Как мы рожали

                КАК МЫ РОЖАЛИ




                РОДЫ 1

Я часто говорю, как мы рожали. Моя дорогая жёнушка категорически не согласна с этим. То смеётся, то ворчит, но мне лично кажется, что рожали мы действительно оба. При этом, разумеется, я никогда не утверждал, что это я был беременный, девять месяцев ел за двоих и постоянно носил тяжесть в животе. Нет, этого я никогда не говорил.

Хотя надо признаться: по мере увеличения живота у жены мой живот — исключительно из солидарности — тоже рос. Он, конечно, не поспевал за животом жены, на что я не жаловался, но вырос всё-таки порядочно. И надо честно сказать, что после родов ни она, ни я так и не сбросили всё, что набрали за время беременности.

Мы с женой много гуляли — таковы были рекомендации врача. Как правило, по набережной города Мерс. Несколько раз мы ездили в Руан на консультацию к гинекологу, доктору Ж. Р., в клинику «Бельведер» в Мон-Сент-Эньян. Очень хороший доктор. Настоящий специалист, а заодно и шутник.

Я очень волновался за роды. Клиника находилась в ста километрах от дома, и меня постоянно мучил вопрос: «А вдруг?..» В конце концов на одной из последних консультаций я решился задать его нашему доктору. Жена перевела. Моего словарного запаса тогда не хватало на подобные вопросы, и, наверное, тем лучше — потому что на его ответ моих знаний тоже не хватило. И это было совсем хорошо: думаю, моя жена из жалости ко мне смягчила его шутку, которую он произнёс с широкой улыбкой, откинувшись на спинку кресла.

Суть шутки состояла в том, что, как только мы соберёмся ехать, надо на всякий случай взять с собой чистое большое полотенце и пару бутылок воды. Если роды начнутся прямо на трассе — надо остановиться на обочине, расстелить полотенце и ждать ребёнка, после чего обмыть его водой. Жена улыбалась вместе с врачом, а я, слушая перевод, уже мысленно возводил для этого эскулапа жертвенный алтарь рядом с тем монахом, которому в детстве истово кланялась моя бабушка. Но хочу сразу успокоить читателя: доктор жив, мы ему премного благодарны, а все эти мысли были исключительно от незнания языка, оттого, что это были мои первые роды, ну и, конечно, от воспитания в диких краях, где за провинности даже боги приковывали людей к скалам, как это сделали с Прометеем.

И вот мы подходим к дню «Д», когда на нашем семейном небосклоне зажглась первая звезда.

Как обычно, мы с женой выгуливали по набережной наши животы. Солнышко ярко светило, ничто не предвещало бури. И тут моя дорогая жёнушка почувствовала... скажем так, дискомфорт. Мы заехали к её местному терапевту, сведущему в этих делах, и тот безапелляционно скомандовал: немедленно в больницу!

Мы рванули домой. Вещи по большому счёту были уже собраны: мы ждали этого момента, но приходит он всегда неожиданно. Дорога в Руан прошла на удивление спокойно, без происшествий.

Когда мы приехали, жену уложили на кровать и подключили к ней, как мне показалось, разом все электронные аппараты, которые я видел за всю свою жизнь. На разных экранах пульсировали графики: на одном сердцебиение жены, на другом — ребёнка. Слава богу, про меня забыли и ко мне ничего подключать не стали. Врач предупредил, что процесс в самом начале и придётся подождать.

И это было сущей правдой: мы приехали в клинику около семи вечера, а Александр родился только во втором часу ночи. В предродовой стояла лишь одна кровать среди мерцающих приборов, поэтому я пристроился в углу прямо на полу, соорудив себе «кресло» из сумок и свёртков с вещами.

Наконец после бесчисленных визитов акушерки процесс пошёл полным ходом, и нас повезли на роды. Точнее, повезли жену — мне пришлось маршировать рядом на своих двоих. Одновременно послали вызов доктору. Бедняга! Жена заранее специально доплатила по тарифу, чтобы его подняли с постели даже среди ночи. И, поверьте, я был злорадно рад: она сполна отомстила ему за придорожные полотенца и воду. Хотя его уверенное присутствие действительно действовало успокаивающе.

Перидураль, от которой жена сначала гордо отказывалась, но потом при усилении схваток всё-таки взмолилась сделать, начала действовать. Но до этого при каждой громогласной команде акушеров «Poussez!», сопровождаемой криком моей бедной жёнушки, я стоял у изголовья, сжимал её пальцы и тужился изо всех сил вместе с ней. Я выдавливал из себя всё, что мог — до такой степени, что доктор, глянув на моё перекошенное лицо, участливо поинтересовался через жену: не нужно ли будущему отцу принять успокоительного? Мужу перидураль не полагалась: страховка оплачивала укол только роженице.

Наконец Александр появился на свет. Бело-розовый, сразу очень красивенький мальчик — не то что наш бедный Адрианчик, но о нём чуть позже.

Доктор шутливо спросил, не хочу ли я сам перерезать пуповину. Но не беспокойтесь, я ему  простил  всё, и пуповину тоже : он бросил ночью собственную законную жену ради спасения моей!
Санитарка подкатила прозрачную ванночку на колёсах, бережно держала Александра на весу и предложила мне самому его искупать. Я до сих пор помню, как у меня предательски ходили ходуном руки, когда я опускал их в тёплую воду под пристальными взглядами акушерки и уже совершенно спокойной жены.

Вскоре чистую, сияющую всем своим видом  жену на каталке, а заодно  и меня с Александром,  доставили в палату. Точнее, Александр лежал у неё на груди, и я видел её взгляд — ни с чем не сравнимый свет абсолютно счастливой матери, прижимающей к себе новорождённого. Наверное, у каждого канонического портрета Богоматери должен быть именно такой взгляд, и в ту ночь он принадлежал моей жене.

Палата была необыкновенно уютной.
 Всё в этой клинике казалось мне фантастическим: от деликатности персонала до самого здания — ведь это был старинный нормандский замок, великолепно переоборудованный под родильный дом.
В те годы он занимал второе место в национальном рейтинге роддомов Франции. Интересно, как выглядело первое? Может, там вместо женщин рожали мужья? Но это шутка. А тогда, приехавшему из «дикого края», мне казалось чудом, когда под утро нас оставили одних и мы втроём, обессиленные и не спавшие всю ночь, уснули вповалку на широкой больничной кровати.

И ещё один штрих.
 Ближе к обеду нас навестила подруга Кристиан, приехавшая из Германии с гостинцами — несколькими бутылочками немецкого пива. Моя память уроженца Союза тут же взбунтовалась: в роддом с алкоголем?! Это же преступление! Жёнушка спорить не стала. К часу дня санитарка принесла меню на обед. Жена позаботилась обо мне и заказала две порции. Когда же на её робкий вопрос о напитках санитарка невозмутимо перечислила: «Вода, пиво, красное вино», — моя челюсть с грохотом упала на ламинат. Разумеется, бутылочки были маленькими, но сам факт! Жена с победоносной улыбкой взяла себе пиво, мне вручила вино, и мы торжественно чокнулись за наши первые роды.

Они были прекрасны. И сегодня, тридцать шесть лет спустя, я храню самые тёплые воспоминания об этой клинике, о которой потом взахлёб рассказывал друзьям на родине и даже водил их туда на экскурсию.



                РОДЫ 2



Во второй половине июля я полетел на родину. Как обычно, остановился у друзей в крошечной двухкомнатной хрущёвке: маленькая спальня и проходной зал. В спальне почивала мама Марины — О. Г., а мы втроём устроились в зале. Марина с мужем Магой на раскладном диване, а я рядом на матрасе прямо на полу. В девяностые годы это была нормальная картина: страна рушилась в хаосе, я летал челноком, навьюченный баулами с вещами, которые французы отдавали даром, а на родине за ними стояли в очередях.

Стояла адская кавказская жара. Комары звенели над ухом с монотонностью бормашины, Мага упоенно похрапывал, а Марина... Марина была на сносях со вторым ребёнком.

И вот, когда уснуть и так не удавалось, Марина принялась кряхтеть. С каждой минутой звуки становились всё отчётливее и тревожнее. Я сполз со своего матраса и голосом заслуженного профессора акушерства — я ведь всего три месяца назад лично «родил» Александра! — попытался её успокоить хотя бы тем, что она больше не одна в темноте.

Магу мы в расчёт не брали: богатырский храп лишь оттенял эту сюрреалистическую картину. Марина с животом, занявшим практически весь диван; вжатый этим колоссальным животом в стену Мага; и я, умирающий от духоты, пытающийся среди четырёх хозяйских ног пристроить две свои, дабы начать частную акушерскую практику в полевых условиях.

В клинике «Бельведер» экраны вычерчивали графики схваток, напоминая мне университетские ЭВМ, которые мигали гирляндами ламп, чтобы в итоге выдать скромную кривую, которую мы заранее нарисовали в уме. Чтобы отвлечь роженицу, я авторитетно заявил:
— Марина, фундаментом любого родового процесса является чистая математика!

При слове «математика» ужас в её глазах прорезал даже темноту душной комнаты. Перед её внутренним взором мгновенно пронеслось наше студенческое прошлое: как я сидел запертым в женском туалете их авиационного училища и лихорадочно строчил решения задач всей её девичьей группе, у которой на государственном экзамене внезапно приключился приступ коллективного цистита.

Я поспешил её заверить:
— Считать буду я! Твоя задача — дышать ровно на десять счётов.

Вооружившись секундной стрелкой на командирских часах, я принялся замерять интервалы между стонами. Дрыгая ногами, Марина сильно сбивала чистоту эксперимента, но стрелка была неумолима: приступы накатывали с точностью вращения небесных тел. Время пришло.

Я растолкал мужа, витавшего где-то в районе Альфа Центавра (созвездие подошло идеально, так как зарплату он получал в новеньком «Альфа-Банке»), и скомандовал срочную посадку на Землю.

Через двадцать минут такси уже скрипело тормозами у крыльца захудалого блочного роддома, больше напоминавшего тюрьму строгого режима с распахнутыми от зноя окнами. На звонок вышла заспанная дежурная сестричка. Без «здравствуйте» и «до свидания» она утянула Марину внутрь и захлопнула перед нашими носами железную дверь.

Мы с Магой остались топтаться в темноте за оградой. Небо над городом раскололось, и 24 июля хлынул щедрый благодатный летний ливень, омывая наши потные спины и исстрадавшиеся души. Из распахнутого окна на втором этаже неслись истошные крики. Когда раздался первый младенческий плач, я принялся со слезами обнимать Магу, орать поздравления и целовать его мокрое плечо. Но не успели мы перевести дух, как из того же окна с новой силой зазвучал второй крик — и вот тут по тембру я безошибочно признал Марину!

Мой уже до нитки исцелованный и преждевременно осыпанный поздравлениями друг онемел. Мы стояли под струями ливня и смиренно ждали, когда родит настоящая мать — наша подруга и дочь О. Г. При всей любви к человечеству своя Марина была неизмеримо ближе чужой роженицы.

Так, под раскаты грозы, на свет благополучно явилась наша -

                " прекрасная царица Тамара ".



                РОДЫ 3



Шли годы, Александр подрастал. На пополнение семейства взгляды у нас с женой были диаметрально противоположными. В ту пору моя дорогая половина решила просветить меня, горного дикаря, и наглядно показать, что смокинги в Европе надевают только на приёмы, а на отдыхе цивилизованные люди купаются абсолютно нагишом.

Так мы оказались в Кап-д’Агде — мировой столице натуризма. Город произвёл на меня неизгладимое впечатление. Заплатив за входной билет, мы шагнули в зону «абсолютной свободы»: мы были упакованы в одежду с ног до головы, а вокруг бродили сотни совершенно голых граждан. Из одежды на них были только солнцезащитные очки, шляпы и пляжные шлёпанцы. Зато пирсинг и прочие металлические украшения красовались на всех мыслимых и немыслимых частях человеческой анатомии, о назначении которых я раньше даже не догадывался.

Картина натуристов, чинно выбирающих эскимо среди морозильных ларей супермаркета, или обнажённых волейболистов, у которых при прыжках вместе с мячом в воздух взлетало вообще всё, стоила каждого потраченного франка.

Но я вспомнил этот пляж не ради описания нравов Европы. Парадокс в том, что эта шоковая терапия свободой вместо падения рождаемости неожиданно дала обратный демографический всплеск в отдельно взятой семье. В Кап-д’Агде мы загорали в августе, а ровно 13 мая на свет попросился наш Адрианчик.

На этот раз жена почему-то предпочла «Бельведеру» клинику в Дьеппе — там уже лежали её знакомые. Помятуя первый руанский триумф, я был свято уверен в безупречности французской медицины. Как же я заблуждался!

Когда к вечеру 12 мая мы приехали в Дьепп, центральный вход был перекрыт из-за ремонта: вместо парадных дверей зияла железная жалюзийная решётка, закрытая на висячий амбарный замок с палец толщиной. Нам холодно заявили:
— На сегодня приём рожениц окончен. Поздно. Приходите завтра к девяти утра.

Жену всё-таки со скрипом впустили внутрь, вкололи успокоительное, затормозив естественный процесс, а меня выставили на улицу перед запертым амбарным замком. Когда я на ватных ногах добрался до дома и позвонил на родину поделиться новостями, родные всерьёз решили, что у меня белая горячка: как это «роддом закрыт на ночь»?!

Утром к восьми часам я уже караулил жалюзи. Никаких улыбок Бельведера, никакой поэзии. Лязгнула цепь, меня пустили в палату два на два метра, куда закатили жену. Прямо над кроватью в стену была вмонтирована видеокамера с ракурсом строго на родовые пути: дежурная бригада буднично поинтересовалась, не желаем ли мы приобрести фильм о родах. Мы в ужасе отказались.

Жене всадили стимулирующий укол — и бедный наш Адрианчик вылетел на свет со скоростью межконтинентальной баллистической ракеты. Он был пугающе фиолетово-синим и истошно кричал — и мне хотелось орать вместе с ним от злости на этих коновалов, словно набиравшихся практики в провинциальном свинарнике. Я обычно помню лица и обстановку в мельчайших деталях, но в то утро от стресса память намертво стёрла лицо жены: перед глазами стоял только этот крохотный синий комочек. Слава создателю, парень вырос богатырём, но его боевое крещение я не забуду никогда




                РОДЫ 4




Моя слава бывалого акушера гремела среди земляков. И вот однажды университетский товарищ, не доверявший отечественной медицине девяностых годов, обратился ко мне с мольбой: можно ли организовать роды его супруги во Франции?

Я всё устроил, встретил друзей, снял для них квартиру в Руане поближе к проверенному «Бельведеру», и за неделю до срока мы благополучно уложили роженицу в стационар.

В назначенный час меня срочно вызвали в клинику как единственного франкоязычного представителя семьи. Подруга лежала в предродовой палате, укутанная простынёй, и от каждого спазма жалобно требовала перидураль. Я бегал в коридор за дежурной сестрой, переводил, уговаривал, пока наконец анестезиолог не сделал заветный укол. Боль отступила, и умиротворённая подруга сладко задремала, тихо посапывая.

Я остался дежурить на деревянной табуретке без спинки. Через пару часов сидения позвоночник начал крошиться. Положить голову было решительно некуда: с одной стороны кровати вздымался неприступный Эверест гигантского живота, а прямо над ним нависал пышный двухглавый Монблан бюста. Терять было нечего: осторожно сдвинув Монблан чуть в сторону, я аккуратно уложил гудящую голову в образовавшееся Дарьяльское ущелье и мгновенно отключился рядом со своей пациенткой.

Эту умилительную мизансцену мне позже в красках описала хохочущая медсестра, пришедшая будить нас на решающий этап родов.

Финальный аккорд этой эпопеи заслуживает скрижалей. При оформлении свидетельства о рождении в местной мэрии чиновники потребовали официальное подтверждение личности законного отца. Услышав от меня по телефону ультиматум «или лети сам, или пришли официальную бумагу», новоиспечённый отец из Тбилиси взмолился:
— Где я посреди развалившейся страны возьму французскую справку об отцовстве?!

Жена составила грамотный французский текст и продиктовала его по факсу. Через сутки в ответ приполз факс: на бланке собственного кооператива, с реквизитами и виньетками, которым позавидовал бы Юлий Цезарь, красовалось признание отцовства, скреплённое синей круглой печатью коммерческой фирмы и размашистой подписью друга!

Если меня на пороге руанской мэрии не разбил паралич, то только из чувства долга перед беззащитной матерью и младенцем. С лицом античного сенатора, но дрожа каждой жилкой, я положил это юридическое недоразумение на стол чиновницы. Француженка с благоговением изучила геральдику печати кооператива и без единого вопроса выписала гербовое свидетельство о рождении.


Пройдя через подобные тернии, я торжественно дал зарок: на этом моя акушерская карьера официально завершена!





            Т.Джерак