Брум

Сюита рассказов "УЯЗВИМОСТЬ"

Рассказ 8. БРУМ

Фотограф Олег Коськов развесил перед собой листы только что напечатанных фотографий: Исаакиевский собор, Литейный проспект и Марсово поле.
— А неплохо сложился Царицын луг! Не зря я вышел в пять утра в тот понедельник. Свет был мягким, и гуляющие почти разошлись.
Олег задумался, попивая крепкий кофе из своей большой голубой кружки. Сколько лет он уже работает на эту фирму? Пять? Нет, больше. Он пришёл сразу после университета, в поисках подработки, а вышло, что задержался на… вот уже семь лет!

Директору нравились его идеальные композиции городских пейзажей. Олег умел ловить кадры без людей. Он бродил по городу, залезал на крыши и смотровые площадки в поисках удачного ракурса, позволявшего зданию или улице гордо занять своё место на чьей-нибудь стене или в чьём-нибудь почтовом конверте. Его образы города рассказывали о парадном Петербурге, о парадизе, который задумал император Пётр, где идеальная геометрия перспективы ведёт за собой объёмы зданий и проспектов, где солнце расцвечивает город яркими красками, где античные боги живут на портиках и фронтонах, напоминая о славе древнего Рима и бессмертной Эллады. Открытки и календари с работами Олега отлично продавались. Заказы увеличивались. На вырученные гонорары он покупал всё более качественную технику, высококлассные объективы, штативы, отражатели, вспышки.

Романтика его студенческого брака продлилась три года, жена Лера — светловолосая танцовщица — ушла, сказав, что не хочет быть красивой мебелью в жизни успешного фотографа. Олег ничего не понял, почему мебель, и чего ей не хватало, но вникать не стал, отпустил. И с тех пор уже четвёртый год оставался холостяком, свободным, решительным, анархичным и холодным как осенний ветер. В своей маленькой квартирке на Малой Морской, с видом на Исаакий, он устроил студию, совмещая своё неприхотливое жильё с работой. Иногда днём к нему приходили модели.

— Олеженька, давай перерывчик на кофе сделаем? — стонали красотки, утомившись от напряженного позирования.
— Вот доработаешь, потом будешь кофеёк пить, — скупо отвечал Олег, сосредоточенно смотря в видоискатель, пытаясь выстроить идеальную линию шеи, спины, ног. — Наклонись, левее, нос повыше, давай, детка, работай!
— Я не могу, я устала, у меня ещё показ вечером и сегодня первый день цикла…
— Ты мне что, пришла на свою нелёгкую женскую жизнь жаловаться?! — крикнул Олег, не меняясь в лице, — можешь вообще у меня не сниматься. Я так не работаю!
И девочки, вздохнув, продолжали улыбаться, махать ресницами и демонстрировать свои идеальные ноги, грудь, бёдра.

Олег повертел в руках широкоугольный объектив, заботливо и нежно обмахнул его кисточкой. Убрав объектив в футляр, он сел за стол. Сегодня девочки к нему не придут. Намечается выходной — значит, пора печатать фотографии, а вечерком можно и в бар на Рубинштейна заглянуть, расслабиться.
Обычно с печатью фотографий всё было хорошо. Олег приобрёл очень дорогой, высококлассный струйный принтер, откалибровал цветокоррекцию, добился нужных ему оттенков и контрастов. Но, получив свежие снимки, Коськов увидел, что сейчас снова что-то пошло не так. С каждой фотографии на него смотрел кривоногий усатый карлик в чёрном сюртуке и в шляпе-котелке. Уродец нагло позировал, выглядывал из-за ограды Летнего сада, выныривал из Невы в центре кадра, подмигивал, кривлялся и непоправимо, будто нарочно, со знанием дела, портил каждый кадр, норовя попасть в точку «золотого сечения» или заполняя собой свободное место кадра, тот самый воздух, которым должна была дышать композиция.

— Опять! — зарычал несчастный фотограф и отчаянно выругался.
Впервые этот карлик появился на фотографиях три дня назад. Олег был изумлён! Он подумал, что это случайность, какая-то нелепая ошибка. Открыв монитор компьютера, он пересмотрел свои исходники, увеличил те места, куда нагло забрался карлик, искал скрытые слои в программе, но ничего не находил. Олег извлёк из-под стола бутылку, налил полный стакан и резко опрокинул его содержимое в себя. В прошлый раз это помогло — карлик исчез, и издательство приняло новую партию прекрасных фотографий для календарей, которые уже начинали готовить к концу года. Но в этот раз мерзавец в котелке не сходил со снимков, и даже гавайский ром не помогал справиться с этим наваждением, хотя в голове приятно стукнуло, а в животе — потеплело. Коськов задумчиво опустился на стул и вздохнул. «Надо бы пройтись», — подумал он. Как вдруг дверь его небольшой квартиры заставил дрожать нетерпеливый, настойчивый стук. Стук повторился. Затем снова.

— Кого там чёрт принёс?! — выругался Олег.
Готовый разорвать посетителя, он открыл дверь рывком и остолбенел: на пороге стоял тот самый карлик, внешность которого легче всего было бы описать как карикатурную помесь Румпельштильцхена от братьев Гримм, гофмановского крошки Цахеса после колдовского вмешательства и ирландского Лепрекона.
Незваный гость деловито проскользнул в комнату и устроился против Коськова на стуле, повесив на спинку сюртук.
— Ты кто такой? Что ты себе тут позволяешь? Ты всю работу мне… — рявкнул Олег, показав гостю свой внушительный кулак.
— Это вот, — спокойно начал человечек, ткнув в кулак Олега крючковатым пальцем, — совсем ни к чему. Зовите меня просто Брум. Я здесь как раз по поводу вашей работы. И я… Нет, не так. — Брум откашлялся, — понимаете, досточтимый Коськов, есть музы, сподвигающие людей на творения и поступки, но этим шалуньям плевать на то, что будет с их подопечными, а главное, каких результатов творчества достигнет их, скажем так, вдохновляемый. А мне — нет! Я, если угодно, муза-наоборот.
— Наоборот?! — Коськов растерянно разглядывал пришельца.
— Да. Муза-наоборот. Я убираю всё слабое и негодное.
— Негодное?! — взревел фотограф.
— Ну, тише. Вот что это у вас, досточтимый? — Брум указал на фото.
— Исаакий! Не видишь, что ли?
— То-то и оно… не вижу, — скривился Брум и, положив на стол свой котелок, зашагал по комнате. — Настоящее искусство показывает событие, состояние, а на вашем снимке — предмет, коробка, а не собор. Я не вижу здесь чуда архитектуры в белую ночь.

Там, за нигде, за его пределом —
чёрным, бесцветным, возможно, белым —
есть какая-то вещь, предмет, —

нараспев прогнусавил карлик строки классика и добавил деловито, — у вас, Коськов, на снимках я вижу только предметы и ничего больше. В общем, учтите, я буду преследовать вас до тех пор, пока вы сами не поймёте, что нужно делать. Не ищите меня, я сам найду вас, — с этими словами Брум надел сюртук, водрузил на лысину котелок, лежавший на столе, и пропал в дверях. Коськов не сразу понял, что вместе с визитёром исчез и его фотоаппарат.

Олег сидел неподвижно несколько минут, пытаясь понять произошедшее. Медленно дотянувшись рукой до стакана, стоявшего на столе, он допил остатки рома, затем накинул куртку и вышел на улицу. Прохладный вечер немного освежил его. Город гулял, празднуя фестиваль белых ночей. Разве это не чудо природы, когда ты, стоя на Дворцовом мосту, с одной стороны видишь, как тёмные тучи уносят ночь, а с другой — как занимается новорожденный день. Этот ошалевший от недосыпа день заставлял людей плясать под его дудочку веселья, не прерываясь, не заканчивая, не останавливаясь до самого августа.
— Выйду в поле ночью с конём… — пел пузатый мужичок, и его песню подхватил другой, похожий на него, только лысый, — только мы-ы-ы с конём… — пели они рядом с Медным всадником.

Олег усмехнулся, подумав, что вот слезет сейчас царь Пётр с коня, обнимет их, попросит закурить и пивка холодненького, сядут они тут, под ветками отцветающей сирени, и затянут втроём печальную песнь про коня. Коськов остановился. Посмотрел на Исаакий, вспомнил свою фотографию, где на смотровой площадке великого творения Монферрана глумился Брум. «И что же с ней не так? Отличная фотография, подходит для любых изданий, контрастная, технически сделана идеально…» — Олег отвлекся от своих мыслей, потому что увидел забавную сцену. В двух шагах от него остановились две девушки, они здоровались со своей подругой и, видимо, её мужем. Одна девушка была обычной, Олег даже не успел рассмотреть её, потому что всё его внимание приковала к себе вторая дама, а вернее, её выдающиеся формы. Ну это был бюст! «М-м-м! Такие сиськи надо ещё поискать!» — усмехнулся Олег, вспоминая своих худосочных моделей, которые у него вызывали только жалость и стойкое желание подкормить бедняжек, постоянно сидящих на диете. Кроме того, что природа щедро одарила девушку, так она и сама, видно, гордилась своими габаритами, потому что надела чёрное платье с глубочайшим декольте, открывавшим её богатство настолько полно, что никто, абсолютно никто, ни мужчины, ни женщины, ни даже дети, не могли остаться равнодушными. Тот самый, здоровавшийся с ней муж прирос взглядом, занырнул головой, утонул в пучине плоти, но при этом крепко обнимал свою жену за плечи, прижимая её и покачивая из стороны в сторону.
— Валера, ну, Вале-е-ер! — стонала и хихикала жена, — ну, что девочки, пойдёмте погуляем?
«Ага, погуляйте, погуляйте, — думал Олег, — ох, Валера, держись крепче за жену! Нет, хорошо, что я не взял камеру, сегодня бы ничего и не получилось сфотографировать. Балаган кругом». Олег остановился и побледнел: «Как бы я взял камеру, если этот мерзкий лилипут у меня её украл?! И в полицию не пойти. Что сказать? Ко мне приходил карлик, а потом исчез?»

— Света, иди сюда! — кричала девушка в кроссовках и в коротеньком, светлом платье в мелкий чёрный горох, — Светочка! Там Василич дошёл до кондиции.
— До какой ещё кондиции?
— До той же, что и Иваныч.
— И что же нам теперь делать?
— Как что? Самое время фотографироваться!
— А! Я уже подумала, что нам их придётся до метро тащить…
Слова, крики, вздохи, смех — всё это окружало Олега, окутывало, обволакивало, отвлекая и мешая найти ответ на вопрос, что же сегодня произошло в его студии?

Стройная блондинка в длинном бежевом платье, развевающемся волнами и рюшами, переходила Невский проспект, по которому оживленно ехали автомобили. Она совершала своё движение, конечно, в неположенном месте, и потому со всех сторон слышались возмущенные автомобильные сигналы. Девушка неуверенно держалась на высоких тонких шпильках, в одной руке у неё был пластиковый стаканчик, а в другой — бутылка шампанского. Она улыбалась, танцевала на дороге, размахивала стаканчиком и поливала машины сладкими пузырьками игристого. Олег замер от восхищения и ужаса. Она же сейчас попадёт под машину! Завизжали тормоза, он одним рывком вытащил девушку на тротуар, где она и упала в его объятия.
— Ой! — только и успела сказать светловолосая красавица, и Олег не понял, как так получилось, что они сразу же слились в страстном поцелуе рядом с аркой церкви святой Екатерины Александрийской на Невском проспекте. Девушка раскрыла руки как крылья, стаканчик она бросила на асфальт, а бутылку продолжала держать, Олег обнимал её тонкое нежное тело, забыв обо всём.
— Пойдём туда? — прошептала девушка, показав рукой в пространство арки.
Держась за руки, они нырнули во дворы Невского проспекта и скрылись от криков людей и шума машин в тишине двора-колодца. Поцелуи их становились всё жарче, страсть нарастала, девушка нежно постанывала, чем горячила Олега хлеще шампанского, которое он пил из горла. Сладкая пузырящаяся жидкость колола гортань и язык, давала свободу рукам, продолжавшим ласкать светлые шелковистые волосы, молодую грудь, живот, спускаясь всё ниже и ниже, туда, где жар и сладость. И тут Олег ощутил странное, холодноватое напряжение, он почувствовал на себе взгляд.

Открыв глаза, он увидел, что в дальнем углу, в слабом отсвете фонаря над парадной, прячется Брум. Карлик выглянул, ухмыльнулся, поклонился и исчез. Олег зарычал, вернулся к поцелуям, но сосредоточиться на девушке уже не мог.
— Ну, что случилось, милый? Твой творческий запал иссяк? А? Ис-с-сяк? — засмеялась она звонко, и тут же перешла на глубокий, гортанный смех. Она побежала от Олега через дворы, вынырнула на Итальянскую улицу, на площадь Искусств, стремительно пронеслась через Манежный сквер, дразня Олега, обзывая слабаком — и вот они выбежали к Фонтанке. Уворачиваясь от автомобилей, он перешел дорогу к набережной, пытаясь схватить девушку за руку:
— Подожди же! Подожди, я всё объясню!
— Может, ты женат? — смеялась она.
— Нет, нет, никаких жён и детей. Тут другое, послушай меня!
— А это ты зря! В твоём возрасте просто необходимо быть женатым, а то пропадёшь, пропадё-ш-ш-шь… — то ли звенел, то ли шипел её голос.
Олегу казалось, что девушка становится прозрачной, мелькает, исчезает. И вдруг блондинка взлетела вверх, сбросила своё платье, под которым оказался рыбий хвост, и, окончательно превратившись в русалку, она с радостным визгом прыгнула в воду, окатив Олега брызгами холодной воды.
— Помогите! — закричал Олег, снимая обувь, собираясь прыгнуть в воду за ней.
— Про-па-дё-ш-шь… — пропела русалка на прощанье и со звонким смехом нырнула в тёмную воду Фонтанки.

Олег стоял, остолбенев от ужаса, в одних носках на холодной каменной набережной. На противоположной стороне реки кто-то ему махал рукой. Присмотревшись, Олег увидел Брума. Это был всё тот же противный маленький человечек в чёрном цилиндре, испортивший, перечеркнувший всю его жизнь сегодня утром.
— Стой! Стой, сволочь! Отдай фотоаппарат! Я на тебя заявление напишу, — кричал Олег, но Брум уже исчез.

Оглядевшись кругом, Олег не нашел своих ботинок. Они пропали бесследно. «Может, русалка их своим хвостом унесла в Фонтанку? — подумал он и тут же спохватился. — Русалка?! Ты что, Коськов, совсем очешуел? Какая ещё русалка? Ну, такая, — отвечал он сам себе, — та самая, с которой ты во дворе десять минут назад целовался и тискался!»
Олег застонал, закрыл лицо руками, пытаясь понять, что же делать дальше: «Пойду в бар к Саньку, на Рубинштейна. Кого я удивлю тем, что в носках? Ровным счётом ни-ко-го!» И облегчённо вздохнув от пришедшего на ум правильного решения, Олег направился в бар.

На улице Рубинштейна было как всегда вечером: шумно, пьяно, весело и пёстро. Мелькали девушки с синими дредами и бородатые парни в красных штанах, плелась старуха с сумкой на колёсиках, прогуливался пожилой мужчина с энергично чихающим и облизывающимся французским бульдогом на поводке. Перед Олегом шёл высокий, крепкий молодой человек в белой рубашке и джинсах, с большими наушниками на голове, в которых, видимо, звучала очень весёлая музыка, потому что парень ритмично размахивал руками из стороны в сторону и периодически крутил задом. Какая-то женщина на противоположной стороне улицы — сложно сказать, сколько ей было лет, сорок или семьдесят, одетая в серое пальто и резиновые сапоги, — начала истошно кричать:
— Покайтесь, люди! Бесы вас водят, бесы в вас вселяются! Перестаньте заниматься сексом! Блуд убьёт вас, растерзает ваши души и уничтожит сердца!
На улице почти ничего не изменилось. Продолжали пить, курить, целоваться, кое-кто повернул голову, чтобы понять, что там, в темноте подворотни за шоу с проповедью. Кто-то хихикнул, кто-то вспомнил про психбольницу.
— Да она тут живёт, не обращайте внимания, больной человек, что с неё взять, — сказал пожилой азиат в тюбетейке, заметая в совок окурки возле бара.

Вдруг в темноте подворотни Олег увидел девочку лет восьми, она была одета в розовое платье и драные кеды. Девочка поманила его пальцем, уводя за собой.
— Тебе чего? — спросил её Олег, опасливо заглянув в арку подворотни и почувствовав запах сырости и испражнений. Шум улицы отступил, ушёл на задний план.
— Тс-с!.. — сказала девочка, смотря на него блестящими карими глазами. — Дяденька, дайте сто рублей, мне на еду не хватает.
Олег достал кошелёк из заднего кармана джинсов, вытащил сторублёвую купюру, потом подумал и достал ещё две по сто. Девочка радостно вскрикнула.
— А где твои родители? Как тебя зовут? — спросил Коськов.
— Я Дина, — тихо ответила девочка.
Олег увидел, как она начала кружиться и кривляться, смеясь и изгибаясь, ловя свет фонаря над парадной, отбрасывала длинные тени.
— Родители… — продолжала Дина, смеясь колокольчиком. — Они где-то, по своим делам, — внезапно её голос огрубел и замедлился, как бывает, когда слушаешь виниловую пластинку, которую «заело». — Многие люди озверели. Смотри, вон там, видишь женщину-шимпанзе, несущую покупки из магазина?
Олег вытянул голову, чтобы увидеть из темноты подворотни улицу, Дина продолжала нараспев:
— Вот мальчик-жираф, он едет на велосипеде и ест листья с деревьев.
Действительно, на секунду Олегу показалось, что на велосипеде проехал жираф. Обернувшись к Дине, Олег отшатнулся и тихо вскрикнул. Рядом с ним стоял Брум, держа в руках его фотоаппарат.
— Ну-с, уже немного лучше, — сказал маленький человек в цилиндре. — Но ещё не вполне. Надо вам, многоуважаемый, ещё поработать.
Сказав это, Брум исчез: лопнул, как мыльный пузырь! Олег вытер выступивший на лбу пот и, выйдя из подворотни, направился в бар.

Сев на высокий стул у барной стойки, Олег немного пришёл в себя. Джаз-бэнд играл что-то лёгкое. Желтоватый свет убаюкивал и давал надежду на то, что все наваждения улицы остались только в болезненных фантазиях.
— Коськов, здорова! Что-то ты потрёпанный! Случилось чего? — спросил бармен Саня, крупный, широколицый мужик в очках, с бородой до груди.
— Случилось… — процедил Олег. — Сложно объяснить. Санёк, есть ли у тебя запасные кеды или шлёпки? Меня тут одна русалка разула.
— Русалка? Да, с ними надо быть осторожным. И если будет хулиганить, то лови её за хвост, долбани об стол и сделай воблу! А больше они ни для чего и не годятся, — деловито подмигнул бармен, поставив перед Олегом маленький стаканчик с тёмной жидкостью. — На-ка вот, начни с лекарства. Сейчас у ребят спрошу для тебя что-нибудь.
Олег залпом опрокинул в себя шот, почувствовав обжигающий и горький вкус целебного бальзама. Через минуту действительно стало легче.
— Умеешь ты, Санёк… Ух!
— Опыт, Олежа! Ну, вот ты и порозовел, а то какой-то серенький пришёл.
— Ага, — Олег вздохнул и хлопнул ладонью по столу, — такое тут было, что и не поверит никто.
— Я-то не поверю?!
— Ну, ты-то, может, и поверишь.
— Именно. На вот, мокасинчики модные, девчонки тебе нашли.
Олег надел потрепанные синие мокасины, слегка большего размера, но это было уже не важно.
— Слушай, Олежа, у меня смена заканчивается, давай я тебя выгуляю, а? Собирался как раз на Пушкинскую к ребятам зайти, молодость вспомнить. Давай с нами?
— Ага, давай. Сейчас расплачусь с тобой за гостеприимство — и пойдём.
Потянувшись в задний карман штанов за кошельком, Коськов искомое не обнаружил. В кармане было пусто! Увидев его вытянувшееся лицо и растерянный вид, Саня спокойно прокомментировал:
— Братан, забей. Угощаю. Вообще ни о чём не беспокойся. Как ты живой-то остался после своей русалки? Это уже удача!

Выходя из бара, Коськов заметил, что за столиком слева расположилась большая и шумная компания, во главе которой восседает не кто иной, как снова Брум! Маленький лысый человечек рассказывал что-то настолько смешное, что все сидевшие за столом буквально падали со стульев. Брум подмигнул Сане, а он в свою очередь поприветствовал его кивком головы.
— Ты его знаешь?! — удивлённо спросил Олег.
— Кто же его тут не знает! Сегодня день рождения Тулуз-Лотрека. Мы его так зовём. А вообще это Василий Петрович, он актёр.
— Актёр? Подожди, Саня, — Олег вернулся в бар, подошёл к столу с веселящейся компанией и Брумом, чтобы уже сказать всё, что у него накопилось этому «актёру», и потребовать свой фотоаппарат. Но подойдя ближе, он увидел, что веселящийся карлик — это вовсе не Брум. Это был человек, действительно, очень маленького роста, очень похожий на Брума, но не он! Поклонившись, открыв и закрыв рот как рыба, Олег с улыбкой удалился.
Саня задумчиво закурил.
— Плющит тебя, брат. Надо в церковь сходить, а то знаю я этих русалок.
— Да уж, — тревожно озираясь, ответил Олег.

Наконец, Коськов с барменом направились в гости к художникам, к настоящим художникам, как говорил Саня. Дом на Пушкинской улице, захваченный творческой интеллигенцией, готовили к ремонту. И без того всегда терзаемый художественным действием, живший и творивший без перерыва на обед и сон, этот дом, чьё тело состояло из множества углов, лестниц, окон, входов и выходов, сейчас шевелился ещё активнее. Он буквально бурлил, как густой бульон в кастрюле, выдавая большие пузыри на своей поверхности, лопающиеся и иногда обжигающие тех, кто туда заглядывал.

Олег тут часто бывал во времена весёлого студенчества, когда они вместе с Саней учились на дизайнерском. Но постепенно успех в фотографии увёл Коськова от беспечной компании ищущих, терзающихся, нищенствующих и пьющих молодых художников. Они друг друга перестали понимать. «Ну, и чёрт с ними, — думал тогда Коськов, — печень целее будет». И ушёл с головой в свой фото-успех.
Саня уверенно вёл Олега по лестнице, проходил сквозь двери и анфилады комнат, где было разное: где-то пели под гитару при свечах, повторяя припев «ба-да-бум», где-то играли в карты, где-то женщины в длинных юбках водили хороводы, где-то художники писали свои картины на мольбертах, наконец, где-то пили, играли в бутылочку и целовались — и это было весело! Перепутав комнаты, Саня и Олег оказались в маленьком, плохо освещённом пространстве, где небольшая группа молодых людей окружала горбоносого старика в берете, с палкой в руках. Старик, прильнув к замочной скважине, щурился и плотоядно облизывался.
— Так, так… — говорил старик, — значит, они решили поиграть в Адама и Еву! Ну, так пришло время изгнать их из Рая.
С этими словами старик застучал палкой в дверь, которая тут же открылась, и закричал:
— Изгоняю вас, грешники!
Тут поднялся страшный гогот, смех и топот, под который из каморки выбежала обнаженная девушка, прикрываясь каким-то тряпьём, и следом за ней выскочил голый юноша, так же прихвативший с собой что-то из одежды, прикрывая пах и лицо. Адам и Ева пробежали мимо Олега и Сани, стремительно покидая комнату. Другие же участники этого представления гоготали и от смеха даже валялись по полу. Брум тоже там был, смеялся заливистым, высоким смешочком и держался за бока, будто боялся, что лопнет, как воздушный шарик.
— Карл Иосифович, как всегда, развлекается, — невозмутимо сказал Саня и повёл Олега дальше, сквозь двери и комнаты, куда-то туда, где тепло и рады гостям. Что было дальше, Коськов помнил плохо…

Олег проснулся на рассвете в своей студии. Оглядевшись по сторонам, он почувствовал, как мятежные вертолеты с криками «Э-ге-гей!» уносят его куда-то ввысь, к горлу подкатила тошнота. После бурной ночи его отвратительно мутило. Он услышал, что кто-то копошится возле кухни. Приподняв голову, он увидел Брума.
— Ой, не-е-е-т! — застонал Олег.
— Вы не рады мне, я вижу? Впрочем, уважаемый Коськов, я посетил вас в последний раз. Вот вам кофе, а то вы вчера изрядно потрепались. И вот ваш фотоаппарат. Бумажник и ботинки я вам вернуть не смогу, за это уж я не в ответе, я их не брал. Извините, это издержки работы, как говорится.
С этими словами Брум поставил на пол перед диваном, на котором лежал Олег, голубую чашку с кофе, приподнял свой цилиндр, слегка поклонился и растаял в воздухе лёгкой дымкой.

После кофе Олегу стало немного легче. В дверь позвонили. Это были девочки.
— Олеженька, тебе плохо?
— Да, была трудная ночь.
— А мы видим, — хихикнули девочки. — Может, тебе за пивом сбегать?
— Нет, не надо, спасибо. Я переживу. Девчата, сегодня отменим, ладно? Что-то я не могу.
— Ну, не знаю, я тогда пойду к Маркову, мне ждать нельзя.
— Иди, что ж поделать…
— Ну, покашеньки, Коськов. Звони, как выздоровеешь!
Девочки ушли.

Олег проснулся только ночью. Часы показывали полночь. Одевшись и взяв с собой фотоаппарат, он вышел на улицу. Было ясно, тепло, город так же бурлил и шалил, подмигивал фонарями, демонстрируя свои архитектурные тела в самом выгодном ракурсе. В общем, как обычно, позировал и строил из себя имперский Рим. Коськов проходил по каналу Грибоедова, вдыхая запах воды, уставшего от дневной борьбы с солнцем асфальта, табака, кофе, сладкой выпечки. Внимание Олега привлекла странная перспектива двора, которая уходила криво вбок и которую он раньше не замечал. Может, её и не было тут. Приглядевшись в глазок объектива, он увидел удивительную историю желтоватого света, человеческого тепла, домашнего уюта, идущего сквозь дом-скалу, упирающегося в тёмный силуэт ограды, моста и плещущейся холодными бликами воды. «Странный кадр, — подумал Коськов, — ну, и куда его?»

Спустившись к каналу, Олег посмотрел в воду. Холодно, темно, влажно… «Русалки? Всё возможно», — подумал он, вспоминая вчерашний вечер спокойно, без страха, но и без восторга. Его внимание привлекла каменная кладка набережной, чья шершавая фактура то темнела от плесков воды, то снова светлела, высыхая. Причальные кольца поблёскивали матовым, маслянистым свечением. Коськов навёл объектив на эту, как он сам себе объяснил, странную историю любви металла, камня и воды — и запечатлел её.

Олег не пугался и не ликовал, но в сердце и душе у него тихо торжествовал такой светящийся, глубокий и бесконечно текущий покой, что в сравнении с ним любые радость и ужас казались бледными и бессмысленными. В голове Коськова пронеслась мысль: «…радость и ужас рано или поздно истощают, а покой внезапно пробуждённого наполняет его сердце силой, вливаясь в самую его суть...»

А как ещё можно объяснить то, что он начал видеть сливающиеся в поцелуе и образующие сердце тени влюблённой пары на жёлтой городской стене, или трепетную зелёно-синюю листву, осторожно обнявшую дрожащие чёрные провода, или правильные круги, разбегавшиеся по свинцовой луже от упавшей в неё одинокой капли? Все эти безмолвные и, вместе с тем, красноречивые свидетельства пробуждения смотрели на Олега с его новых снимков. Фотограф смущенно улыбался. Всё доселе незамеченное и даже невидимое им, вдруг стало привычным, естественным и более очевидным, чем его собственное имя, смена дня и ночи, докучливая последовательность дней недели.

Придя в офис, Олег выложил новые фотографии перед своим директором. Тот долго смотрел на них, затем снял очки и тихо сказал:
— Это что? Новый стиль? Коськов, такого добра мне не надо. Это ты для своей авторской фотовыставки прибереги. Мне нужен парадный Петербург. Ты что устал? Может, тебе две недели отдохнуть?
— Отдохнуть… — безучастно ответил Коськов.
— Короче, смотри, бери отпуск, лети в Турцию там, или на рыбалку на Белое море, что тебя больше развлекает? И возвращайся в нормальном рабочем состоянии. Понял?
— Понял. Спасибо.

Вернувшись домой, Олег долго сидел в тишине, смотря в одну точку. Затем взял свой телефон и начал машинально листать записную книжку. Пробегали имена знакомых и совершенно забытых людей: «Боб-крыши», «Вова-сантехника», «Валя», «Гена. Бром», «Зюзя-кипиш», «Лера»… Лера? Лера. Олег сказал вслух: «Ле-ра». В сердце стукнула и забилась птица. «Лера», — снова произнёс Олег имя бывшей жены и нажал кнопку «Вызов».


P.S.
В оформлении обложки использован рисунок Анри Матисса (1869-1954), из серии гравюр на линолеуме для книги «Pasipha. Chant de Minos» с текстом Анри де Монтерлана.
Благодарю Николая Кулакова, Марину Козлову, Владимира Раутиан, Веронику Венгурцеву, Сергея Урюпова, Дениса Ермолина, Сергея Церинг за добрую критику.