, чтобы поснимать их дом, красивые интерьеры и, конечно, картины.

В этот раз вместе с давно знакомой журналисткой, Аллочкой — маленькой, худенькой, подвижной девушкой — приехала незнакомая им дама: крупная, основательная, увесистая, с красивым зычным голосом.
— Татьяна Петровна, комитет по культуре, — представилась она на ходу, не глядя на тех, с кем поздоровалась. Поправив на спине платье, смявшееся за несколько часов езды на казённой машине, она уверенно вошла в дом.
Александра Захаровна семенила позади неё, немного прихрамывая.

— Уважаемые телезрители, приветствуем вас, добро пожаловать на наш Огонёк! — приветливо улыбаясь, говорила Аллочка, смотря в камеру. — Наш выпуск сегодня посвящён уникальному частному собранию, гордости нашего района, дому семьи Саблиных. Возможно, кто-то из вас помнит о них. Александра Захаровна, обращаемся к вам, хозяйке дома, расскажите нам о вашей дочери и её творчестве.
— Здравствуйте, уважаемые телезрители, — тихо и отчетливо ответила Александра Захаровна, — наша с Михаилом Николаевичем дочь, Екатерина, Катюша, была художницей. Она тонко чувствовала мир, любила животных и с детства рисовала. Она ходила в художественную школу, её работы всегда отмечали учителя, говорили о врождённом чувстве цвета, умелом рисунке и оригинальной фантазии. — Александра Захаровна перевела дух, чуть поправила седые волосы и посмотрела на мужа.
— Катюша, наш поздний, долгожданный ребёнок, — кашлянул Михаил Николаевич, — была гением, я в этом не сомневаюсь. Посмотрите, вот её работы, — он взмахнул рукой, показывая на стену с экспозицией. — Когда она заболела, ей было всего двадцать три. Мы перепробовали все варианты лечения. Её осматривали лучшие врачи столицы. — Михаил Николаевич сделал паузу, его глубокая морщинка между бровей ещё больше заострилась, — потом мы поехали в Европу. Там Катю лечили чуть успешнее, в Германии ей стало легче. Она прожила ещё пять лет. Двадцать лет назад Кати не стало. Она умерла здесь, в этом доме.

Татьяна Петровна из комитета по культуре вздохнула своим большим телом, и, приподняв брови, сказала:
— Екатерина Михайловна Саблина оставила большое художественное наследие в станковой живописи. Её память мы почитаем и надеемся, что когда-нибудь сможем сделать здесь музей. С этим предложением я сюда и приехала, дорогие мои Александра Захаровна и Михаил Николаевич!
Старики вздрогнули и переглянулись. Между ними будто пролетела молния. Удивления? Боли? Радости? Они и сами ещё не поняли. Первой заговорила мать художницы:
— Мы польщены таким предложением, конечно же, да…
— Слегка в растерянности, — добавил отец, — но мы же не вечные, увы! — хмыкнул он, разводя руками, будто смиряясь со своей смертной долей.

Камера оператора начала своё путешествие по удивительному дому. Гостиная, где находились журналисты и хозяева, была просторной, светлой комнатой, с окнами, выходящими в сад. Сейчас, в полдень, солнце щедро светило сквозь три больших окна, расположенных в выступе стены, наподобие широкого эркера. Под окном цвёл чубушник, его дурманящий аромат пробивался даже сквозь закрытые окна. Галерея картин большого формата без рам, вывешенных на всех стенах, открывала мистические образы: спокойное, безмятежное озеро отражало битву круглых облаков, будто сливаясь с небесной твердью в молчаливой мистерии, тут же, слева, росло могучее дерево, своими кронами и листвой оно обнимало мощь облаков. На другой картине потоки воды переливались радугой цветов, а сверху в небе мелькало что-то ярко-алое, если бы не узнаваемые очертания фигуры ангела, можно было бы подумать, что это летают кровавые всплески. Ещё одно полотно рассказывало о стеблях водяных лилий, уходящих за пределы холста, среди которых мелькали тени каких-то существ, может, это были русалки с распушенными волосами, а может, просто сгустки водорослей. Через секунду объектив камеры сфокусировался на вьющихся волосах белого на белом, и в этой вибрирующей белизне обнимались мужчина и женщина, будто смотря закрытыми глазами на зрителей, теряя свои тела в потоках и бликах странных белесых косиц. Оператор поставил свой массивный аппарат на штатив и присел на стул.

— Может, чаю? — с улыбкой спросил Михаил Николаевич. Оператор кивнул. — Сашенька, давай чайку с пирогом. Время пришло, гости устали.
Александра Захаровна медленно встала, с трудом разгибая колени. К встрече гостей она всегда пекла один и тот же пирог, по рецепту, полученному от своей знакомой в Германии, в те времена, когда они жили там и лечили Катюшу. Пирог получался пышным, сладким и ароматным, а что ещё нужно для пирога? Его всегда хвалили, просили рецепт, и хозяйка охотно делилась, радуясь тому, что любимый пирог их дочери нравится всем. Проходя мимо видеокамеры, Александра Захаровна не удержалась и посмотрела в окошко объектива. Она увидела знакомое пространство своей гостиной, с такой любовью обустроенное в течение двадцати лет: вот её пестрый плед, связанный крючком собственноручно из сотен двух квадратов, небрежно перекинут через подлокотник. Вот тут столик на колёсиках для газет, а в буфете — набор фужеров богемского стекла и чайный сервиз с сюжетами охоты, который был куплен в Германии. А тут — деревянная резная птичка, подаренная им на счастье друзьями, приехавшими с Белого моря. А здесь спинка резного стула, и экран для камина с росписью птицами и цветами.

И вдруг её подслеповатые глаза выхватили одну странность. Она поправила очки и присмотрелась ещё раз. На небольшом кабинетном рояле, стоявшем вплотную к стене, на запылившемся, давно никому не нужном рояле, она увидела статуэтку, которая, как ей казалось, была потеряна при переездах. Это была изящная работа из бронзы начала XX века, примерно тридцати сантиметров в высоту. На небольшом постаменте стояла полуобнаженная девушка, лёгкая драпировка, собираясь в живописные складки, немного прикрывала её стройные ноги. Вытянув руки вверх, закрыв глаза, девушка будто бы хотела улететь, и в этом ей должны были помочь большие крылья, сотканные из мозаики в стиле Тиффани: из кусочков красного, оранжевого, жёлтого непрозрачного стекла, скреплённого между собой чёрными прожилками припоя. Эта статуэтка была подарена Катюше её немецким врачом, он обещал, что Катя будет жить. Александра Захаровна давно рассталась с этой дорогой её сердцу вещицей, хотя вспоминала её часто.

— Батюшки! — всплеснула руками Александра Захаровна.
И быстро, насколько могла, она подошла к роялю. Но статуэтки там не было! На рояле по-прежнему располагалась коллекция старинных фотографий рода Саблиных, несколько икон — Богородицы и Спаса — какие-то книги, листы, альбомы и букет ранних белых лилий, красовавшийся в длинной, узкой вазе из прозрачного голубого стекла. Александра Захаровна задумчиво вернулась к видеокамере — да, статуэтка исчезла!

— Сашенька, тебе помочь? — взволновался Михаил Николаевич, увидев растерянный вид жены рядом с видеокамерой.
— Да, Александра Захаровна, что же это я сижу! — всплеснула руками Аллочка и кинулась помогать. Женщины ушли в кухню.
— Не знаете ли вы, Аллочка, контакты толкового садовника? — спросила Александра Захаровна, — у нас сад заболел.
— Конечно, знаю! — смеясь, ответила Аллочка, — взрослая жизнь — это когда вы рекомендуете друг другу своих врачей.
— Это вы правы! — усмехнулась Александра Захаровна, — и наш сад очень взрослый, старый, как и мы.

Красный автомобиль последний раз фыркнул перед окнами гостиной и затих. Обещанный Аллочкой садовник прибыл к назначенному часу. Он оказался высоким, голубоглазым, светловолосым мужчиной лет тридцати, в джинсах и клетчатой рубашке с завернутыми до локтя рукавами.
— Приветствую! Я — Денис, — пробасил он и улыбнулся. Ямочки на щеках превратили его в веселого, озорного мальчишку.
— Здравствуйте, Денис. Нашли нас быстро? — вышла поприветствовать его Александра Захаровна.

Медленно открылась задняя дверь автомобиля, и показались чьи-то худенькие ножки в сандаликах, а следом и вся фигурка целиком. Это была девочка лет пяти, очень похожая на садовника, только её лицо было усеяно веснушками, а глазки блестели карими вишнями.
— Нашёл без проблем, да. Ваш дом тут один остался. Вы не против, если моя дочь побудет со мной сегодня? Её не с кем оставить. Это Софья.
Девочка жалась к отцу и не проявляла дружелюбия к старикам.
— Конечно, пусть на свежем воздухе побегает. Здравствуй, Сонечка! — ответила Александра Захаровна и улыбнулась ребёнку, не получив в ответ никакой реакции от Сони.
— Простите её. Она сегодня не выспалась и ехать не хотела. Соня — бука? — шутил Денис. Девочка заулыбалась и спрятала лицо в рукав его рубашки.
— Бывает, что ж, — поджала губы Александра Захаровна и пригласила жестом в сад.
— Ничего себе! — воскликнул Денис, увидев разбушевавшиеся волны паутины на деревьях. — Такое сильное поражение я вижу впервые! Мне нужно переодеться и развести отраву в воде, — он почесал затылок и добавил, — я буду работать в защитном костюме и респираторе, Соне тут нельзя, я и вам не советую тут находиться. Думаю, что работы часа на два, а то и три.
— Деточка, пойдём в дом, — сказала Александра Захаровна. Соня, насупившись и отказываясь брать её за руку, всем видом показывала своё неудовольствие и всё же пошла в дом.
— Ну, вот, проходи, — Александра Захаровна проводила девочку в гостиную, — тут у нас много красивого, видишь? Эти картины рисовала моя дочь. Тебе нравятся?
— Нет, — задумчиво покачала головой Соня.
— Почему?
— Они… страшные.
Александра Захаровна нахмурилась и на несколько секунд впала в ступор, не зная, что на это ответить, и попыталась снова:
— А что же ты любишь?
— Смешариков, — ответила Соня и, улыбнувшись, достала из своего рюкзачка в виде цыпленка наклейки с героями мультфильма, — вот они!
Александра Захаровна долго смотрела на круглых героев весёлого мультфильма, не понимая, как можно любить эти яркие цвета, эти дурацкие, бездумные большие глаза и тупые улыбки, она решила попытаться ещё раз:
— М-м-м… Может, ты любишь Винни-Пуха и Пятачка или Бременских музыкантов?
Но Соня в ответ только покачала головой. Вздохнув, она спросила:
— А у вас тут телевизор есть? Я хочу мультики.
В комнату вошел Михаил Николаевич:
— Кто это у нас тут такой маленький?
— Я не маленькая! — Соня отстаивала свою взрослость, топая ножкой, — я уже не маленькая, это Коля у нас в садике маленький и Ярик, а я — взрослая!
— Ну… — Михаил Николаевич пожал плечами, — я хотел сказать, что цыпленок у тебя в руках маленький.
Соня улыбнулась ему и спросила ещё раз:
— Я хочу мультики, можно?

Старики долго пытались найти каналы с мультфильмами и детскими передачами. Они редко включали телевизор и, если уж случалось такое настроение, то выбирали передачи с классической музыкой и культурными новостями. Смотря их краем глаза, Александра Захаровна что-то вязала. Она ловко орудовала крючком и виртуозно ткала какие-то пледы, свитера и шапочки. Не для кого-то конкретно, а просто так, распускала и начинала снова — сам процесс её успокаивал.

Пока старики были увлечены поиском, Соня огляделась вокруг. С картин на неё смотрели бледные монстры, то ли мужчина, то ли женщина, бескровные, бестелесные, запутанные во что-то. «Что же это такое? — думала Соня. — А! Это макраме, как мама плетёт. А кто их туда запутал? Может, им помощь нужна?» Она посмотрела на следующую картину: «Летающее мясо… Фу! Бе-е!»

Огромные облака её испугали, они были изображены столь объёмно, что, казалось, надвигаются прямо на неё и сейчас задавят. Девочка опустила голову и огляделась вокруг: старая мебель, высокий диван, на который неудобно забираться «взрослым» людям такого маленького роста, как она, какие-то вазы и стеллажи с книгами и ни одной игрушки. Тоска! Соня взяла маленькую подушку с вышитым на ней подсолнухом и решила поиграть в «подкидушки» — подушку, которую надо подкидывать.
— У-ух! У-ух! — весело подбадривала подушку девочка, развеселившись и подпрыгивая.
— Стой! — закричала на неё Александра Захаровна. — Ну почему ты взяла именно эту, Катину любимую подушку, когда вокруг столько других? Вот, на тебе, с котиком.
Соня надулась и села на табуретку.
— Не надо, — тихо сказала она.
Мультики так и не нашлись.
— Вот тебе конфетка, — протянул Михаил Николаевич Соне подарочек.
— Мне нельзя, у меня алегия.
— Что?
— Ал-е-гия же, говорю!
— Аллергия! Ага, я понял. А пирог хочешь?
Соня покачала головой и, достав из рюкзака яблоко, начала его задумчиво грызть. Михаил Николаевич уселся в своё кресло-качалку и потерял интерес к девочке. Соня продолжала тихо изучать гостиную, впрочем, ничего интересного она так и не находила. Вдруг на рояле, будто бы из ниоткуда, появилась яркая игрушка в виде бабочки, чьи крылья блестели, горели и переливались на солнечном свете. Эта была та самая статуэтка-бабочка, которую увидела хозяйка дома в объективе видеокамеры. Завороженная Соня подошла к роялю и взяла бабочку, но та в одно мгновение выпорхнула у неё из рук. Девочка могла бы поклясться, что не она её уронила! Бабочка со звоном упала на пол, её красивые крылья разбились на крупные куски, бронзовое тело девушки осталось беспомощно лежать на ковре. Услышав звон, из кухни вышла Александра Захаровна. Она кинула случайно оказавшееся в её руках полотенце на пол и яростно простонала. В её ногах будто прибавилось силы, она быстро подошла к Соне, взяла её за руку и вывела на улицу:
— Иди в машину, — коротко сказала она и закрыла дверь дома.

Сад постепенно выздоравливал. Дом Саблиных начали посещать группы экскурсантов. Сначала приехала небольшая компания литературоведов, писателей, искусствоведов, всего человек десять, среди них оказалось два иностранца и один пианист. Собравшиеся устроили концерт, говорили о живописи Чюрлёниса, слушали музыку Скрябина и упоминали романы Джойса.
Иностранец цитировал его в подлиннике, все слушали, затаив дыхание.
Александра Захаровна сидела в кресле, смотрела на всех молча и постепенно мрачнела:
— Может, вам рассказать о Катюше? — спросила она.
Её поддержали, она продолжала:
— Катенька была очень талантливой. К своим картинам она писала небольшие эссе. Я зачитаю, — Александра Захаровна надела очки и, открыв зелёную тетрадь, начала читать: «Свой дар жизни она растратила очень быстро, и потому смерть — это единственное решение, которое могло бы её спасти от тления и мучений на земле. Осознав это, она спокойно вздохнула и сбросила со своих плеч тоску и горечь последнего времени, того, которое люди называют старостью или усталостью… Она понимала, что всё с ней происходящее было справедливо, что единый закон сущности и жизни неизбежен. Но объясните же, почему такой ужас, почему такая боль по ушедшему времени, которое утекало с неизбежной точностью и тридцать лет назад, и три тысячи?» — Александра Захаровна подняла глаза на гостей.
— Это о какой, простите, картине?
— Об этой, — показала она на изображение то ли с абстракцией, то ли с завертевшимся в бесконечном пространстве холста веретеном. — Это она описывает метаморфозу, превращение гусеницы в куколку и затем в бабочку, вот дальше «…она чувствовала, что ещё несколько мгновений и последние мысли, оставшиеся от её дара жизни, исчезнут, уснут навсегда. Ушло сожаление, тоска, потом и вся она… Время — царь и творец. Прошло много минут, секунд, часов, прежде чем страдающая гусеница превратилась в бабочку. А ведь она так не хотела умирать…»
— Какой глубокий экзистенциальный смысл! Страх смерти как экзистенция…
— Цитируя Кьеркегора, можно вспомнить, что экзистенция есть непосредственное единство «рефлексии-в-себе» и «рефлексии-в-другом». Отсюда следует, что экзистенция есть неопределённое множество существующего.
— Нет-нет, Петя, это не сам Кьеркегор, это он цитирует Фридриха Адольфа Тренделенбурга.
— Да-да, точно. Но, дорогие друзья, понимаете, экзистенция — это такая забавная штука, собственно говоря, это существование. Когда мы говорим, что некто или нечто обладает экзистенцией, это означает, что некто или нечто есть. В данном случае, например, этот прекрасный плед на диване тоже обладает экзистенцией. А вот экзистенциальность — это уже совершенно другое. Это процесс переживания собственного существования, это отношение к нему и связанные с этим отношением проблемы. Своё существование можно не замечать, принимать его конечность или бесконечность, можно бояться. И тут у нас возникает экзистенциальная проблематика.
— Хорошо говоришь, а я вспомнил анекдот. Плывут две молодые рыбы, а навстречу им третья, старая. Поравнялась она с ними и говорит: «Привет, молодежь! Ну, как вам сегодня вода?» Две молодые рыбы вежливо улыбнулись, поздоровались и, ничего не ответив, задумчиво поплыли дальше. Наконец, через несколько минут молчания одна из них раздражённо говорит своей подруге: «Что ещё, твою мать, за вода, а?»
— Ты хочешь сказать, что мы тут все старые рыбы?
Компания бурно засмеялась. Дискуссия становилась жаркой. Александра Захаровна молча сняла очки и вместе с тетрадкой тихо вышла из гостиной.

В следующий раз приехала группа пенсионеров из другого города. Они тряслись в экскурсионном автобусе несколько часов, были уставшими и недовольными. Седой мужчина в очках и в футболке с надписью «Перемен требуют наши сердца!» вытряхивал камушек, застрявший у него в туфле, и ворчал:
— Этот маршрут можно назвать «Железная задница»! Тьфу ты, чёрт, где же только люди не живут!
— Да, дорога тут давно не ремонтировалась.
Зайдя в дом, они увидели Александру Захаровну, которая предложила им чаю с традиционным пирогом. После экскурсии гости удобно расположились за столом, рассказывая о своей поездке:
— Мы уже были в музее мыла и музее ложки. Очень интересно!
— Интересно бить баклуши. Это же не работать!
— Нам ещё сегодня в музей оружия…
— … и в музей козла! — неожиданно добавил усатый мужчина, с гладкой и блестящей лысиной. Гости рассмеялись.
— Знаете, Александра Захаровна, если бы в ваш пирог добавить немного орехов, хотя бы грецких, он был бы вкуснее. И цедры апельсина очень не хватает, — зачем-то сказала дама в очках, с густой чёлкой, падавшей ей на очки.
— Нет, что ты, Танечка, наговариваешь, вкуснейший пирог!
— Ну, я ничего и не говорю плохого, вкусный, да, но можно улучшить.
Александра Захаровна молча кивнула головой, пытаясь проглотить комок, застрявший в горле.


Пару дней спустя приехала группа школьников седьмого класса. У них был выездной урок по мировой художественной культуре. Детей разделили на две группы, чтобы все поместились в гостиной и смогли посмотреть картины. Одну группу запустили в дом, другая же осталась в саду.
— Ребята, вы находитесь в необычном месте, — начала свой рассказ молодая учительница. Внезапно раздался страшный крик. Кричала девочка, зажмурившись и топая ногами, отбегая в сторону.
— Кузнецов! Ну, что, больше заняться нечем?!
Мальчик по фамилии Кузнецов поймал майского жука, привязал его на нитку и спустил на самодельной удочке сверху, над головой девочки. Весь класс покатился со смеху. Экскурсия продолжилась, но дети слушали невнимательно, постоянно отвлекаясь и шумя.
— Вот мазня, я так тоже могу!
— Что ты гонишь? Так ты точно не сможешь!
— Да, ну! Хреновня какая-то…
— Смотри, взорвавшееся дерьмо летает! — шипел на ухо один мальчик другому, и оба при этом хихикали, показывая пальцем на картины, — ага, смотри, а у этих сейчас будет секс!
— Чего будет?
— Ты чё, дурак? Я тебе потом объясню.
Из сада, куда отправили другую часть класса, слышались крики и беготня.
— Стой, придурок, ты водишь!
— Сам ты идиот, не я вожу, а Димон!
Александра Захаровна охнула и присела на диван, держась за сердце:
— Я боюсь, что другую группу сегодня мы не сможем принять, — тихо сказала она, обращаясь к учительнице.
— Скорую вызвать? — взволновалась та.
— Не-е-т! Не надо скорую, не беспокойтесь, дайте мне валидол, вот из этой тумбочки.
Пока учительница пыталась помочь хозяйке дома, двое озорных мальчишек открыли крышку рояля и заиграли собачий вальс.
— Харитонов, Байбулин, быстро успокоились, я сказала!
— Вы могли бы их увести как можно скорее? — почти не скрывая раздражение и усталость, спросила Александра Захаровна.
— Да, да, конечно! Простите, они хорошие ребята, только шумные, ну, возраст такой активный. А кто же вам поможет?
— Михаил Николаевич со мной, не переживайте. Смотрите, он уже идёт…


Всё стихло. Шум автобуса уехал за поворот. Старики сидели на диване, и тут Александра Захаровна, достав из тумбочки своё вязание, тихо, но очень разборчиво сказала:
— Миша, давай Катины картины завещаем тому коллекционеру из Цюриха, который нам писал недавно?
— Тому психопату? Как его… Йоханнесу? У него же коллекция хранится в доме без окон. Кто их там увидит?
— Не знаю, может, никто и не увидит. Я хочу, чтобы всё было, как было.
Утром хозяева увидели, что за ночь сад покрылся белыми волнами паутины. Она перекинулась на окна и постепенно ползла в дом. Александра Захаровна решила позвонить Денису. Набрав его номер, она долго ждала ответа. В телефоне стонали одинаковые, бездушные гудки. Александра Захаровна безрезультатно завершила звонок. Взяв своё вязание, которое её всегда успокаивало, она принялась за дело.